Воспоминания о прошлой весне

Грушка быстро выбежал из ванной и направился в единственную пустую комнату в этой чёртовой квартире. «Чтобы я и ещё раз на вписку… Ни за что!» – крутилось в голове у парня. Что же случилось? Да так, снова разбитое сердце, ничего нового. Грушка хотел оставить в ванной полотенце (его попросила Соня), но выбрал не лучший момент и застал Машу Лиговскую, целующуюся с кем бы вы думали? С Григорием Печориным, с тем самым парнем, который буквально вскружил голову Грушницкому. Почему же он просто не поехал домой? Всё просто: родителям он сказал, что будет завтра, поэтому они свинтили на дачу, а ключи этот оболтус не взял. Грушка открыл форточку и выглянул в неё. Было тихо, прохладно, не то, что на вписке. А главное, тут не было Печорина, «этого проклятого лицемера, который просто играет с чужими чувствами, а по-настоящему любить не умеет и никогда не научится». По щеке потекла слеза, ведь кроме того, что Гриша был «проклятым лицемером», он был ещё и «миловидным красавцем, душой компании и просто отличным другом». «Друг…» Как же это всё ужасно! И на что только он рассчитывал? Печорин постоянно помогал Грушке, с чем бы то ни было: с домашкой, с сестрой*, утешал его в плохие времена, играл ему на гитаре, закутывал в плед холодными вечерами, когда они с друзьями ночевали на природе, навещал его в больнице, мороженое приносил в конце концов… Неужели это всё ничего не значило? Это простая дружеская забота? Или этого всего вообще не было, и Грушницкий всё это себе придумал?.. Нет! Быть не может! Грушка опустился на пол и тихо заплакал. Сердце было готово лопнуть, разлететься на тысячи мелких осколков, которые бы царапали грудную клетку изнутри, а неосторожный вдох – и вовсе попали бы по дыхательным путям в лёгкие, перекрыв доступ к кислороду. Грушка тогда начнёт кашлять кровью и кусочками стекла, медленно растекаясь по полу, словно разлитый кофе, так же постепенно остывая. А сердце хотелось поберечь. Хоть и будучи в синяках и шрамах, оно ещё билось, выстукивая мелодию любви и надежды, как музыкальная шкатулка. Но ведь завод всякой шкатулки рано или поздно закончится, и не будет уже слышно той мелодии, которая прежде заполняла всю грудную клетку, согревая душу. И завод этот постепенно кончался. Неужто насовсем замолчит эта мелодия? Ну, тут по человеку смотреть нужно. У кого-то где кончается одна мелодия, начинается другая. А кто-то предпочитает отставить этот старый, изношенный механизм подальше в шкаф и больше не вспоминать. Лишь изредка, когда душа уже совсем замёрзнет, шкатулку можно достать и повернуть её ручку несколько раз, чтобы погреться. И Грушка как раз был вторым. Вряд ли теперь он сможет кому-то доверится. А может, загубит душу окончательно, чтобы не болела. За дверью послышался знакомый голос: «Заткнись и не выёбывайся!» И в комнату вошли…