Лисьи огни

"Пусть чувство мое – не лисица, И пусть ты не гроздь винограда, Таясь от нескромного взгляда, Украсть тебя сердце стремится". Отрывок из хокку "Проделки лисы" Симадзаки Харуки.

Сакуса плотно закрывает крышку заварочного чайника и ставит локти на белую – он морщится, подмечая круглые чайные пятна, оставшиеся, очевидно, после того, кто побывал в этой комнате до него – стойку, опираясь. Он понятия не имеет, что вообще забыл сегодня в конторе. Мог бы сидеть дома, в блаженной тишине своей просторной квартиры с кондиционером и настоящим молочным улуном. Но дёрнул же черт (Яку-сан, если быть конкретнее) сунуться за пределы этого рая! В духоту офиса! Пить мерзкий дешевый чёрный чай! Отвратительно. — Оми-кун, вот так на! Ах да, ещё здесь приходится взаимодействовать с людьми. Причём людьми, по большей части, обладающими айкью ниже восьмидесяти и удивительным нахальством. — Не думал, что встречу тебя здесь сегодня, — раздаётся над ухом звонкий голос, и на поверхность рядом приземляется локоть одного из как раз-таки вышеупомянутых представителей местного контингента. — Какими судьбами? — Вероятно, не подразумевающими никаких взаимодействий с тобой, Мия. Ацуму даже не делает вид, что обижен – только улыбается в своей нелепой манере. Если бы Сакуса не знал, как этот парень оказался в Бюро и за какие заслуги его ценит начальство, он в жизни бы не снизошел до общения с ним. Ну, как сказать, общения… Вынужденного контакта. В конце концов, они оба охотники-профессионалы. Хотя Ацуму с виду смахивает, разве что, на какого-нибудь из айдолов, которых иногда приглашают выступать на корпоративах. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты жуткий грубиян, Оми? — Да, — спокойно отвечает Сакуса и проверяет, заварился ли чай, чуть взболтнув чайничек, — в юности я выслушивал нечто в таком духе от бабушки, стоило мне только открыть рот. Теперь её сменил на посту парень твоего брата. Ацуму закатывает глаза. — Сунарин и Осаму друг друга стоят, — бормочет он, внимательно наблюдая за тем, как Сакуса наливает себе чай, придерживая крышку чайника. — Оба как те самые раздражающие родственники, которых не зовут ни на какие семейные мероприятия, а они всё равно приезжают и глумятся над всеми, пока сметают ужин со стола. Сакуса не реагирует на его жалобы, продолжая свои манипуляции с чайником, поэтому Ацуму ненадолго замолкает. Сакуса не смотрит на него, но чувствует, как покалывает кончики пальцев от чужого пристального взгляда. Впрочем, возможно, дело в обжигающем сквозь пластик стаканчика кипятке. — И всё-таки, — тянет Ацуму, и в его интонациях слышатся знакомые упрямые нотки, — разве у тебя сегодня не выходной? — Верно, — Сакуса делает глоток и морщится – хуже может быть только кофе из аппаратов. — Тогда… — Яку просил приехать. Сказал, у него есть ко мне предложение. Мимо комнаты проносится кто-то с рыжим шухером на голове. Сакуса провожает взглядом промелькнувшего в дверном проёме Хинату и слышит хмык Ацуму. Тот запускает пальцы в выжженные краской светлые волосы и косится на Сакусу. — Забавно, — он ещё раз хмыкает, — мне Яку сказал то же самое. Охо, кажется, у нас намечается совместная миссия! Сакуса, поднесший в этот момент стаканчик к губам, презрительно фыркает и обжигается (Бокуто бы сейчас посмеялся, мол, мгновенная карма). — Твои родители случайно не лимоны? О нет. — Мия, даже не начинай. — Тогда почему у тебя такое кислое лицо? — Мия благосклонно не начинает, но заканчивает. Помогите. — Разве это не замечательная новость, Оми? — снова расплывается в этой своей издевательско-дружелюбной улыбке Ацуму. — Да брось, когда мы с тобой в последний раз работали вместе? К сожалению, воспоминания о том деле до сих пор слишком живы в памяти Сакусы. Именно тогда он поклялся, что больше ни за что не подпишется на миссию а) во время Хякки яко, б) в компании братьев Мия. — В семнадцатом году, — любезно напоминает, выуживая из кармана пачку влажных салфеток, беря одну и педантично стирая со стойки засохшие пятна, — мне тогда дзёрогумо чуть ногу не отожрала. — Все мы бывали на волосок от гибели – издержки профессии, — невозмутимо отбривает Ацуму. Сакуса вновь предпочитает промолчать. Надежда, что Яку-самый-пунктуальный-босс-на-свете-Мориске изволил-таки явиться в офис, еще теплится у него в душе, поэтому он просто двигается на выход из комнаты, на ходу закидывая грязную салфетку вместе с уже пустым стаканчиком в мусорную урну. То, что до чертиков дотошный, в отличие от своего брата, бесконечное ему за это уважение, Ацуму невесомым шагом следует за ним, вполне себе предсказуемо. У двери кабинета Яку они обнаруживают Хинату. — О, Шоё-кун! — громко приветствует его Ацуму, Сакуса сдержанно кивает; сам Шоё при виде старших коллег лучезарно улыбается. — Ты чего здесь? — А, — парнишка рассеянно приглаживает волосы на затылке, — меня Яку-сан позвал. То есть, позвонил сегодня утром. Дело есть. Сакуса переглядывается с Ацуму. Любопытно. — Почему не заходишь? — спрашивает Сакуса, подходя ближе к двери. — Закрыто? Боги, если он всё ещё не приехал… — Нет, не в этом дело, — Хината нервно хихикает. — Кажется, просто есть один неулаженный момент. Ровно в этот момент пресловутая дверь распахивается настежь, и практически под ноги всей троице вываливается Лев. Из точки, на которой стоит Сакуса, открывается отличный обзор на рабочий стол Яку и, собственно, самого Яку, который не скупится на оскорбления разной степени бешенства и абсурдности. Физиономия у него красная и перекошенная. Хината сбоку, кажется, перестаёт дышать: он в Бюро всего лишь полгода, к таким сценам ещё не успел привыкнуть. — Чтоб я тебя, пока с этим не разберёшься, не видел тут больше! Слышишь меня, ебантея ты кусок? Лев, не предпринимая попыток подняться на ноги – ему так, очевидно, гораздо проще смотреть на Яку, нежели сильно сверху вниз, – обиженно кричит в ответ: — А Вы меня и так особо не видите! У Вас шея болит, и Вы голову задирать не хотите! Сакуса с Ацуму синхронно усмехаются. Такое себе позволить могут лишь двое в конторе: Куроо (из привилегий самого отбитого и приближенного) и вот Лев (он то ли натурально тупой, то ли без малейшего намёка на инстинкт самосохранения). — Ты че, не ферштейн? — рычит Яку, явно борясь с порывом перемахнуть через стол и навалять Хайбе. — Кыш отсюда, пока я тебе почки не отбил и на Итыгран к Ушиджиме не отправил! — Лежачих не бьют, Яку-сан! Вообще, это могло бы продолжаться вечно – для любого другого охотника или искателя нечто подобное было бы исключительно унизительным, но в случае Льва это, скорее, обычное явление и символ искренней любви. Но Сакуса сюда не за семейными драмами пришёл, поэтому он без зазрения совести перешагивает через Льва (ему всё равно некуда уже расти) и проходит вглубь кабинета. Ацуму и Шоё растянувшегося на полу парня обходят с двух сторон. — Шпала опять что-то натворил? — интересуется Ацуму, едва Хината закрывает дверь. Яку вздыхает, хватается за переносицу и откидывается на спинку своего кресла, успокаиваясь. — Он не послушал меня, когда я сказал ему, что защитные татуировки следует делать только у проверенных мастеров, с которыми сотрудничает контора. В итоге, какой-то урод на Роппонги набил ему вместо славянского коловрата фашистскую свастику на всё предплечье. В голосе Яку сквозит такая бесконечная, концентрированная усталость, что Сакуса изо всех сил прикусывает губу, чтобы не рассмеяться. Ацуму, к несчастью, подобной проницательностью никогда не отличался. Если бы Яку был Суперменом, то Мия бы уже валялся замертво, павший от его лазерного зрения. Но Яку всего лишь мужчина ростом с восьмиклассницу, так что этот хохочущий придурок в относительной безопасности. Сакуса кашляет в кулак – и поздно вспоминает, что забыл надеть маску после того, как допил чай. — Так для чего мы все здесь собрались? Нехорошо, так-то, обижать братьев наших меньших.

***

Итак. Спустя сутки Сакуса сидит в эконом-классе самолёта, летящего на Хоккайдо, с переменным успехом игнорирует запах выданных на обед роллов и каких-то булок и слышит грохочущие в наушниках сидящего справа от него Ацуму биты. Спасибо, боги, что это не американский рэп. — Хэй, Оми, ты ведь не будешь есть свою порцию, верно? — и Сакуса брезгливо двигает упаковку в сторону Ацуму одним пальцем. Яку отправил их троих, вместе с Хинатой, на Хоккайдо отлавливать местную гадость, что живёт в водах реки Гин и, судя по поступившим жалобам, жрёт любителей искупнуться да порыбачить. Сакуса с Ацуму делают вывод, что это проделки каппы и дело не окажется сверхсложным. Непонятно даже, зачем было отправлять с ними ещё и Хинату – впрочем, наверное, опыта ради. В гостинице Сакусе нравится гораздо больше, чем в самолёте. Старушка-хозяйка кажется очень милой дамой и чем-то напоминает того парня Коноху из искателей, в номере пахнет чистотой, а ещё здесь есть тонкие стены-перегородки, разделяющие помещение на отдельные комнатки. Сакуса с трудом давит в себе желание упасть в объятия снежно-белых простынь. — Жаль, что мы не можем задержаться здесь дольше, чем на три дня, — разочарованно тянет Ацуму, открывая одно из окон и высовываясь наружу по пояс. Где-то из своего угла согласно мычит Хината. — Наша работа вообще не подразумевает отдых в классическом смысле этого слова, — говорит Сакуса; он и сам понимает, что звучит ужасно по-снобски. — Что запрещает нам наслаждаться пейзажами родной Японии и принимать дары природы? — возражает Ацуму. Лёгкий, ласковый ветер треплет его сухие волосы, солнечные лучи заливают лицо мягким светом, сглаживая острые углы. Сакуса бессовестно пользуется тем, что глаза Мии закрыты, и, встав рядом, рассматривает его. Всё такой же бесячий и наглый. А ещё, как ни крути, красивый. Сакуса не слепой идиот, чтобы отрицать, что близнецы, безусловно, даже на первый взгляд, брошенный вскользь, симпатичные. Более того, Сакуса не настолько идиот, чтобы не видеть между ними довольно четких различий. Осаму похож на открытую книгу со своим вечно спокойным выражением лица и умными серыми глазами; никаких лишних теней, чуть снисходительная улыбка уголком губ – ровное пламя свечи. Вместе с хитрой мордашкой Суны они смотрятся органично, взаимодополняюще. У Ацуму в подвижных чертах лица прячется что-то тёмное, опасное. Этими своими сотнями масок, неприкрытой яркостью и подрагивающим на дне зрачков вызовом он напоминает готовящуюся к броску змею, беспощадный и неконтролируемый лесной пожар. Ацуму будто всегда готов к битве, будто сам на неё зазывает. Глядя на Ацуму, его невольно хочется разгадать. Сакуса кривит губы, когда Ацуму резко поворачивается к нему и застаёт его за этим незамысловатым занятием. — Любуешься, Оми-кун? — насмешливо. — Видом из окна, — парирует Сакуса, действительно переводя взгляд на раскинувшуюся вокруг гостиницы зелень. Где-то в глубине леса тянется лентой река, а в ней поджидает новую жертву каппа. Хината, до сего момента пыхтящий над своей сумкой и её содержимым, вдруг принимается насвистывать какую-то смутно знакомую мелодию, и Сакуса тут же напрягается. — Не свисти, пожалуйста, — просит он спешно. — Извините, Оми-сан, — дурацкое прозвище вросло в лексикон каждого в конторе, — хочется тишины после аэропорта и такси? Сакуса немного медлит с ответом. — И это тоже. — А в чем изначальная причина? — любопытствует Ацуму и хрустит шеей; Сакуса на долю секунды залипает на татуировку в виде знака атлантов. — Я… суеверный, — нехотя признаётся Сакуса и, прежде чем Ацуму успевает что-либо сказать, поясняет: — Я просто справедливо считаю, что любые суеверия не возникают из ниоткуда. У всего должна быть какая-то почва. — Не паникуй, Оми, мы с Шоё-куном не осуждаем тебя за твою в очередной раз проявившую себя педантичность, — Ацуму щурится. — А что за примета? Хината роняет на пол что-то увесистое и вскрикивает. Сакуса в самом деле рад, что он здесь, с ними – наедине с Ацуму было бы малость сложновато. Его лукавство и непосредственность напрягают. Сакуса не очень переваривает людей, которые строят из себя клоунов, однако в следующее мгновение могут перерезать тебе сонную артерию (привет Куроо, Бокуто, Ойкаве и вот, получается, Ацуму). — Свист привлекает воров. И змей. Ацуму сокрушенно качает головой. — Неужели к нам в дверь сейчас постучится Дайшо-кун? Хината занят и не смеётся. Сакуса думает, что это не лучший пример иронии. Тоже не смеётся. У них с Дайшо весьма натянутые отношения. — Предлагаю по очереди принять душ и, допустим, в, — он быстро мажет взглядом по часам на стене, — пять выдвинуться на разведку. Быстрее выясним, точно ли за исчезновениями стоит каппа – быстрее разберёмся с ним сегодня-завтра и после сможем и впрямь отдохнуть денёк. Предложение не встречает несогласия. Сакуса первым отправляется в ванную.

***

— Я есть хочу. Ну, думает Сакуса, приплыли. — Разве не ты слопал в самолёте аж две порции? — ворчливо напоминает он, не соизволив обернуться; смотреть себе под ноги, чтобы не пиздякнуться лицом в грязь, гораздо важнее. — Я, — почти гордо заявляет Ацуму и тут же грустно добавляет: — Но с тех пор прошло почти три часа. Я успел проголодаться, фу, говорю, совсем как Саму, — судя по звукам, то есть раздавшемуся чуть ближе к Сакусе хрусту веток и сдавленному "ох", он подходит к Хинате и опускает тяжёлую ладонь на чужое плечо. — Что насчёт тебя, Шоё-кун? Тот бодрым голосом заверяет, кажется, больше идущего впереди Сакусу, чем самого Ацуму, в том, что он сыт, как удав, и готов к труду и обороне. В его интонациях слышится явное "я бы не отказался от парочки онигири на дорожку, но слово сенпая – закон". — Поедите на ужине, когда вернёмся, — бросает Сакуса, изучая местность. Зелень леса будто бы абсолютно безобидна. Всё как положено: с разных сторон доносится пение птиц (каких-нибудь дятлов или сорокопутов, Сакуса не силён в орнитологии), мирно шелестит листва, изредка проносятся мимо маленькими кометами жужжащие – Сакусу передёргивает – насекомые. Обычного человека обстановка бы очень располагала к пикнику и веселому времяпровождению на лоне природы, но к Сакусе Киёми это не относится. Ему не терпится вернуться в каменные джунгли Токио. В свою изолированную от шумного и грязного внешнего мира квартиру. Убежденность Сакусы в том, что ему здесь не нравится, подкрепляет факт, что у него на ровном месте рвётся шнурок. — Хэй, Оми, лучше тебе тут не падать, — Ацуму ловит его за локоть, быстро оказываясь рядом, когда Сакуса спотыкается. Хочется огрызнуться, но Ацуму ему, по-хорошему, помог, так что Сакуса обходится да-что-ты-говоришь-взглядом и присаживается на корточки, чтобы посмотреть, можно ли что-то сделать со шнурком. Внезапно оказавшимся обветшавшим шнурком купленных всего пару месяцев назад мартинсов. Сакуса переводит взгляд со своей обуви на удобные кроссовки Ацуму и потрёпанные кеды Хинаты и ловит себя на мысли, что ему стоит пересмотреть свои приоритеты. — Плохая примета, — хладнокровно объявляет он, затягивая остатки шнурка и поднимаясь, и хмурится. — К неприятностям? — Сакуса кивает на вопрос Хинаты. Ацуму всем своим видом показывает, что ему нет дела до глупых суеверий: складывает руки на груди и демонстративно фыркает. — Не накручивайте. Такими темпами можно в чем угодно найти плохой знак. Мы заселились в девятый номер в гостинице, хочешь сказать, Оми, нам ждать беды из-за этого? Об этом Сакуса как-то не подумал. Он хмурится ещё больше и упрямо поджимает губы. Ацуму принимает вид человека, выигравшего серьезный спор, хотя они даже не начинали ссориться. Ладно. Сакуса просто будет осторожнее. Всё будет хорошо. — А утверждал, что не осуждаешь меня, — с едва слышной ноткой претензии говорит Сакуса, проходя мимо Ацуму и сдерживаясь от детского порыва задеть его плечом. До реки доходят в тишине, хотя Ацуму и порывается пару раз посвистеть, но сразу же обламывает сам себя. У Хинаты в кармане клацают ключи от номера и клинок, а ещё он, кряхтя, прёт на своём горбу очередную сумку из внушительного арсенала, содержимое которой – тайна, покрытая мраком. Вода мутновато-серая, но достаточно чистая, чтобы сквозь толщу всё же было видно подводные камни. Течение неожиданно бурное, и у Сакусы слегка закладывает уши. — Придётся пройтись вдоль берега. Каппа обычно утаскивает детей, играющих на берегу, но здесь нет спуска к воде. — В поступившем в контору сообщении говорилось о случаях пропажи и смерти людей, — вздергивает бровь Ацуму. Сакуса награждает его таким взглядом, какого когда-то удостаивались его одноклассники в старшей школе, которые звали его Джоном Сноу из-за чёрных кудрей. — А что, дети теперь не люди? — Попахивает эйджизмом, Ацуму-сан, — неодобрительно цокает языком Хината. — Я имею в виду, — Ацуму раздраженно выдыхает сквозь стиснутые зубы, — что каппа топит и пьёт кровь детей, и редко осмеливается нападать на взрослых. Знает, что с ним может довольно легко расправиться и обычный человек, не говоря уже об охотниках. Тогда почему в Гине за последние пару месяцев было найдено около двух десятков обескровленных трупов взрослых людей? И ещё семерых вынесло на берег. Про полсотни детишек вообще молчу. Стоит отдать Ацуму должное, он задал правильный вопрос. Каппа – жёлто-зелёное существо с телом черепахи и головой обезьяны – выглядит скорее смешно, чем страшно. Опасен он, по большей части, для маленьких детей: несмотря на агрессивное поведение, он довольно слаб, особенно на суше. У каппы на макушке есть ямка с водой, которая придаёт ему силы, и если сделать так, что этот Священный Грааль опустеет, монстр становится совершенно беспомощным. Плёвое дело. Но тогда откуда столько жертв? У Сакусы ещё ни разу не было на слуху случаев, когда каппа представлял из себя серьёзную проблему. Ну, всё бывает в первый раз. — Долгий какой-то у тебя мыслительный процесс, Оми, — язвительно подмечает Ацуму. "Художника легко обидеть", Сакуса пожимает плечами и пропускает колкость мимо ушей. — Ты прав, — и он без понятия, кто из них троих удивлён его словам в большей степени. — Здесь что-то нечисто. Возможно, мы имеем дело и не с каппой вовсе. — Может, это нингё? — предполагает Хината. Ацуму качает головой. — Нингё водятся в морях. И, насколько я знаю, они не жрут людей. Когда-то давно было совсем наоборот – считалось, что их мясо может сделать человека бессмертным. Но, как выяснилось, такая экзотика способствует только несчастьям и несварению желудка. Сакуса подносит руку с часами к глазам – надо бы провериться на близорукость, охотник с плохим зрением легко может стать мертвым охотником – и обнаруживает, что на одну только дорогу до этой несчастной реки они потратили почти час. Надо двигаться дальше. — Предлагаю разделиться, чтобы не терять время. Я пойду по правому берегу, а вы, Хината, Мия, перейдите на другую сторону вон по тем камням, благо, русло неширокое, — Сакуса стойким оловянным солдатиком выдерживает возмущённый взгляд Ацуму. — Не надо так на меня таращиться, Мия. Кто-то должен быть с Хинатой, а тебе работа в паре даётся многим лучше, чем мне. Фраза "к тому же, мой опыт работы больше, чем твой" остаётся невысказанной, ведь Ацуму бы обязательно взвился на это ужом, мол, два месяца твоей форы – это буквально беготня хвостиком за наставником. — Хорошо, — Ацуму в кои-то веки покорно склоняет голову вбок. — Будьте осторожны, Оми-сан! — сверкает глазами Хината и вприпрыжку следует за уже отчалившим к переходу через реку сенпаем. Сакуса находит спуск к реке через примерно пятьдесят метров. Он старается идти быстрым шагом, не задерживаясь у кромки воды долго на одном месте. Если он наклонится, каппе не составит никакого труда выскочить перед ним и утянуть его на свою территорию. Там драться с тварью будет в разы сложнее, нежели на суше. Признаться честно, Сакуса не особо представляет, что именно он пытается найти. Вещи жертв? Скрывающуюся среди волн морду каппы? Живописно распластанный на булыжнике труп? Он кожей чувствует прожигающий его даже с такого приличного расстояния взгляд Ацуму. Река течёт под шорох ветра и шум ветвей. Она не качает кораблей и не режет плечом волну океана, но есть в ней что-то первозданное. Гин притягивает омутом старины, взирает тысячами глазниц, многое видавших на своём веку. Сакуса почтителен к тому, что могущественнее его. Он замирает, напряжённо вглядываясь в текучее серебро. Монстр выпрыгивает из ниоткуда гигантской склизкой лягушкой, но Сакуса не был бы охотником, если бы не был всегда готов к такому сценарию. Он молниеносно выбрасывает вперёд руку, и каппа в прыжке напарывается на нож. Что ж, это было достаточно просто. Сакуса скидывает с острия неподвижное тело. Нож с хлюпаньем выходит из плоти, не скрытой под панцирем, Сакуса брезгливо осматривает уродливое создание – очевидно, мертвое. — Мия! — кричит он, уверенный, что шумный поток оставил его короткую схватку незамеченной для коллег, но Мия, как ни странно, всё так же приклеен к нему глазами. — С этим покончено! Нужно проверить, вдруг у него родня имеется! Ацуму показывает пальцами "окей" и окликает Хинату. Сакуса ещё раз с отвращением косится на тушу у себя под ногами и подходит к воде, чтобы смыть кровь с лезвия. ...а в следующее мгновение он уже цепляется пальцами за рыхлую глинистую землю, в то время как что-то настойчиво тянет его за ногу прямо в холодные воды реки Гин. Ну твою-то мать. Сакуса оглядывается: ни черта не видно, но хватка на ноге просто титаническая. Неплохо бы дотянуться до выпавшего из рук ножа, да руки – какая досада – заняты. Он предпринимает попытку отбиться, но лягает ногой только поток воды. В мозгу зажигается что-то отдалённо похожее на панику и стыд. Это будет весьма бездарная смерть для охотника, пережившего экспедицию на острова Гайола и изгнание духа местного колдуна из того столетия. — Блять, Оми! Сильные руки хватают его за запястья и дёргают на себя. Сакуса чувствует, как нога выскальзывает из ботинка – левого, того самого, на котором оборвался треклятый шнурок, – и падает на берег, невольно хватаясь за чужие штаны и также невольно подмечая – карго, милитари, чёрные с бордовым. Раньше у него не было возможности оценить, насколько у Ацуму крепкие бёдра. — "Кто-то должен быть с Хинатой", говорил он! — рявкает Мия, заставляя Сакусу прийти в себя и подскочить. — Да тебя самого на секунду оставить нельзя, спесивый идиот! — Мой брат говорил так же, — проходняком кается Сакуса. О том, что Каёши вот уже много лет лежит, проклятый, в коме, он разумно не распространяется. — О да, иногда забываю, что я старший в нашем тандеме. Позади раздаётся всплеск. Сакуса оборачивается и видит торчащую из воды голову с пренеприятнейше оскаленной пастью. Сукин сын. А за ним ещё один. Так вот оно что. — Да у них тут настоящая тусовка любителей человечинки! — присвистывает Ацуму. — Простите, уважаемые, а доктор Лектер тоже здесь или опаздывает на вечеринку? — Не паясничай, — Сакуса отходит подальше от водной полосы и подбирает с мокрого песчаника свой оброненный нож. Кажется, придётся снова заходить в воду и вытаскивать этих гадов буквально на себе, чтобы перебить на земле. К счастью, с ним Ацуму (Сакуса не думал, что скажет нечто из этого разряда, будучи не под дулом пистолета), и расправиться с парочкой недоразвитых монстров будет значительно легче. У Сакусы остался лишь один малость волнующий его вопрос: где Хината? И почему он… — Оми? — Ацуму слабо пихает его рукояткой своего ножа в бок. — Мия? — Ты видишь то же, что и я? — В плане? — Сакусу подбешивает их "взаимовопросительный" стиль разговора. — Если ты о тех двух каппах, которые пару минут назад пытались утащить меня под воду, то… — Нет, — глаза у Ацуму идеально круглые, — я об этом, — он указывает Сакусе за спину кивком головы. Хината, всё ещё по ту сторону реки, держит в руках огромную снайперскую винтовку с такой непосредственной деловитостью, будто это игрушечный автомат, и чётко, как по линейке, расстреливает из неё речных чудищ. Сакуса уважительно выгибает бровь. Серебристая поверхность воды окрашивается алым, вместо двух тел всплывает аж три – но всё это сносится течением. Сакуса, зная, что тварей даже после смерти не следует оставлять в родной среде, бросается вслед за уплывающими дохлыми каппами. Их нужно вытащить на траву и сжечь. Ацуму, естественно, бежит позади. Сакуса думает, что от такой надежной тени он бы не отказался.

***

— Ну ты и дал стране угля, Шоё! — гудит Ацуму, когда все трое, отмытые и с чувством выполненного долга, сидят в гостинице и уплетают кацудон старушки-хозяйки. — Небось, Бокуто научил так ловко из снайперки стрелять! Парень кладёт в рот кусок свинины и довольно жмурится. — Эти твари чуть не сожрали Оми-сана, — Сакуса делает ой-можно-подумать-лицо, — да и я не хотел быть бесполезным. Вы так быстро очутились на том берегу, Ацуму-сан, я даже моргнуть не успел! Как Вы это сделали? Сакуса исподтишка стреляет в того глазами. Ему тоже интересно, как Мия умудрился оказаться перед ним за считанные секунды. Вернуться обратно по тем камням с такой скоростью или перепрыгнуть реку попросту невозможно. Если только ты не Эдвард Каллен, а Ацуму Мия явно им не был. Охотник топит взгляд в своей тарелке, лицо у него потрясающе гладкое, с отшлифованным "да само как-то получилось". Затем он дёргает уголком рта в подобии озорной улыбки. — Не знаю, если честно. Я просто увидел, как Оми уходит под воду, и рванул на подмогу. На адреналине, наверное. После этого он ловко переводит тему на планы на завтра – в конце концов, Яку необязательно знать, что они справились с заданием в первый же день. Хината послушно клюёт на предложение выбраться из деревушки в Саппоро или посетить национальный парк Сирэтоко. Пока они с Ацуму фонтанируют идеями, Сакуса, не разделяя общего энтузиазма и, в принципе, желая лишь простого человеческого вселенского покоя, продолжает размышлять о произошедшем. Ацуму о чем-то молчит. И Сакуса почему-то уверен, что это связано с извечной борьбой чёрного и белого на его лице. Уже глубокой ночью, когда на небо выкатывается лунная долька, лес за окном расправляет своё туманное одеяло и укрывается им до утра, цикады напевают что-то меланхоличное, а Шоё умильно похрапывает в своей постели, Сакуса не может заснуть. Он встаёт и лезет в свою сумку, оправдывая себя тем, что ему необходимо достать запасную обувь на замену почившим мартинсам. — Я твою вырвиглазно-неоновую сумку вижу аж сквозь стенку, — сообщают бесцеремонным шёпотом Ацуму откуда-то сбоку. — Вау, а кровать ты когда успел повернуть? Спать головой на север ты тоже боишься? Сакуса медленно поднимает голову – он ожидал, что Ацуму выкинет что-то из этой оперы. Экстравагантный видок – Ацуму, по всей видимости, привык спать в одних пижамных штанах, и теперь демонстрирует свой загорелый подтянутый торс, – его тоже не удивляет. У Сакусы тоже шесть кубиков имеются, знаете ли. — И кто из нас после этого беспардонный, Мия? — Ты, — мгновенно реагирует тот, лениво привалившись к резному шкафу в углу комнаты. — Я всю жизнь провёл бок о бок с братом-близнецом, отсутствие совести – мой способ выживания. А вот ты, Оми, весь такой идеальный, ну прямо режешь глаза людям своим единственным изъяном. "Единственным изъяном"? Сакуса тихонько усмехается себе под нос. — Тогда носи солнечные очки, как Ойкава, и ничего лишнего впредь светить не будет. — А мне, может быть, даже нравится. Сакуса резко выпрямляется, Ацуму делает несколько шагов и плюхается на его кровать. У Сакусы почему-то и мысли не возникает столкнуть его на пол, хотя будь на месте Ацуму Хината, он бы сделал это, не задумываясь ни на миг. Перспектива посидеть вот так и послушать музыку ночи в Хоккайдо, конечно, очень и очень неплохая, однако Сакусе, перфекционисту до мозга костей даже касаемо собственных мыслей, не даёт покоя один момент. — Ты не мог так быстро оказаться рядом, — он сосредоточенно смотрит на Ацуму, чьи зрачки вдруг схлопываются до размеров игольного ушка. Парень вздыхает, и напускная непринуждённость стекает с его лица потёками сахарной глазури. Чернильные тени заостряют скулы, линию челюсти, спинку носа. — Не успокоишься, пока не вытащишь всю правду, верно? — спрашивает, очевидно, не нуждаясь в ответе. — Не знаю, что за страшную правду из тебя нужно тянуть клещами, но да. Я хочу знать и, полагаю, имею на это право. Ацуму не выглядит как человек, которого вынуждают доставать скелеты из шкафа. Нет в его чертах ни страха, ни застарелой боли, ни мольбы. Лишь холодная решимость мерцает в золоте радужек. — Я знаю, что в этом нет ничего ужасного и постыдного, но даже такая мелочь может обеспечить мне сначала увольнение, а затем путёвку в один конец. И Осаму тоже, — во взгляде его мелькает что-то похожее на угрозу, тут же исчезая. — Я знаю, что по неписаным законам охотников любую сверхъестественную тварь, даже если она выглядит и ведёт себя, как человек, следует убить. Убей и останься жив – главный наш постулат. Он замолкает, и Сакуса терпеливо ждёт. Хината особенно громко вздыхает во сне. — Но за историю одного только нашего, токийского, Бюро за последние лет тридцать было уже два случая, нарушивших эту политику, — Дайшо и тот леннан-ши из Ирландии, которого приволок Бокуто, Акааши, кивает самому себе Сакуса. — Они живые доказательства тому, что не все монстры – монстры. Что всё зависит от собственного выбора и русла, в которое направлены сверхсилы. Главное, не причинять вреда людям. Ацуму опять выдерживает паузу. Сакуса смутно осознаёт, к чему он ведёт, и пока что не может идентифицировать поднявшуюся в груди волну ощущений как какое-то конкретное чувство. — Я всё это знаю, — Сакуса старается вырезать из своей речи унылую чопорность, — но не очень понимаю, что ты хочешь до меня донести. — Один из моих предков, — с ходу прилетает от Ацуму что-то менее замысловатое, — пра-пра-пра, живший в начале девятнадцатого века, женился на кицунэ. Рыжей, красивой девушке, не отходившей от него ни на шаг. Он заметил, что её тень имеет очертания лисы только уже после того, как женился на ней, а она родила ребёнка. Но так сильно любил её, что не смог прогнать, пусть и умер вскоре от истощения жизненных сил, — Ацуму гордо поднимает подбородок. — Лисья кровь смешалась с человеческой. Нам с Осаму этот генетический микс достался от матери. Сакусе кажется, что весь мир вокруг перестаёт петь, трещать и дышать. Оглушительная тишина стучит у него в висках. Сердце машинально сбивается на ломаный ритм. Он знает, что любые перевёртыши – убийцы. Ацуму внимательно следит за изменениями на лице Сакусы, пока он переваривает информацию. Но Сакуса, во-первых, хорош в сокрытии спектра своих эмоций, во-вторых, чувствует разгорающийся в душе благоговейный трепет. Пугливое восхищение. Благодарность. Не осуждение, ужас или желание достать кольт. О, как безалаберно с его стороны. — С крошечным процентом монструозных генов мне передались скорость, острота зрения и сверхинтуиция. Осаму не досталось ничего, кроме, пожалуй, силы, но это от отца-спортсмена, — рассказывает Ацуму, вопреки своему фасаду бесстрастности цепляя пальцы в замок в нервном жесте. — Мы не умеем вселяться в людей, околдовывать их, у нас нет животной формы. Я ни разу за всю жизнь не воспользовался своими способностями во вред окружающим. Это… Это как дар от природы. Рождаются ведь порой гении с исключительным музыкальным слухом? Я, знаешь, предпочитаю считать себя кем-то таким же. Просто одаренным. Не монстром. Сакуса поводит плечом, не зная, какие слова подобрать к ситуации. То, что он сейчас услышал – не секрет из серии с кем Сена-чан переспала на выпускном. Это тайна. Тайна, касающаяся не только Ацуму, но и его брата. Тайна, оставшаяся скрытой даже от Бюро. И эту самую тайну Мия Ацуму доверил ему, Сакусе Киёми, во втором часу ночи, пока они окружены белизной гостиничной комнаты на славном острове Хоккайдо. — Ты не монстр. Браво, Киёми. Истинный инженер человеческих душ во всей красе. — Я знаю, — Ацуму не меняется в лице. — Я не заливаю тебе о проблемах с принятием себя, самоидентификацией и всем прочим по списку, вовсе нет. Не мой диагноз, от такого не страдаю. Это моя сущность, которую я не выбирал, чего мне стыдиться? Я всего-навсего отвечаю на твой вопрос и, не знаю… Делюсь сокровенным? Проявляю свою расположенность? Сакуса душит на корню предательский росток подозрения в глубине души, и позволяет себе расслабиться. Должен же быть хоть кто-то, перед кем можно убрать с забора колючую проволоку и отключить пущенный по ней ток. Он, сомневаясь, тянется рукой и накрывает ладонь Ацуму своей; кожа у него на удивление гладкая, мягкая, с редкими струпьями от царапин. — Я обещаю, что никому не скажу. Ацуму разом выдаёт огромную порцию облегчения: в его черты возвращается живость, в глаза, которые он по-лисьи щурит, – тепло. Он тихо смеётся и перехватывает чужую руку. Сакуса впервые думает, что у него красивый смех (особенно если сравнивать с гиеньим хохотом Куроо, бр-р). — У тебя просто нет друзей, Оми. Сакуса морщится. Он берет свои слова обратно, в этом буллере нет ничего благородного. — Прости. Спасибо, — вновь несколько мрачнеет Ацуму. — Это действительно важно для нас с Осаму, — Сакуса буквально слышит звенящую в его голосе искренность. — Кроме тебя, знает только Ринтаро. И ни единой души больше. Признание. Сакуса, сам того не подозревая, вошёл в круг избранных. То, что, казалось бы, эгоистичный хмырь Мия Ацуму признал его особенным для себя, странным образом грело изнутри. Сакуса не мог толком описать это чувство. Вспыхнуло ли что-то между ними? Или это всего лишь иллюзия, вызванная случайной близостью, выпрошенным откровением? — И что это значит, Ацуму? Короткое, обжигающее прикосновение сухих губ к костяшкам. — Это значит – завтра мы с тобой и Шоё-куном идём, как любая приличная семья туристов, в парк Одори, Киёми. А дальше – как карты лягут. И давай без предрассудков. Моё чутьё сильнее всяких суеверий.