Лисьи огни

Золотая лиса на лесной шелковистой поляне замерла, словно воск, только веки неслышно дрожат. На дороге безлюдно. Лису беспокоить не станем, не спугни, так нельзя, не смотри по бокам и назад.

Уж кто, как не Ацуму с его сверхинтуицией, должен был догадаться, что звать Сакусу на ужин, когда тот, весь вымазанный в крови и тащащий за собой на буксире полуживого Гошики, вваливается в Бюро – заведомо плохая и обреченная на провал идея. — Мия, — шипит Сакуса, пока ему обрабатывают рану на виске, а Ацуму неприкаянно крутится рядом, — я сегодня в очередной раз чуть не отбыл в мир иной. И, несмотря на всю радость от того, что это не произошло, тягой к любви и всепрощению похвастаться всё ещё не могу. — Ну Оми, я не знал, что дело было таким тяжёлым! — канючит Ацуму. — А вот это, — Сакуса вялым движением руки указывает на свою запачканную кровью одежду, — тебе ни о чем не сказало? Ах да, наверное, мы с Гошики просто собирали вишню. И увлеклись. Вид у Ацуму такой донельзя виноватый, что у Сакусы внутри на секунду просыпается жалость. Та самая, знаете, какую испытываешь, когда отчитываешь трёхлетку за съеденное печенье, которое было под строжайшим запретом. Но Сакуса не забывает, что это он здесь в роли потерпевшего: и монстр чуть не сожрал, и от Яку за безвозвратно испорченную катану прилетело, и вот – Ацуму. А ещё перекись ужасно щиплет. — Прости, — выдаёт наконец Ацуму, прикусывая нижнюю губу и глядя Сакусе прямо в глаза; каждый раз будто током прошивает. — Это ямауба вас так потрепала? Сузумеда клеит пластырь Сакусе на висок, говорит, что закончила, и кивком головы указывает на дверь, мол, свободен. Сакуса сухо благодарит её и выходит из медпункта, Ацуму тенью отца Гамлета следует за ним. Когда они оказываются в коридоре, Сакуса устало вздыхает и позволяет себе не надевать маску. Он пренебрегает этим последние две недели и только в присутствии Ацуму – с тех пор, как они вернулись с миссии в Хоккайдо. И, если честно, он до сих пор не до конца понимает, что между ними происходит. Разделенная на двоих тайна определенно внесла свою лепту в развитие их отношений, добавила какой-то интимности, проблеска чувств. Сакуса внезапно довольно часто стал ловить себя на мысли, что его до дрожи в пальцах бесит, когда Ацуму покладистым лисом вьётся возле Киты-сана, чуть ли не ластится к нему (и он в курсе, черт возьми, что Мия души в старшем искателе не чает, ведь тот в своё время очень помог ему на его первой миссии). Ацуму же, к удивлению почти всех прочих обывателей Бюро, стал единственным человеком, имевшим право трогать Сакусу – не надевая перчаток и не выливая на ладони целый бутылек антисептика. Но, опять-таки, ясности эти маленькие, намекающие на своего рода близость детали в общую картину не вносят. — Ямауба, — кивает Сакуса, смягчаясь. Промелькнувшая в его голосе снисходительность отразилась облегчением на лице Ацуму. — Мы рассчитывали на эффект неожиданности, но старуха каким-то образом узнала о нашем визите и ждала гостей с хлебом-солью. Из-за этой твари Сакуса лишний раз убедился в том, что ты можешь быть хоть сто раз опытным охотником и двести – обладателем железной психики, но от того, как миловидная бабуля вдруг распахивает зубастую пасть и превращается в жуткую срань вроде демогоргона из "Очень странных дел", всё равно мурашки поползут вдоль позвоночника. — Голова болит, должно быть, — говорит Ацуму, озабоченно поглядывая на пострадавший висок Сакусы. — Я относительно легко отделался, — отмахивается. — А вот из Гошики едва душу не вытрясли. Я так катану и сломал, пока выдирал ногу этого бравого солдата изо рта монстра. — Бедолага. Сакусу не должно так удовлетворять осознание того, что всё сочувствие во взгляде Ацуму предназначено только ему и, на самом деле, ни на йоту страдальцу Гошики. — Мне кажется, или все миссии, в которых участвуешь ты, так или иначе заканчиваются травмами ног? — посмеивается Ацуму, уже убежденный в том, что Сакуса остыл. — На нашей последней совместной тебя за ногу чуть не утащили в реку, а в семнадцатом году тебе же её чуть не оттяпала… — Именно тогда я и пообещал себе, что больше ни при каких обстоятельствах не буду связываться с братьями Мия, — обрывает его Сакуса, закатывая глаза. Они идут по коридору в сторону общей комнаты, откуда мелодией адских колоколов доносится хохот Куроо, и что он только забыл сегодня в офисе… Ацуму резко останавливается, и Сакуса, обернувшись, вопросительно склоняет голову вбок. — Только не говори, что я задел твою хрупкую душевную организацию. — То есть, ты всё-таки не пойдёшь с нами на ужин? — выпаливает Ацуму; физиономия у него сосредоточенная, как у подростка, впервые позвавшего понравившуюся девочку в кино. Сакуса медленно моргает. — С нами? Из черт Ацуму пропадает некое волнение, сменяясь раздражением. — Ты вообще меня не слушал, когда я говорил об этом, да? — Мы же только что об этом говорили! — взрывается Сакуса. — Ты выбрал не самый подходящий момент, чтобы позвать меня на свидание, знаешь ли – я был слишком занят тем, что боялся, что у меня на руках помрет любимчик Ушиджимы! — Я тебя не на свидание звал, а на ужин! — взвывает Ацуму, отчаянно краснея скулами и шеей. — Посиделки в ресторане! С Саму и Суной! Сакуса никогда так сильно не хотел провалиться сквозь землю. О боги. Он только что буквально объявил в стенах конторы о том, что они с Ацуму на том уровне отношений, чтобы звать друг друга на свидания. И если из внезапно погрузившейся в тишину общей комнаты сейчас выглядывают чьи-то любопытные морды, то он за себя не ручается. Сакуса отворачивается от прячущего горящее лицо в ладонях Ацуму ровно в тот момент, когда Куроо и Коноха прячутся за углом. И он бы ещё мог закрыть на это глаза и списать всё на свою мнительность, если бы не торчащие в дверном проеме чёрные пики волос. — Куроо Тецуро, — Сакуса пытается скрыть за нравоучительным тоном собственное смущение, — перед тем, как будешь подслушивать в следующий раз, хотя бы причешись. Весьма чуткий слух позволяет ему услышать тихое конохино "он тебя уел", сопровождаемое смешком. — А от тебя, Коноха-кун, я такой низости вообще не ожидал – вроде бы производишь впечатление адекватного человека. "Ты запятнал мою репутацию, придурок" снова шепчет Коноха и, судя по сдавленному оху Куроо, пихает своего партнера по преступлению в рёбра. — Да у тебя со змеёнышем лямур-тужур, поздно уже о репутации беспокоиться! — обиженно заявляет Куроо в полный голос и выруливает из-за поворота, впрочем, уже широко улыбаясь. Сакуса, не забывая о поставленном в такое же неудобное положение, что и он сам, Ацуму за своей спиной, скрещивает руки на груди. Ему ой как не нравится коварство во взгляде Куроо. Поэтому он просто решительно проходит мимо этого шалопая, прежде чем тот выдаст что-то провокационное. В общей комнате предсказуемо обнаруживается совсем не выглядящий виноватым Коноха и неожиданно – Цукишима, сидящий на диване с инертным выражением лица и, вероятно, испытывающий испанский стыд за чужие действия. Сакуса вдруг ощущает своё душевное родство с этим парнем. — Киё-о-оми-кун! — пропевает Куроо, нарисовываясь в комнате вместе со всё ещё слегка розовым Ацуму; его руки лежат у Мии на плечах, пока сам он стоит позади. — Так ты теперь тоже член семьи Мия? А все желающие могут вступать в ваш клуб? Мы с Цукки бы тоже хотели… — Заткнитесь, Куроо-сан. — Не стесняйся, милый. Так что насчёт ужина? Сакуса с мрачной миной достаёт из-за пояса нож.

Наблюдай за землей, осторожно, лиса как живая, у лисы есть душа, у земли есть вода, посмотри, как безлюдные люди безвидные книги листают, остывает роса, у лисы кто-то дремлет внутри.

Яку гремит стулом и отдаёт разделенную на две части кипу бумаг сидящим по обе стороны от него Иваизуми и Шимизу. Куроо и Бокуто переглядываются, похабно поигрывая бровями и явно собираясь ляпнуть что-то несообразное, но Яку пресекает клоунаду на корню, сообщив им, что "только попробуйте пошутить то, о чем подумали, и в следующий раз по кругу мы пустим вас". Для полноты картины не хватает гаденько усмехающегося Дайшо, но он сейчас где-то в Индии, среди антисанитарии и звёзд Болливуда. Как же Сакуса любит планёрки, словами не описать. — Ты серьезно наклепал опрос, чтобы найти добровольца в партнеры ко Льву? — неверяще уточняет Ойкава, щурясь на листок у себя в руках. Яку бросает мимолетный взгляд на жалобно жмущегося к стеклянной двери своего кабинета Льва, из которого он же его и выставил пятью минутами ранее по неизвестной причине, и роняет невозмутимое: — Да. — У нас что, нет дел поважнее да посерьезнее? — возмущается Ойкава. — Есть, — также спокойно отвечает Яку. — Задерживающаяся в Долине Смерти экспедиция, полу-инвалид на ближайший месяц Гошики, таинственным образом пропавшие из архива, то есть похеренные кем-то из вас, паразитов, дневники Вашиджо и – вишенка на торте – Обон на носу. А ещё Кагеяма слёг с ротавирусом. Но я выбрал меньшую из зол и ебнул опросник. Хочешь пойти решать все проблемы, Ойкава? Флаг тебе в руки. В голосе у него – холодная сталь, которую босс легко может пустить в ход. — Не гневай Господа нашего Яку Мориске, — предупреждающе тянет Куроо, тут же получая бутылкой воды по хребту от "Господа нашего". — Обожаю опросы! — очень ненатурально улыбается Ойкава и утыкается носом в бумагу. Атмосфера так и располагает к желанию трудиться во благо человечества. Когда Ячи робко осведомляется о канувших в Лету дневниках старого брюзги Вашиджо, которого никто в Бюро не любил, но все уважали, Сакуса ставит крестик в окошке опроса (работа со Львом чревата всяким – можно и чисто случайно оказаться на горном курорте в Канаде, будучи отправленным в солнечную Калифорнию) и отключается от происходящего. Планёрки всегда оказывают на него удручающее воздействие. Жизнь у охотников, ясное дело, тяжела и неказиста: на их опасном поприще каждый день кто-то претерпевает лишения. Можно остаться как без конечности, так и без лучшего друга, а то и без жизни вовсе. Оно и немудрено – сюда, в Бюро, даже приходят отнюдь не с мечтой искоренять зло и помогать беззащитным. У каждого охотника и искателя есть толкнувшая его на кишащий монстрами путь травма, своя личная трагедия. Сакуса гонит прочь пронёсшуюся перед глазами киноплёнку из сцен, где его брат, опутанный десятками тонких проводов, лежит в больничной палате, а на экране подле койки – ломаная его пульса. У работы в Бюро нет ни единого позитивного аспекта. Сакуса переводит фокус на сидящего прямо перед ним Ацуму. Он, кажется, задумался о чем-то своём, глядит в сторону, отложив листок, от которого зависит судьба Льва. Сакуса в тысячный раз не находит в себе сил не залипнуть на красивом лице. Теперь чужое пламя кажется ручным, как огонёк зажигалки. Покорённая стихия. Потянись, дотронься – не обожжет. Ацуму перехватывает его взгляд и улыбается, чуть рассеянно, но с привычной хитринкой в уголке рта. — Не спи, — одними губами произносит Сакуса, успокаивая поднявшуюся в груди волну тепла. "Боги, что он со мной делает", думает, поражаясь самому себе. Ацуму отсвечивает улыбкой поярче, хватается за телефон и указывает на него Сакусе, дескать, возьми-ка свой. Сакуса послушно берет в руки мобильник, через пару секунд на дисплее высвечивается сообщение. М.А. 16:44 Ты так и не дал мне внятного ответа Сакуса хмурится. М.А. 16:44 Насчёт ужина К щекам начинает приливать краска. Сакуса вспоминает произошедшую ранее неловкую ситуацию и жалеет, что опять не надел маску.

С.К. 16:44 Разве это не семейное мероприятие

М.А. 16:44 Почти Но нас всегда только трое, наш с Саму папа живёт в Кобе — А ну убрали гаджеты! — гаркает Яку, сидящий во главе стола и держащий на мушке воображаемого пистолета Куроо; у последнего театрально отрешенное выражение лица, а также зажатый в пальцах пиковый туз (Сакуса готов поспорить, что остальная колода у Бокуто). — Я вам тут о насущном, а вы, бездельники и троглодиты..! Сакуса, безусловно, уважает Яку, но заинтересованности к тому, о чем он вещает в своих начальственных речах, как таковой не испытывает. На планёрках нередко срабатывает та же махинация, что и с учителями в школе: будешь изображать понимание – окажешься в прямом эфире с петлей на шее, то есть у доски. Отправляться в район Рейстрек-Плайя на подмогу коллегам или искать мемуары старика Вашиджо в вишлист Сакусы не входит. Он убирает телефон со стола, кладя на колени, и пишет Ацуму.

С.К. 16:46 Почему ты зовёшь меня туда? Это потому, что я посвящён в тайны вашей родословной?

Краем глаза он замечает, как Ацуму чуть сползает вниз на своём стуле, и в следующее мгновение его ощутимо пинают под столом. Брови Сакусы взлетают вверх. М.А. 16:47 Я зову тебя, потому что хочу! И потому что Осаму не против

С.К. 16:47 Он знает, что я знаю?

Ацуму сменяет гнев на милость – он опускается ещё ниже, чтобы сильнее вытянуть ногу, и касается щиколотки Сакусы своей. Кожа у него горячая-горячая. М.А. 16:47 Да Сакуса видит, что Ацуму печатает что-то ещё, но нового сообщения так и не получает. Вместо этого он смотрит Ацуму прямо в золотистые глаза и читает в них неприкрытое "пожалуйста". Сакуса вдруг чувствует себя неспособным сказать ему "нет", к тому же, он и впрямь не против. Это ведь просто ужин. Посиделки. С Ацуму, его близнецом и Суной-вот-ведь-блядство-Ринтаро. Встреча как акт доверия и благодарности за сохранение секрета. Ничего такого. Почему тогда сердце так отчаянно барабанит, будто Сакусе предстоит знакомство с родителями возлюбленного? Они с Ацуму не встречаются. И отец Ацуму в Кобе.

С.К. 16:48 Хорошо. Я пойду

Лицо Ацуму озаряется, и Сакуса осознаёт, что достиг апогея своей слабости к этому парню. Если бы он ещё знал, откуда она взялась… — Яку-сан, а Оми-сан и Ацуму-сан сидят в телефонах! — Ацуму укоризненно зыркает на Хинату – а наябедничал именно он, очевидно, скучающий без Кагеямы и поддавшийся зависти. — Бесстыдно флиртуют прямо на совещании, — сокрушается Ханамаки, заглядывая под стол и присвистывая при виде по-прежнему сцепленных ног Сакусы и Ацуму. Из своего угла хихикает злобным троллем Куроо, век бы его еще не видеть и не слышать. — Сакуса, Мия! — Мы все внимание, господин директор! — Ацуму даже не предпринимает попытки сесть ровно. — Извольте вести свои брачные игры вне моего кабинета, — мрачный вид Яку тонко намекает на то, что это не просьба, а совет. — Всё своё терпение я уже давно растратил на твою, Ацуму, родню, а затем вот на этих голубков, — выразительный кивок в сторону Бокуто и Акааши. — Слушаемся, Яку-сама! — пропевает Ацуму, в то же мгновение подмигивая Сакусе. Если это и остаётся незамеченным Яку, то глаз у него всё равно нещадно дёргается – вероятно, на автомате.

Тихо смотрит лиса через плотно закрытые веки, как земля приближается цветом к проточной воде, как вода высыхает, земля исчезает навеки, остается вода. Не смотри на лису и людей.

Ужин планировался семнадцатого августа. Событий, из-за которых его пришлось отложить почти на две недели, было возмутительно много. Во-первых, день рождения Яку. Каждый год он праздновался с не сказать чтобы грандиозным, но вполне внушительным размахом, несмотря на то, что сам виновник торжества был против подсчета цифр в его возрасте и распития впечатляющих запасов выпивки дуэта Бокуто и Куроо. Более того, пьяный вдрызг Лев ежегодно звал Яку замуж. В этом году Яку не желал никаких вечеринок отчаяннее прежнего, ведь это был его тридцать шестой день рождения (что подтверждало факт, что он старел, а в росте, разве что, уменьшался) и пятилетний юбилей их с Хайбой постоянно срывающейся помолвки. Срывалась она, как правило, из-за взаимно нанесённых травм: психологических – Яку, физических – Льву. Пресловутый Куроо плевать хотел на мечты начальника об одиноком домашнем отмечании под пару банок пива и какой-нибудь детектив. Он создал беседу, в которую добавил всё население Бюро (если не Токио) и, мешая иероглифы с самыми нелепейшими каомоджи, попросил всех скинуться на праздничный реквизит. В конечном итоге, все перевели ему на карту по приличной сумме за алкоголь и массажное кресло, а от стриптизеров спаслись благодаря силе убеждения Конохи. Конкретно в данный момент Яку со своими вечно недовольно сведёнными бровями и веселым колпаком с котятами выглядит как человек, шедший на поминки и ошибшийся мероприятиями. — Эх, Яку-Яку, — пытается в вокал организатор мероприятия, приземляясь на диван рядом с именинником, — подвинься, я прилягу. — Будь добр, съебись отсюда, рифмоплёт херов, — добродушно отзывается Яку и плещет себе в пластиковый стаканчик коньяка. — И это после того, как я ему такую тусовку намутил! — искренне оскорбляется Куроо, впрочем, не двигаясь с места. — Неблагодарное дело… Сакуса старается держаться подальше от эпицентра торжества, где Ойкава, Ханамаки и Семи вовсю отжигают под что-то из старого репертуара Бейонсе, и угрюмо потягивает пиво из банки. Он дал самому себе слово, что не будет сегодня напиваться, чтобы не проснуться завтра разбитым и молящим о быстрой смерти. И, пожалуй, чтобы не повторять ошибок Конохи и благополучно вернувшегося из Калькутты Дайшо: эти двое сейчас увлечённо целуются на общей кухне. Сакуса просто проходил мимо и обнаружил их совершенно случайно. Задача усложняется каждым новым глотком и регулярно маячащим на горизонте Ацуму. — Молодой человек, а чего это вы стоите тут, такой грустный и одинокий? — у Сакусы моментально сводит скулы от узнавания этого голоса. Он сверхъественными усилиями заставляет себя повернуться к собеседнику. — Рефлексирую, — непроизвольно огрызается. — Ты каждый раз нарываешься на грубости, а потом отчитываешь меня за них, Суна. — Я, вроде бы, ничего криминального не сказал, — Ринтаро выгибает соболиную бровь; указательным и большим пальцами он зажимает стаканчик, содержимое которого подозрительно напоминает обыкновенный апельсиновый сок. Типичная стратегия Суны Ринтаро – подвести к краю, тактично подтолкнуть, увековечить чужой позор в своей фотопленке, выйти из воды сухим и трезвым. — Пока что, — чеканит Сакуса. — Ты такой мнительный, Сакуса-кун, — фыркает Суна, сюрпая свой сок. — Я всего лишь пытаюсь составить тебе компанию, пока Осаму занят армрестлингом с Иваизуми. Откуда-то из недр соседней допросной доносится, как подтверждение его слов, чей-то разочарованный вопль. — Почему не поддерживаешь его там? — интересуется Сакуса, слегка оттаяв. — Я тебя умоляю, — Суна усмехается, и его красивое, изящное лицо почти треугольной формы с раскосыми и умело подведёнными глазами принимает ласковое выражение. — Я всем сердцем люблю Осаму и знаю, что он жутко силён, но это же Иваизуми. И этим всё сказано. В поле зрения Сакусы мелькает светлая шевелюра. Он дёргается, прослеживая взглядом направление обладателя желтоватого блонда, и, к своему неудовольствию, обнаруживает, что это всего лишь Цукишима, пришедший извиниться перед Яку и забрать Куроо. — Не хочешь спросить, где Ацуму? — безошибочно вычисляет место, по которому стоит бить, Суна. — Где Ацуму? — прямо спрашивает Сакуса, не видя смысла упрямиться и отрицать очевидное. Должна же быть от Суны хоть какая-то польза. Тот сразу как будто расслабляется ещё больше. — Предполагаю, он всё вьется возле Киты-сана. И вновь не в бровь, а в глаз. Банка в руке Сакусы хрустит, сжатая в порыве малодушной ревности – небольшой градус таки ударил по мозгам. — Где Кита-сан? — Быстро ты, — одобрительная улыбка. — Последний раз я видел его у лаборатории. Ты, главное, держи себя в руках. В конце концов, Ацуму позвал на семейный ужин тебя, а не Киту-сана, — Суна салютует ему стаканчиком. — Буду рад видеть тебя вместе с Ацуму семнадцатого числа. Постарайся не помереть раньше срока на какой-нибудь миссии. Сакуса прекрасно понимает, в чем состоит очарование Суны Ринтаро. Есть в нём нечто такое, что заставляет тебя влюбляться в этого парня, даже если большую часть времени он жутко бесит. Сакуса опрокидывает в себя остатки пива и закидывает банку в стоящую у выхода из общей комнаты мусорку. Он технично покидает помещение и движется по коридору в сторону лаборатории, решительно настроенный на кражу. Кражу Ацуму из-под носа Киты-сана. Правда, немудрено, если этот самый Кита-сан его появлению будет только рад и вручит ему Ацуму, как выигранный в детском конкурсе приз. Когда Сакуса быстрым шагом добирается до лаборатории, у её дверей находится только Ацуму – прислонившийся к стене и прикрывший глаза в пьяном умиротворении. Сакуса замирает в нескольких шагах от него, неуверенный. Может, прикорнул? "Стоя?", иронично хмыкает внутренний голос. Сакуса неосторожно звякает браслетом с амулетами, и Ацуму распахивает глаза. — Оми! — радостно-истерично. Этот парень к тому типу поддатых, которых кроет беспричинным трауром и тянет к философским рассуждениям на тему проебанной самореализации, явно не принадлежит. Он кажется оживлённым, даже каплю безумным – по щекам бродит лихорадочный румянец, в глазах читается восторг. — Киёми! — повторяет Ацуму, отлипнув от стеночки и пружинящим шагом приблизившись к подвисшему на месте Сакусе. — Я соскучился! Ацуму и по жизни довольно шебутной, однако сейчас его экзальтированность Сакусу почти пугает. Что у трезвого на уме – то у пьяного на языке, и сейчас Ацуму может невольно расставить точки над i в их причудливо переплетающихся отношениях. Сакуса к этому не готов. — Что ты здесь делаешь один? — он держит Ацуму за предплечья, устанавливая между ними какое-никакое расстояние: Мию с его раздраконенной спиртным любвеобильностью личные границы заботят в последнюю очередь. — Кита-сан ушёл, — тянет Ацуму с напускной обидой в голосе. — Куда? Ну не мог такой здравомыслящий и внимательный человек, как Кита-сан, бросить этого великовозрастного ребёнка и свалить с радаров. — Не знаю… — Ацуму хлопает ресницами. — А! Он сказал, что сходит до кухни и обратно. Может, перекусить захотел… "Ушёл за водой для этого балбеса", делает свои выводы разом протрезвевший Сакуса. Он чуть ослабляет хватку, и Ацуму успешно этим пользуется: почти падает на Сакусу, вцепляясь не слушающимися пальцами в ткань толстовки. Лицо его оказывается в паре сантиметров от лица Сакусы. — Оми. Знаешь, что я уже давно хочу сделать? К своему профессиональному позору, Сакуса не сразу догадывается, о чем идёт речь. Ацуму решительно сокращает расстояние между ними и целует.

Не верти головой. Не смотри на лису и не трогай перламутровых капель слежавшейся за ночь росы. Не смотри на лису, не смотри, наблюдай за дорогой, наблюдай за дорогой, не надо смотреть на часы,

Сакуса чувствует, как его сердце сжимается в клетке рёбер на добрые пять секунд, затем делает кульбит и принимается суматошно биться до грохота пульса в висках. Всё же, реакция, в отличие от интуиции, его не подводит: Ацуму вжимается губами во внутреннюю сторону его ладони, которой Сакуса успел накрыть свой рот. Сакуса судорожно переводит дыхание, но сбивается с ритма, встречаясь взглядом с Ацуму. Глаза у Мии полыхают золотом. Сакуса на миг сомневается в том, что он не унаследовал от кицунэ способности к гипнозу. — Я тебе не нравлюсь? — проклятье, раньше его прямолинейность не била так метко по солнечному сплетению. — Не в этом дело, — Сакуса сглатывает; у него раньше с честностью тоже проблем не было. Вот только его правда – именно то, чего хочет Ацуму, но Сакуса её упорно прячет за семью замками души. Ацуму обдает его кожу тёплым воздухом. — Великий и ужасный Сакуса Киёми боится романтики и поцелуев? Даже наклюкавшийся горазд на издёвку. — Ты делаешь это потому, что плохо контролируешь себя. — И что с того? — Ацуму чуть отстраняется, тянется к ладони Сакусы своей рукой, переплетая их пальцы, и переворачивает её тыльной стороной к себе. — Разве тебя не подкупает то, что я предельно откровенен с тобой? Пожалуй, слишком подкупает. — Я ценю это, — бормочет Сакуса, пока Ацуму поглаживает подушечкой большого пальца вечно сухую от антисептиков кожу на его костяшках. — Но не хочу торопить события. Мы, — хрипотца в голосе обрывает реплику, — мы ещё не были на ужине с Осаму и Суной. Сакуса основательно игнорирует вопящую гордость, разрешая Ацуму как ни в чем не бывало выцеловывать свои пальцы, фалангу за фалангой, касаясь напоследок самых кончиков и оставляя на них жгучие следы. Как же трудно дышать. Умение смущаться у Ацуму, видимо, напрочь смыло алкоголем. — Тогда не сегодня, — подозрительно легко соглашается Ацуму, в блеске его глаз мелькает осознанность. — Я даю тебе ещё время. Действуй, как будешь готов, невинная ромашка. Сакуса в состоянии пережить это унизительное клеймо неопытного мальчишки-девственника. По крайней мере, он с переменным успехом убеждает себя в этом. Ни для кого никогда не было секретом, что Ацуму очень тактильный. Он любит хлопать друзей по спине, бодать их головой, обнимать за плечи. Но с Сакусой он себе этого прежде не позволял всилу известных обстоятельств. Теперь то, что Ацуму его трогает, Сакусу не то чтобы напрягает, нет. Их тесный контакт не вызывает неприязни, в нём есть даже что-то желанное. Вот только это не значит, что Сакуса спит и видит, как бы вынести на всеобщее обозрение то, как Мия Ацуму исследует губами его руки, прижавшись к нему при этом почти всем телом вплотную. Первой мимо них проходит Шимизу. Эксклюзивную сцену она, разумеется, лицезреет, но воспитанность не позволяет ей сказать хоть что-либо. Девушка сверкает стёклами очков и молча скрывается за поворотом. Следующим в коридор вплывает Лев, и он до такой степени пьян, что если и обращает внимание на их маленький перфоманс, то принимает их за часть интерьера Бюро. Яку на него, беспризорника, нет. Прежде чем поблизости оказывается кто-то ещё, Сакуса бросает попытки мимикрировать под мебель и ретируется внутрь лаборатории. Ацуму виснет на нем мертвым грузом, продолжая прижиматься мягкими горячими губами уже к тонкой коже на запястье. Сакуса уговаривает себя не уплывать в сладостное небытие следом за ним. В голове роется так много мыслей, но ни одну из них не удаётся поймать за хвост. — Если бы я только знал, к чему мне стоит готовиться, — проговаривает Сакуса почему-то шёпотом, укладывая голову мычащего что-то Ацуму себе на плечо. Когда в комнату заглядывает вернувшийся из кухни со стаканчиком сладкого чая Кита-сан, Мия – сама безмятежность – уже спит.

на часах тишина, только слышно дыхание лисье, тихо дышит лиса, не смотри, открываешь глаза, ты сидишь на поляне, следи, как меняются мысли, ты сегодня лиса, не смотри по бокам и назад.

— Ой, знаешь что, Саму? Иди ты нахуй! Сакуса знает, что у Ацуму самсунг последней модели, но без особого труда может представить, как он драматично захлопывает вымершую лет шесть назад раскладушку. — Вообще-то, этот же самсунг раскладушку уже возродил, — назидательно комментирует Футакучи, впиваясь зубами в сэндвич. Сакусе как-то до лампочки на технический прогресс и последние достижения науки. Итак, вторая причина, по которой семейству Мия (и случайнейшим образом затесавшемуся в их числе Сакусе) пришлось отложить свою светскую трапезу до лучших времён, – Обон, праздник поминовения усопших. Несмотря на то, что народ уже давно позабыл о мистической составляющей Обона и видит этот праздник через призму танцев в юката, фольклорной музыки и торо нагаси, возвращение духов в мир живых остаётся главной его проблемой. Потому что вместе с желающими навестить своих родных душами усопших из всех мрачных углов выползают обакэ и юрэй. И эти ребята совершенно не настроены на вечер светлой ностальгии. Каждую ночь с тринадцатого по пятнадцатое августа, едва наступает темнота, сотни призрачных сущностей наводняют улицы города, преследуя по пятам задержавшихся на работе или загулявших после успешно закрытой сессии. Именно поэтому Бюро выделяет отдельную команду, три дня бдящую покой в пределах Токио. А ещё тринадцатое августа – день рождения (прости господи) Аоне и (господи, прости и помилуй) Ушиджимы. Последний, разумеется, вызвался быть главой дежурной команды. Если кому-то интересно, что же этой прекрасной летней ночью позабыл в офисе Сакуса, да ещё и с острым на язык Футакучи… Их милостивый Яку "дэрэ был супер, но я всё равно буду дрючить вас, как хочу" запряг отлавливать также давших знать о себе в Обон онрё, эдакую более страшную ипостась юрэй. Вернее, одного конкретного онрё, который всех в Бюро уже, честное слово, подзаебал, но никак не может угомониться. Что касается Ацуму: он, будучи жертвой лотереи от вероломного начальника и одним из участников ночного дозора, околачивается на кухне. И по классике жанра цапается с братом по телефону. — Господин 75-ый император Сутоку, когда же ты перестанешь путать загробный мир с миром живых, — ворчит себе под нос Футакучи, отправляя в топку последний кусочек сэндвича и оставляя на столе кладбище хлебных крошек. — Когда ты перестанешь есть на рабочем месте, — брезгливо морщится Сакуса. Один вид этих крошек отзывается в нём жалобным плачем его центральной нервной системы. — Ты просто невыносимый чистоплюй, Сакуса-кун, — безразлично гвоздит Футакучи, не отрывая взгляда от экрана ноутбука. — Судя по прошлогоднему отчету Киты-сана, наш злопамятный друг Сутоку так рвался отомстить своим обидчикам, что напоролся аж на Тендо собственной персо... — из кухни доносится грохот, и Кенджи замолкает на полуслове, а затем, не оборачиваясь, тыкает пальцем себе за спину: — Сходи-ка проверь Ацуму. Он совсем никакой в последнее время, ему бы на больничный, а не в караульщики. Сакуса прикусывает язык, чтобы не вырвалось по-детски своенравное "не хочу, сам сходи", и покорно покидает комнату. Останавливается в нерешительности в нескольких шагах от кухни. Ацуму избегал его ровно пять дней. Бездарно прикрытые иллюзией занятости попытки Ацуму держать Сакусу на расстоянии остались незамеченными, разве что, Львом. Парень продолжал слабо улыбаться и изредка стрелять саркастичными шуточками, но не более. Не подмигивал, устанавливая короткий визуальный контакт при столкновениях в коридоре. Не трогал осторожно за предплечье, привлекая к себе внимание. Не называл "Оми-Оми". К Сугаваре не ходи – Ацуму всеми силами старался свести их взаимодействия на нет. И Сакуса, едва успевший привыкнуть к тому, что связывающая их нить заметно укоротилась и окрепла, не знал, как ему себя вести. Боги, он даже не знал, на что Ацуму сердится или таит обиду! В день рождения Яку ведь не произошло ничего катастрофичного? — Всё в порядке? — с большим колебанием, чем планировал, осведомляется Сакуса, проходя на кухню. Ацуму дёрганым движением подпинывает раскиданные по полу осколки носком кроссовок, формируя одну кучку. Становится ясна причина грохота. — В полном, да, — ровно, без намека на претензию. Сакуса подмечает на столе кружку, до самых краёв наполненную крепким черным кофе, и сиротливо жмущуюся к её пузатому боку банку энергетика. Ему не нужно долго думать, чтобы сложить дважды два. — Где, а главное когда ты последние крупицы здравого смысла растерял? Куроо подарил? — Сакуса проходит к столу и встаёт почти плечом к плечу с Ацуму. — Из ума, что ли, выжил – смешивать отраву с отравой? — Всё такой же грубый, — неправдоподобно отшучивается Ацуму. Без въевшегося под кожу "Оми" звучит как-то неправильно. — Не вздумай пить это, — строго говорит Сакуса, и Ацуму впервые поднимает на него глаза – на самом дне зрачков плещется возмущение; Сакуса прячется за медицинской маской, как за стеной. — Мне тут до девяти утра куковать, если ты забыл, — Сакусе слышится шипение. — Я как, по-твоему, функционировать нормально должен? У меня нет личного зарядного устройства на ножках, как у Бокуто. Может, мне сразу наркотой закидываться надо было? — Прекрати огрызаться. Я ведь за твоё самочувствие беспокоюсь, от такого и сдохнуть можно. — О, да брось, с чего бы тебе за меня волноваться? — делает Ацуму неожиданный выпад, зло щурясь. — Тебе же от одной мысли о близости со мной тошно, к чему эти сказки? Иди обратно к Футакучи и занимайся своими делами, Сакуса-кун. Сакуса-кун. Это задевает сильнее, чем должно бы. Сакуса чувствует себя безоружным, уязвимым, несправедливо обвинённым. О чем Ацуму вообще говорит? — Что? — хрипит Сакуса, внутри всё натягивается струной. — Я… Я тебя не понимаю. — Нечего тут понимать, — отрезает Ацуму. Его рука дёргается к нетронутой кружке, но так и не обхватывает ручку пальцами. Сакуса, отчаянно того не желая, продолжает машинально читать чужие действия, анализировать: Ацуму нервничает. — Скажи мне, в чем проблема, — уже твёрже просит Сакуса. — Я серьезно не знаю, что заставляет тебя полагать, будто меня воротит от тебя. Это же бред. — Ну да, не знаешь, это ведь не ты буквально зажал мне рот рукой, лишь бы я тебя не поцеловал! Ацуму упирается кулаками в стол, его плечи напряжены, и только сейчас Сакуса видит эту скрытую за холодной отрешенностью слепую, немотивированную агрессию, неистово бьющую внутри этого тела живым ключом энергию. Мия слеплен из того же теста, что и Бокуто с Ойкавой: они настолько часто играют шутов, что ты перестаёшь дышать, когда они вдруг становятся серьезными. Но, видят боги, Сакуса поражён обвинением до глубины души! — Я же сказал, что не был готов, Ацуму, — звучит несколько жалко, словно он пытается оправдаться. — Мне не хотелось, чтобы наш первый поцелуй произошёл потому, что ты напился и набрался храбрости. Это был глубоко личный момент, да, но всё же неправильный, неподходящий. Потому и закрылся ладонью. Не знал же, что ты примешь это так близко к сердцу. Подсвеченное тусклыми кухонными лампочками лицо Ацуму кажется бледным и изменчивым, как текучая вода. После слов Сакусы что-то в его чертах неуловимо меняется, будто смягчаясь, но напряженный излом бровей не исчезает. — Откуда тебе знать, какова глубина моего сердца? И в этих словах больше горечи, чем было в признании о своей сущности. — И где вообще оно – это "близко"? Легко сказать. А я каждый день проживаю со страхом, что человек, которого я полюблю, откажется от меня. Из-за лисьей ли крови или дрянного характера. Или, может, я просто окажусь недостаточно хорош для него. — В тебе всего достаточно, — выдыхает Сакуса. Ацуму горбится, и это внезапно делает его хрупким. Сакусе хочется дотронуться до него, чтобы напомнить себе обо всех литых мышцах, перекатывающихся под тканью футболки. Казалось бы, протяни руку да коснись, сантиметров между ними всего ничего. — И я не собираюсь отказываться от тебя, — Сакуса неловко заламывает пальцы. — Дело лишь в том, что к поцелуям и другим проявлениям близости я отношусь, ну, знаешь, с трепетом? Чтобы всё было… по-особенному? Можешь посмеяться, но я придаю этому очень большое значение. Я хочу, — в горле пересыхает, и он сглатывает, — хочу, чтобы ты действительно был особенным для меня. И надеюсь, что стану кем-то особенным для тебя. В кухне повисает неуютная тишина. Из общей комнаты доносится чертыхание Футакучи и жужжание его доисторического ноутбука. Ацуму резко опускает плечи, прекращая сутулиться. — Ты уже особенный для меня, Киёми, неужели так сложно это понять? — он окончательно оттаивает и первым тянется навстречу Сакусе. — Я знаю, — Сакуса принимает его в кольцо своих рук и неуклюже обнимает за голову, кладя ладонь на светлый затылок. — И думал, что именно поэтому ты сказал, что подождёшь и дашь мне время созреть. Ацуму, сиюсекундно прильнувший к нему одомашненным зверем, вздрагивает всем телом и отстраняется, сталкиваясь с Сакусой носами. — Я сказал что? Смех щекочет Сакусе горло. — Ты не помнишь? — Только то, как ты держал ладонь между нашими лицами. — Верно, но мало, — Сакуса фыркает. — Потом я сказал, что не хочу торопиться, и ты решил компенсировать не доставшееся: исцеловал мне руки так, словно я французская королева, а ты мой молодой любовник. — О, заткнись. У Ацуму краснеют кончики ушей, он возвращается на пригретое место у Сакусы на груди. В самом деле. Тепло. — Ты ещё и любимую кружку Конохи кокнул, — Сакуса узнаёт харизматичное лицо Харрисона Форда на одном из осколков на полу. — Умоляю, не говори ему, что это я, он пожалуется Дай… — Са-ку-са! — проклятье, Сакуса успел забыть о Футакучи. — Ты туда жить ушёл? Захвати, тогда, контейнер с гёдза из холодильника, когда соизволишь вернуться к работе. Гори оно, это Бюро, синим пламенем.

Изменилась земля, посмотри, человек на дороге, не смотри на него, посмотри, изменилась вода, он похож на лису, не спугни, он отчетливей многих, он почти не шумит, он почти не приносит вреда.

Сакуса едва не выдирает пуговицы с мясом – рубашка смотрится на нём просто ужасно. — А ну верни! — ультразвучит Суна в динамиках телефона, его лицо в пикселях занимает весь экран. — Да ты шикарно в ней смотришься! — Я похож в ней на эскортницу из прошлого столетия! — Ты похож на стильного человека! — Я снимаю её, и даже не пытайся убедить меня надеть это псевдошёлковое безумие! — Упрямец, — бурчит Суна, отодвигаясь от своего телефона; Сакуса видит, как он садится в позу лотоса. Где-то на фоне слышатся восторженные вопли Хинаты. — Тогда примерь вон ту водолазку, и нет, не начинай, она тонкая, хлопковая, не будет тебе жарко. Если бы всего месяц назад Сакусе сказали, что когда-нибудь он будет торчать в душной примерочной и мерить вещи под чутким фейстайм-надзором Суны Ринтаро, он бы фальшиво посмеялся и послал шутника в пешее эротическое. Обон прошёл практически без происшествий. В последнюю ночь, правда, Широфуку чуть не прокляли (а вместе с ней и всех охотников разом), но зато ни в кого не вселился призрак. Сакуса с Футакучи в очередной раз упустили, по доброй охотничьей традиции, онрё. Праздник удался. А вот уже после началось нечто по-настоящему страшное. За день до, кажется, самого важного похода в ресторан в жизни Сакусы, Суна выловил его на выходе из Бюро. — Эй, Киёми-кун, — Сакуса на обращение лишь слабо дёргает плечом, — настроился на завтрашний вечер? — Переживаешь, что я не выдержу пару часов в вашем трио Мия? — хмыкает Сакуса. Суна делает ты-совершил-политическую-ошибку-лицо и демонстративно заправляет каштановую прядь за ухо. — Во-первых, ты и сам без пяти минут Мия, — Сакуса немного задыхается на этих словах. — Во-вторых, ты ведь как-то терпишь Ацуму, так что переживаю я не за это. — За что же тогда? Удиви меня. — За твой внешний вид, — выдаёт это Суна с такой приторной улыбочкой, что впору заработать диабет. Секунды растягиваются в бесконечность, вселенная несколько раз расширяется и схлопывается обратно. Покидающие офис стажёры толпятся за их спинами, не решаясь намекнуть сенпаям на то, что они заблокировали выход из здания. До Сакусы невероятно медленно доходит, что его только что завуалированно оскорбили. — По-твоему, я плохо выгляжу, — шокированный, он не спрашивает, а констатирует факт. Суна добавляет в свою лисью (что он, что братья Мия – одна сатана) улыбку ещё парочку килограммов сахара. — Давай не будем загораживать дверь. Простите, ребята, — он деликатно тянет Сакусу в сторону за рукав толстовки; стажёры дружно сгибаются в поклонах и рыбным косяком выплывают на улицу. — И я имел в виду немного не то, что ты озвучил. Сакуса изгибает брови в немом вопросе, дескать, вещай дальше, вещун. — Ты очень мужественный, а ещё и лицом вышел, и параметрами, как у модели, — выражение лица у Суны скучающее, будто он перечисляет список продуктов, которые нужно купить к ужину, но фальшь в его голосе не звенит. Не то чтобы это как-то влияло на самооценку Сакусы. — Однако твой вкус в одежде оставляет желать лучшего. Не помешало бы обновить гардероб. Ты ведь не собирался пойти завтра на двойное свидание в спортивном костюме? Сакуса не собирался. У него, между прочим, нормальный вкус в одежде. Даже костюм-тройка где-то в закромах шкафа висит. И раньше ему не приходила в голову мысль, что "семейный ужин" капец как смахивает на всамделишное двойное свидание. — Н-нет. — Не пойми меня неправильно, Оми-кун. Ты хорошо сочетаешь цвета и формы, но всегда выглядишь так, словно в любой момент готов сорваться в аэропорт. — С нашей-то работой это вполне реальная перспектива, — Сакуса поджимает губы. — Ты прав. И всё же, — Суна абсолютно несгибаем, — для ресторана твои излюбленные оверсайз худаки не подойдут. Поэтому, опережая все вопросы, я скажу тебе вот что: ты сегодня же пойдёшь в магазин и купишь себе что-нибудь приличное. Это не обсуждается. Я позвоню тебе по видеосвязи и буду всё контролировать. Ты должен быть на высоте, понял? Вот так Сакуса и прогнулся впервые в жизни. Опыт сомнительный, так что можно не аплодировать. Изначально он даже не собирался следовать советам человека, не упускающего возможности его культурно опустить при каждой встрече. Но спустя всего час после этого весьма унизительного разговора ему позвонил Осаму и с отцовской гордостью сообщил, что Суна с него не слезет. Так что выбора у Сакусы не было. При таких обстоятельствах и произошел легендарный диалог о кошмарной белой рубашке с длиннющими рукавами – к такой ещё пышное жабо приделать, и эскортница превратится в клишированного графа Дракулу. С водолазкой дела обстоят заметно лучше, и это вселяет в Сакусу надежду, что он не проведёт в этом магазине остаток своей жизни. Без возможности спрятаться от всевидящего ока Суны Ринтаро. — Она удобная, — объявляет Сакуса, поворачиваясь к камере в анфас. Суна – да за какие грехи – хмурится. — Скучно, — резюмирует он через секунд пятнадцать рассматривания. — Снимай. Пошли в другое место. И Сакуса, великомученик, под аккомпанемент собственного ворчания и поучений от Суны и присоединившегося к нему Осаму (оба сейчас торчат в конторе) двигает в соседний магазин. Он искренне не понимает, как многие девушки добровольно ходят на шоппинг в свободное время. Ещё одна вещь, которую он не совсем до конца понимает: чего ради вообще этим двоим помогать ему покупать одежду для их семейного ужина? Ну не верит Сакуса в жесты доброй воли от таких людей. В конце концов, Суна и Осаму одобряют другую рубашку, которую выбирает Сакуса, и костюм. В определенный момент (когда Суна говорит ему не надевать пиджак, а просто накинуть его на плечи) Сакуса чувствует себя действительно привлекательным. Костюм подчёркивает всё, что нужно. Хочется даже поблагодарить поганца за нанесённый ранее моральный ущерб. А потом Осаму открывает рот и довольно тянет: — У Цуму точно будет инфаркт. Мы отлично справились, — Суна звонко отбивает ему пять. Грязные интриганы.

У тебя есть душа, в животе у тебя кто-то дремлет, не смотри на людей, посмотри на потоки воды, посмотри, как трава обживает прозрачную землю, посмотри ему вслед, человек оставляет следы.

В целом, ужин проходит лучше, чем Сакуса ожидал. Ресторан оказался итальянским, ожидание блюд – лишь на самую каплю неловким, потому что Сакуса не мог избавиться от ощущения, что он видит Осаму с Суной впервые в жизни и он обязан им понравиться как потенциальный бойфренд их кровиночки. Отвратительно. — Так, значит, ты в курсе? — Осаму ставит локти на стол, укладывается на сцепленные руки подбородком и обезоруживающе улыбается, когда официант приносит им напитки. Ацуму, непривычно тихий с тех самых пор, как Сакуса приехал и, извинившись за опоздание – треклятые пробки, – присел за столик, тут же присасывается к своему ликёру. Сакуса до последнего был уверен, что, даже несмотря на его весьма впечатляющий (чего греха таить) внешний вид (ещё бы, он ни разу за двадцать семь лет не крутился у зеркала так долго), Ацуму не будет шокирован. Застенчивость – не его диагноз. Однако, судя по чужому чуть сдавленному "отлично выглядишь" и многозначительному взгляду, которым обменялись Осаму с Суной, этот непробиваемый парень словил-таки маленький приступ гейской паники. Сам же Сакуса свято верит в то, что красота Мии Ацуму – это простая истина, известная всем, так что внимание на ней не акцентирует и старается слишком явно не пялиться. — В курсе, — кивает Сакуса, не прочитав в чужой улыбке никакой скрытой угрозы. — И как ты к этому относишься? Окей, с выводами насчет "лишь самую малость неловкого ожидания" Сакуса, пожалуй, поторопился. — Спокойно, полагаю? — он на мгновение задумывается. — Я имею в виду, что не вижу смысла поднимать панику. Разумеется, я испытываю своего рода беспокойство, я ведь, в первую очередь, охотник. Но своим глазам и своему сердцу я всё же верю больше, нежели заветам принципиальных дедов. За такие монологи Яку, будь он сейчас здесь, может его уволить. — И у тебя совсем нет задней мысли доложить обо всём начальству? — Осаму с по-прежнему безмятежным выражением лица постепенно усиливает давление. — У меня был на это почти месяц. Если я ничего не упустил, вы оба всё ещё состоите в штате. — Насколько я знаю, ты склонен к разным предрассудкам… — Саму, хватит драматизировать, — Ацуму перестаёт цедить ликёр и смотрит на брата с лёгким упрёком. — У Оми нет никаких проблем с этим. Он бы не сидел здесь, если бы мы были ему неприятны. Более того, нас бы тоже здесь не было, посчитай он нас опасными. Атмосфера накаляется. Сакуса буквально чувствует потрескивающее в воздухе электричество. — Я не драматизирую, — пожимает плечами Осаму. — Просто уточняю. Ради нашего с тобой блага, между прочим. — Когда ты сказал Суне, я ему таких допросов не устраивал! — А я тебе тоже истерик в духе "он меня ненавидит, я точно знаю!" не закатывал, — отбривает Осаму, делая глоток виски. Сакуса топит взгляд в своём бокале с тем же напитком. Любопытно. — Захлопнись, я тогда просто неправильно его понял! — Потому что был немножко не в себе, — дружелюбно напоминает Суна, щуря зелёные глаза; по прибытии Сакусы он заговорщически шепнул ему "секси". — Советую не налегать на алкоголь сегодня. От нового витка перепалки их спасает только подошедший к столику официант. Он ставит перед ними тарелки с салатами и лазаньей и, пожелав приятного аппетита, уходит. Сакуса решает, что не хочет, чтобы ужин продолжался в том же духе, и делает глубокий вдох. — Мне нравится Ацуму, — упомянутый промахивается вилкой мимо кусочка помидора, и раздаётся короткий противный скрежет. — Очень нравится. Он выдающийся охотник, стоя спиной к спине с которым, я бы не побоялся драться против любого монстра. Он почти всегда ведёт себя, как клоун, но он вовсе не пустой, не легкомысленный. То брыкается, то плывет по течению. Я вижу, как сильно он старается быть всем другом, — на этих словах Осаму распахивает глаза чуть шире, — как заботится о своих товарищах, обо мне и особенно о тебе, Осаму-кун. Мне известно, что, отправляясь на опасные миссии, он боится не меньше, чем остальные, чем обычные люди. А ещё он, как бы ни пытался это скрыть, боится разочаровать тех, кто важен для него. Всё это делает его в моих глазах человеком, в которого я влюблён. И если я признаю это, значит, у меня не может вызывать отвращения или ужаса та его часть, которую он себе не выбирал. Говорят, темнее всего под пламенем свечи, ведь свет ярче рядом с темнотой, а темнота – чернее рядом со светом. В таком случае, я согласен быть его свечой. Сакуса замолкает, переводя дыхание – свою тираду он выдал в запале, не останавливаясь. Никто за столом не ест: у Осаму подрагивают брови, сбросивший пафосность змеиной кожей Суна отставляет свой бокал с кальвадосом и переплетает их пальцы. Ацуму смотрит прямо на Сакусу, и выражение лица у него непередаваемое. В его янтарных глазах Сакуса безошибочно читает сильнейшую привязанность и благодарность. — Так что я не собираюсь поддаваться ни на какие провокации. Мне дорог Ацуму, и я буду защищать его, даже если он не нуждается в этом, — с достоинством подводит он черту и берётся за вилку. Больше он нервозности не чувствует, лишь спокойствие удава. — Я тебя понял, Киёми-кун, — говорит Осаму с тем же облегчением, какое было в голосе Ацуму, когда он посвящал Сакусу в их тайну. — Спасибо за честность. Следующие полтора часа пролетают незаметно, в непринужденной обстановке. Близнецы по-братски стебутся друг над другом и припоминают забавные истории из прошлого, Ринтаро много и искренне смеётся и шутит над Сакусой, мол, не перебарщивай со льдом в напитках, рискуешь остаться без волос. Сакусу иронизирование над его суеверностью не задевает. Сакуса забывает о том, что привык быть один. После ужина они расходятся парами. Впервые на памяти Сакусы захмелевший Суна умильно треплет его по щеке (даже сопротивляться почти не хочется), Осаму сдержанно, но крепко пожимает ему руку, и они оба уезжают на такси. — Пройдёмся? — предлагает Ацуму, и Сакуса легко соглашается. Они идут по освещаемой неоновыми вывесками улице, держась за руки. У Ацуму с лица не сходит мечтательная улыбка. Сакуса вдруг ощущает себя счастливым, и он не испытывает за это чувство вины, как обычно. — А говорил, что не готов, — посмеивается Ацуму без упрёка. Сакуса считает удары своего сердца. Приметы всё же врут – сегодня утром он наступил на кучку муравьев и, согласно суеверию, обрёк себя на остановку сердца, но оно бьется ровно, умиротворенно. — Я думал так, — признаётся Сакуса. — Я знал, что уже безнадежно пропал, но что-то внутри твердило, что торопиться нельзя. Но теперь, озвучив всё, что я на самом деле испытываю по отношению к тебе, не могу понять, что вообще меня останавливало. — Ты был таким суровым и одновременно нежным в тот момент. — Если анализировать мое поведение, то я всегда такой, просто я не подпускаю посторонних близко к более мягкой стороне. — А когда целуешься, ты тоже весь такой грубый и кусаешься до крови, но потом просишь прощения и лезешь обниматься? — Ацуму бросает на него лукавый взгляд. Ёкай его знает, кто из них первым ринулся в ближайший переулок. Сакуса обхватывает чужие, чуть колючие от светлой и невидимой глазу щетины щёки, в то время как его самого прикладывают лопатками к исписанной граффити стене. Пальцы Ацуму сжимают его бока, наверняка следующим утром Сакуса обнаружит там свежие синяки. Но сейчас! Сейчас важны только горячие ладони на его талии, сбивчивый шёпот, жар дыхания на почти зажившем виске, на скуле, вдоль линии челюсти, бабочка поцелуя в уголок губ, сладкий ягодный привкус ликёра, горький – виски, губы, губы, губы… Ни на одном, даже на самом безумном задании у Сакусы так не мутило рассудок от адреналина. Эмоции – яркие, обнаженные, взрывающиеся белыми искрами под закрытыми веками и распадающиеся бисером – словно разрывают ему грудную клетку. Безумие. Пылающее лицо Мии Ацуму в его ладонях – чистое безумие. — Ты такой красивый, — тихо мурлычет Ацуму, когда у них заканчивается воздух. — Ты такой догадливый, — смеётся Сакуса и обвивает его шею руками. Наверное, ему просто нравится играть с огнём.

От земли не спастись, от воды невозможно отмыться, человек от лисы не рискнет уходить далеко. Посмотри в их лицо, совместившее разные лица. Остывает роса, остаются рассвет и покой.