Лисьи огни

Изменившись, сумей измениться

Маски слишком похожи на лица -

Быть собой - в человеческой власти.

Помолчи... не спугни своё счастье.

Осаму знает, что Сакуса Киёми начал свою карьеру охотника (и это на поверку только звучит гордо) всего двумя месяцами раньше, чем в перспективе нарисовались они с братом. Именно поэтому чужое высокомерие его искренне удивляет. Нет. Не так. Осаму не очень присущи какие-либо яркие проявления эмоций, поэтому лицезрение суперпафосной физиономии Сакусы вызывает на его собственном лице лишь тень раздражения. Этот парень с роскошной копной чёрных волос и, судя по наблюдениям Осаму, приклеенной ко рту медицинской маской ведёт себя так возвышенно, словно он соревнуется в умении быть равнодушной статуей с Давидом Микеланджело. — Надеюсь, вас обучили, как убивать вампиров? — последний раз такая концентрация снисходительности в голосе встречалась Осаму в старшей школе. Учитель литературы был довольно мерзким типом. — Конечно! Обезглавить, сжечь, прах частями развеять в разных направлениях! Осаму справедливо ожидает, что Ацуму, в силу его необычайной ненависти абсолютно ко всем людям, хоть малейшим образом выражающим своё чувство превосходства над ним, на вопрос Сакусы отреагирует грязной руганью и метанием молний глазами. Природа одарила его брата феноменальным чутьем на всякое мудачье. Однако Ацуму, вопреки ожиданиям, выдаёт лишь спортивный интерес к предстоящему. Любопытно. Это их пятая миссия в качестве охотников токийского Бюро и первая – совместно с Сакусой Киёми. Вообще-то, отряд выделен немаленький, да ещё и с неким Ушиджимой Вакатоши во главе, ведь планируется налёт на крупное вампирское гнездо у подножия гор Дайго. Но начальство решило не напрягать старших охотников новичками, поэтому в качестве этот-парень-вас-поднатаскает братьям Мия подсунули вышеупомянутое лицо. Лицо кирпичом. У Сакусы буквально на лбу написано "знать вас не хочу, вот бы вы сдохли сегодня на задании". Впрочем, в отсутствии энтузиазма и товарищеского дружелюбия Осаму его винить не может. По себе знает, что тот в Бюро оказался явно не в поисках знакомств. Они с Ацуму тоже сюда не за новыми ощущениями да яркими впечатлениями пришли. Их отряд из десяти человек почти четыре часа скрывается в лесных зарослях, прежде чем они выходят из засады, едва над макушками деревьев брезжит рассвет. Облюбованное кровососами заброшенное – по данным правительства, которое о местных "паразитах" ни слухом ни духом – поместье поражает размерами. А изнутри – ещё и убранством. Треклятые аристократы. Ацуму кидается гонять вампиров, как на праздник жизни. Благо, он не из тех, кто бросается грудью на амбразуру, отключая мозг и поддаваясь азарту. У Ацуму потрясающие навыки, позволяющие ему убивать нечисть играючи. Но он не травит анекдоты, отрубая вампирам головы: Ацуму вытесняет все эмоции куда подальше и не даёт им волю ровно до тех пор, пока с делом не будет покончено. В школе, когда они играли в волейбольной команде и слыли среди соперников "теми самыми монстрами-близнецами Мия", ребята считали Осаму более мрачным, закрытым. Вот только дело было всего лишь в том, что ему было по большей части плевать на всё и всех вокруг. Одинаково ровное отношение к одноклассникам, сокомандникам, учителям. Осаму ни к кому не питал неприязни, никого не боялся, никого не любил. На самом деле, Ацуму был в разы более замкнутым и скрытным. Он всю сознательную жизнь разрывался от противоречивых чувств, вечно стремился доказать что-то окружающим (и самому себе тоже), нарывался на конфликты, купался во всеобщей любви, всё искал-искал-искал… Его было много. Его знали все. Он дерзко улыбался и маскировал за комплиментами оскорбления. В глубине души, он боялся остаться в одиночестве, которое не могло скрасить наличие брата. Осаму знает, что он боится до сих пор. Сакуса Киёми в бою холоден и невозмутим, как сумрачный самурай. Глядя на него, измазанного в крови, сложно идентифицировать его как парня, который почти четыре часа простоял на ногах, лишь бы не садиться на грязную землю в лесу. — А вы, ребята, не лыком шиты! — посмеивается одна из старших охотниц со светлым каре, кажется, Танака-сан, уже после успешно проведённой зачистки. Осаму пожимает плечами, Ацуму растягивает губы в ухмылке – между режимами тщеславного парня и бездушной машины он переключается поистине профессионально. Если бы Осаму не знал собственного брата и настоящих причин его отчаянной потребности во внимании, он бы, пожалуй, испытывал перед ним благоговейный ужас. У Ацуму в глазах угроза, прикрытая фальшивым весельем. — А то! — фыркает он, пока отряд возвращается в лес, чтобы оттуда вернуться в отель. — Неплохая работа, — неожиданно по другую сторону от Саэко возникает Сакуса; выглядит он примерно никак – насколько же у этого парня закалены лицевые мышцы? — Отлично управляешься с нагамаки. Ты. Тот, который блондин. Осаму в очередной раз ждёт, что Ацуму сейчас взовьется ужом, задетый обращением, но. Из его взгляда пропадает опасность, сменяясь заинтересованным блеском.

[..]

Когда знамений судьбы

Не ждёшь ни ночью, ни днем,

Не так ли глупо бежать

Вслед за болотным огнем?

Тем не менее отношения близнецов и Сакусы как-то не задаются. В течение последующей пары лет они ни разу не бывают на совместных заданиях. Осаму от этого ни горячо ни холодно, зато Ацуму не упускает ни одной возможности тормознуть коллегу в стенах офиса, "чисто поболтать". Ацуму – тот самый человек, который вместо "привет" говорит "йоу, чувак". Сакуса – тот самый человек, который таких индивидуумов на дух не переносит. — Оми-кун! — кричит этот неудачник, едва завидев объект своей необъяснимой помешанности и истерии в конце коридора. Оми-кун, он же душа любой компании, максимально дружелюбно разворачивается на пятках и двигает в обратном направлении. Ацуму не меняется в лице. — Прекрати донимать его, — спокойно говорит Осаму, пока они продолжают свой путь до кабинета Яку. — Он забавно выходит из себя, когда я пытаюсь побеседовать с ним, — улыбается Ацуму. Осаму впервые не понимает мотивов брата. Однако вопросов не задаёт – тот, рано или поздно, расколется сам. В кабинете Яку, помимо самого начальника (зимой и летом одним еблетом), они встречают худощавого парня с волосами непонятного оттенка и какими-то змеиными очертаниями. — Это Дайшо Сугуру, наша местная гадюка, — представляет его Яку и, в свою очередь, указывает вялым движением руки на братьев. — А это близнецы Мия. Очень способные ребята, но это ровно до тех пор, пока они не становятся голодными. Особенно пепельный. Дайшо кивает. Вид у него такой, будто он делает Яку одолжение, озаряя его скучную серую обыденность своим присутствием. — А позвал я вас троих потому, что отправляю вас в Яндон, деревню на северо-востоке Южной Кореи, ловить тамошних гюки. Вылет послезавтра, постарайтесь подружиться до этого времени. Возражения не принимаются. Свободны. Разумеется, пункт "подружиться" – чистейшей воды сарказм. Осаму, пусть его природа и обделила сверхинтуицией, догадывается, что этот Дайшо – тот ещё фрукт. С доныне незнакомым коллегой они расходятся сразу по выходе из кабинета, молча. А на следующий день Иваизуми, с которым Осаму пересекается за чашкой утреннего чёрного кофе, по секрету нашёптывает ему, что Дайшо – только не вздумай заводить с ним разговор об этом! – наполовину змея, точнее нурэ-онна, в младенчестве его вытащили из болота и ещё в подростковые годы выучили на охотника. — Дайшо, он… — Иваизуми задумывается и с минуту цедит свой кофе. — Он, знаешь, сложный. Весь какой-то острый, хитрый. Руку ему протяни – он её откусит да ещё предъявит потом, мол, невкусно и вообще сам виноват. У Осаму сердце на пару мгновений сбивается с ритма. Информация не укладывается у него в голове. То есть, Дайшо – не человек? Но он спокойно живёт и работает в Бюро, которое, на секундочку, занимается зачисткой паранормальных существ? Неужели это значит, что и у них с Ацуму есть шанс на… — Не то чтобы я его осуждал за это, — снова заговаривает Иваизуми; по его загорелому лицу блуждает пробившийся через жалюзи луч солнца. — И не таким станешь, когда о тебе с детства шушукаются всякие взрослые, называют "этим", ведут себя осторожно, как с настоящей ядовитой змеёй. Дайшо столько лет впахивает на этой неблагодарной работе, на которую, в отличие от всех нас, не подписывался добровольно, но старики во главе организации до сих пор пытаются его "приручить", не доверяют ему полностью. Мне кажется, если бы не Яку и Укай, его бы давно уже, кхм, убрали. У Осаму от хладнокровности, с которой Иваизуми произносит нечто подобное, мурашки пробегаются вдоль позвоночника. Или это из-за того, что его накрывает осознанием их с Ацуму безнадежности? По сути, получается, Дайшо всё ещё жив только благодаря истории своего появления в Бюро. На него закрывают глаза лишь потому, что за ним наблюдали с детства и буквально дрессировали для этой работы. У них же с братом такой привилегии нет. Их легко могут счесть за коварную нечисть, решившую проникнуть в тыл противника, узнать все тайны изнутри, заразить кровь и разнести инфекцию по всему организму. Осаму и Ацуму никто не защитит. Их безжалостно убьют, позабыв обо всём, что они сделали во благо человечества и Бюро в частности за эти два года. Впервые за долгое время Осаму окутывает липкий страх. — Но это всё между нами, да ведь, Осаму-кун? — Иваизуми дёргает бровью – он отнюдь не спрашивает, а ставит перед фактом. — И не ведите себя с Дайшо так, словно он какой-то не такой. С ним тяжеловато, но станет ещё тяжелей, если будете акцентировать внимание на его особенности. В комнату заглядывает Ойкава. Найдя взглядом Иваизуми, он светлеет лицом и, приветственно кивнув Осаму, машет тому рукой, мол, будь добр, пойдём со мной. Осаму скомкано прощается со старшим, допивает свой успевший остыть кофе и замирает со смятым в руке стаканчиком. Скрывать истинную сущность никогда не было сложно. И всё же мысли о том, что с Дайшо Сугуру никто не пытается сблизиться, он озлоблен и одинок в своей ненормальности, а также постоянно находится под гипотетическим прицелом своих так называемых благодетелей… Эти мысли натягивают в нём одну из тех струн души, за которые всегда дёргал Ацуму, живя с постоянным ощущением тревоги. Осаму никогда не нуждался ни в ком, кроме своей семьи. Но теперь ему страшно, что через год – два, пять лет, десять! – в его жизни не изменится ни-че-го.

[..]

И ты б давно перестал,

Но интересно одно:

Куда тебя приведёт

Цепочка лисьих следов?

Чуть более близкое знакомство с Дайшо – читать как "четыре дня немного на иголках по маршруту Токио-Сеул-Кёнджу-корейская глубинка и обратно" – принесло Осаму каплю облегчения. Нет, Дайшо взаправду оказался той ещё гремучкой, однако Осаму чужие колкости привычно пропускал мимо ушей, а Ацуму отвечал на них собственным парадом остроумия. При правильном подходе с Дайшо можно было взаимодействовать даже без рисков получить травму или плевок в лицо. По правде говоря, Осаму просто подозревал, что Дайшо нутром чувствовал их схожесть. Чувствовал, бросал временами косые взгляды, но ничего не говорил. Осаму предпочитал расценивать это как нежелание совать нос в чужие проблемы и был по-своему благодарен Дайшо. Так родилась его надежда на стабильность, затмившая собой прежний страх перед нею же. В сравнении с Ацуму, ему самому почти не досталось сверхъественных преимуществ, и, возможно, именно поэтому он не страдает так сильно от необходимости демонстрировать всем вокруг свою независимую от них компетентность. Осаму никогда не считал себя лучше других, потому что он таковым не являлся и не является. Его отличные физические данные – наследие отца, мастера спорта, и результат волейбольного прошлого. Единственным звоночком, напоминающим о том, что он не совсем человек, было знание. Знание, что их с братом учили сдерживать свою силу ещё в раннем детстве. Знание, что мамы – доброй, безобидной – не стало почти четыре года назад (у женщин с генами кицунэ мутация проявляется более явно, чем у мужчин, что сокращает жизнь при невозможности оборачиваться лисой в лучшем случае до сорока пяти лет). Знание, что Ацуму до сих пор мучительно учится принимать себя, хоть и утверждает, что ему всё равно. Ацуму вообще прибегает к тактике "мне всё равно" в избыточном количестве. Например, в тех случаях, когда Осаму просит его перестать таскаться хвостом за Сакусой. — Я просто развлекаюсь, дело не в нём, — отмахивается Ацуму. — Ты не проявляешь и малой доли того внимания, что уделяешь Сакусе-куну, к кому-либо ещё, — чуть поводит бровью Осаму. — Я ни разу не видел, чтобы ты приставал к, не знаю, Ойкаве или Шимизу. Только к Сакусе. Ацуму не отвечает, отвлекаясь на подвывание играющей из динамиков его телефона прошлогодней песни Селены Гомес и того парня со шрамом поперёк брови – то ли Харли, то ли Чарли. Время давно ушло за полночь, и им как людям, которым неплохо бы начать ценить те ночи, когда они могут поспать, следовало бы сейчас видеть третий сон. Но Осаму захотелось рамена, а Ацуму – посмотреть какую-то супергеройскую лабуду, поэтому они здесь, на кухне. — Ойкава сам к кому хочешь попристает, а чтоб к Шимизу лезть, я всё же не бессмертный, — выдаёт наконец Ацуму, когда Осаму протягивает ему тарелку с раменом. — К тому же, есть ещё Кита-сан. Осаму вздыхает. Кита и впрямь занимает почетное первое место в списке жертв Ацуму (сам Осаму предсказуемо является обладателем нулевого). — Хорошо, убедил. Они успевают устроить мини-перепалку за место на небольшом диване, съесть по половине тарелки лапши и посмотреть заставку Марвел. А потом Ацуму звонит Яку и говорит, что им нужно срочно ехать в Шибую. — Яку-сан, ты обещал нам выходной, — Ацуму закатывает глаза; жалуется он чисто для проформы, они в любом случае поедут куда надо. — Я помню, Мия, — гвоздит Яку по громкой связи, и Осаму без особого труда может представить, как он ожесточенно трёт пальцами переносицу. — Но это непредвиденные обстоятельства. Последние несколько лет Хякки яко стабильно выпадал на определенные даты, поэтому я отправил большинство наших "ветеранов" по другим делам. В городе остались только Бокуто, но он в отпуске, Сакуса и вы. Яку – тот босс, которому не нужно говорить "пожалуйста, выручайте". Он сбрасывает звонок, и спустя пять минут братья уже покидают квартиру. — Ну, разумеется, это должен быть Сакуса, — хмыкает Ацуму. Осаму сидит за рулем и, набирая скорость, лавирует между машинами: Токио – город, который никогда не спит. — Отсиживается в своей пещере, пока остальные либо работают, либо разъехались по курортам. — Бокуто-сан тоже никуда не уехал, — как бы между делом роняет Осаму. — И мы сами всего ничего назад прохлаждались дома. И Сакуса-кун, так-то, тоже едет сейчас в Шибую. Осаму произносит всё это без какой-либо нравоучительной интонации: вспыльчивому Ацуму достаточно любого намёка на то, что он не прав, чтобы взорваться. — Душнила. Ну, хотя бы не "да иди ты нахуй, Саму". Осаму паркуется возле кинотеатра Тохо, следуя указаниям Яку из смс. Никаких существ, представляющих из себя потенциальную опасность, как и Сакусы, поблизости не видно, однако сверхъестественная чуйка подсказывает, что атмосфера в этом районе малость гнетущая. Шибуя – неоновая сказка, обитель молодежи, центр развлечений – пестрит яркими вывесками и не менее яркими людьми. Пятница, как-никак. Самое время для вечеринок (по мнению сраных духов, решивших повыползать из своих щелей и устроить торжественное шествие, Осаму бы лучше на прайд-парад сходил). Хякки яко на их веку проходит относительно спокойно в силу существования глушилок паранормального производства Сугавары и вытекающей из этого подготовленности Бюро к такого рода мероприятиям. Более того, духи обыкновенно выбирают местом проведения своего шествия глухие деревушки с населением в пару сотен суеверных стариков, а не шумные мегаполисы. В прошлом месяце гуляния демонов продлились в общей сложности неделю и прошли без эксцессов – разве что, одна керакера-она решила воспользоваться чужим движем и поизводить людей, но от неё оперативно избавились. Судя по тому, что Яку вызвонил их посреди ночи, сегодня о себе дало знать что-то похуже, чем дух-пересмешник. — Что скажешь? — Осаму вопросительно выгибает бровь, поворачиваясь к Ацуму; брату с его интуицией и острым зрением обстановка должна видеться иначе. Тот морщит нос. — Не слышу ничего, кроме кучи разных шлейфов от этих курилок: только манго, личи-хуичи и никаких монстров, — лицо Ацуму искажает гримаса презрения – спортивные привычки остались с ним навсегда. — И где только этого Сакусу носит… — Там же, где носит уважительные суффиксы, которые ты упорно игнорируешь, Мия. Откуда-то чертиком из табакерки материализуется Сакуса. Судя по внешней измятости и в-гробу-я-видел-ваш-Хякки-яко-взгляду, он, в отличие от близнецов, спал сном младенца, когда Яку сообщил ему радостную весть. — Но ты сам называешь меня только по фамилии, — склабится Ацуму, когда Сакуса подходит ближе. — Сногсшибательно выглядишь. — О, заткнись. Осаму их обмен любезностями благоразумно никак не комментирует. — Ну и чего ради мы собрались здесь в этот чудесный поздний час? — осведомляется Сакуса (очевидно, у воображаемого собеседника – он не смотрит ни на Осаму, ни на Ацуму) тоном, в котором легко можно прочитать, что чудесами тут нисколько не пахнет. — Здесь более чем спокойно даже для Шибуи. И в этом он, как ни странно, прав. Самое пугающее, чем сейчас полнится улица, — студенты с подами. Однако присутствие чего-то негативного, что буквально пропитывает воздух вокруг, заставляет Осаму оставаться настороженным. По сведенным вместе бровям Ацуму он понимает, что брату тоже что-то здесь не нравится. Сакусе, у которого нет никаких полезных фишек помимо мизофобии, просто здесь не нравится. Парень, традиционно прячась за маской, скрещивает руки на груди и принимает вид человека, которого друзья-экстраверты затащили на вечеринку и бросили сразу же по прибытии на место. И именно в тот момент, когда он вздыхает, как великомученик, и собирается что-то сказать, проходящая мимо девушка врезается в него. — Ах, простите! — она отлипает от руки своего спутника и, прижав ладошки к груди, виновато улыбается Сакусе. — Увлеклась разговором и не заметила вас. Аккуратное каре, ямочки, маленькое чёрное платье – милая девчушка, не более. Но у Осаму все мышцы вдруг натягиваются от тугого напряжения, потому что от неё фонит магией. Он сканирует незнакомку взглядом, пока она извиняется, и косится на Ацуму. Брат не сводит с неё глаз. Губы его поджаты, рука медленно тянется к припрятанному во внутреннем кармане кожанки танто. — Ничего, — сухо говорит Сакуса, отворачиваясь от вежливо поклонившейся девушки. Она вновь берет парня, с которым шла, под локоть, и они идут дальше. Ацуму моментально подскакивает к Сакусе и шипит: — Она не человек. — С чего ты это взял? — щурится Сакуса. — Я так чувствую, — Ацуму разводит руками. — Так себе аргументация. Мы не будем преследовать этих двоих только потому, что тебе понравилась девица. Ацуму оскорбленно вытягивается струной и открывает было рот, чтобы ляпнуть что-нибудь едкое, как в разговор вмешивается Осаму. — Она не отбрасывала тень, — Ацуму, счастливый обладатель нечеловеческого зрения, дёргается, ловя себя на невнимательности. — Улица хорошо освещена баннерами, так что даже с учетом того, что сейчас ночь, её тени не было видно. Сакуса кивает на его слова, выискивает взглядом в толпе стремительно удаляющуюся от них пару и молча следует за ними. Братья переглядываются и нагоняют его, встав по обе стороны от коллеги. Пара направляется в любовный отель, и становится ясно, что у девушки на парня определенные планы. — И как нам туда попасть? — озвучивает животрепещущий вопрос Ацуму. Они стоят прямо напротив входа в заведение, сквозь стеклянную дверь которого видно, как парень разговаривает с женщиной на ресепшене. Зажатый между близнецами Сакуса не похож на того, кто радуется перспективе попасть в секс-отель. — Просто зайти и попросить комнату вряд ли получится, — с сомнением выдаёт всё тот же Ацуму. — Дамочку инфаркт хватит, когда она увидит наш состав, — подхватывает Осаму; в любовных отелях наверняка нечасто можно встретить троих мужчин, двое из которых – близнецы. Сакуса с кислой миной продолжает хранить молчание. — Чисто теоретически, можно попробовать зайти двоим из нас, — рассуждает Ацуму. — И одним определенно должен быть Сакуса. По очевидным причинам. Остаётся лишь решить, кто из нас с Осаму... — Отдаю тебе эту роль без боя, — усмехается Осаму, тут же возвращая маску невозмутимости на лицо. — Какая честь, — Ацуму театрально хватается за сердце. Женщина на ресепшене выдаёт парню с девушкой ключ, и они собираются уходить. Сакуса издаёт нечто похожее на низкое рычание. — Вы, два клоуна! Могли придумать что-нибудь поумнее за это время! — он резко хватает обомлевшего Ацуму за руку и решительно двигается ко входу в отель. — Молись всем богам, которых знаешь, чтобы администрация этого борделя оказалась достаточно толерантной и нас не погнали оттуда с позором ещё в дверях! Осаму внезапно жалеет, что не взял с собой телефон, потому что Ацуму выглядит абсолютно растерянным и, вау, он что, покраснел? В конечном итоге, этим двоим, одарив их красноречивым взглядом, выдают-таки ключ от заветного номера, и они буквально бочком отступают к лифту. Осаму спустя минуту также заходит внутрь, накинув на голову капюшон толстовки и блестяще изобразив Ацуму, который "только что пришёл с кудрявым парнем, я просто забыл кое-что в машине, пришлось вернуться, вы, наверное, не заметили, как я вышел". — Итак, наша пара "долбаёб и шмара" успели испариться, пока мы выбивали у тетки комнату, — резюмирует Ацуму, когда они, уже втроём, едут в лифте. — Есть предположения, на каком они этаже? — Надеюсь, на том же, куда едем мы: может быть, ключи выдают по мере заполняемости этажа. — Не могу отделаться от мысли, что вам просто показалось, что с той девушкой что-то не так, и мы сейчас будем вламываться в номер, где они, возможно, в самом деле занимаются сексом, — бормочет Сакуса, и братья одновременно обращают свои взгляды на него. Что ж, в таком случае возникнет весьма неловкая ситуация. Но это маловероятно. Стоит признать тот факт, что им всего-навсего невероятно повезло. Мало того, что парочка действительно оказалась на том же этаже, куда их великодушно отправила дамочка с ресепшена, так у них ещё и заел замок. И ровно в тот момент, когда ключ таки провернулся в скважине и дверь поддалась, стоявшая позади парня девушка обернулась внушительных размеров паучихой. — Дзёрогумо! — гаркает Ацуму и вваливается в номер, на ходу вытаскивая глок с глушителем из-за пояса. Паучиха молниеносным движением поворачивает к нему человеческую голову, из-под розовых девичьих губ выглядывают длинные и острые клыки. Осаму, влетевший в комнату следом за братом, некстати задумывается о том, почему у дзёрогумо не хелицеры, как у обычных пауков. Парень, ждавший от этой ночи явно другого, жалко болтается в пока что не плотном коконе, свисая с двух поднятых паучьих ног. К сожалению, у этой красотки их ещё шесть, и она легко может воспользоваться ими для утилизации лишних продуктов на своей трапезе. — Как же некультурно врываться в чужое пространство в такие моменты, — клокочет паучиха; звонкий голосок то и дело срывается на лязгающие интонации, напоминая звуковые помехи в старом телевизоре. — А вдруг мы тут собирались заняться чем-то интимным? — Согласен, — деловито кивает Ацуму и стреляет ей в лицо. Монстр уворачивается. — Ночные перекусы – штука очень личная. Саму тоже смущается, когда я его ночью у холодильника застаю. Осаму перебрасывает свой вальтер, тоже с глушителем, из одной руки в другую и тоже прицеливается. Такую сильную нечисть это не убьёт, но экспансивная пуля определенно подпортит милое личико и выиграет им немного времени. К тому же, дзёрогумо, кажется, до сих пор не заметила Сакусу, крутящегося у неё под ногами – спасибо поболтушкам Ацуму, который всё же научился биться, травя анекдоты. — Ты, вообще-то, тоже на кухню посреди ночи приходишь, чтобы пожрать, — безразлично тянет Осаму, и они с Ацуму спускают курок одновременно. Осаму слегка промахивается и попадает куда-то в основание одной из лап (судя по тому, как эта самая лапа задёргалась, снося напольную лампу), зато пуля Ацуму прилетает паучихе ровнехонько в глаз. Монстр начинает верещать и пятиться к стене. Осаму слабо надеется на то, что люди в соседних номерах думают, что в этом номере просто отлично проводят время бдсмщики. Парень – ни жив ни мёртв – по-прежнему болтается в паутине. Сакуса, пока паучиха занята завываниями, ловко орудует своим кодачи и высвобождает страдальца. Ацуму судорожно ищет в сумке, которую Сакуса прихватил с собой и где прятал свой клинок, святую воду. Дзёрогумо восстанавливает глаз и становится ещё свирепее раньше, чем Осаму успевает всадить в неё новую пулю. — Я даже рада, что вы пришли, — а вот Сакуса, которого паучиха хватает за ногу и подвешивает головой вниз, не рад. — Был у меня один мальчик, а стало четыре! Да ещё таких симпатичных. Интересно, какие же вы на вкус… — Жутковатые у тебя фетиши, — заявляет Ацуму, наконец отыскав в миниатюрном бермудском треугольнике бутыль со святой водой. Осаму прыгает паучихе на спину, как раз когда она подносит Сакусу поближе к лицу и явно собирается вонзить в него клыки (или всё же хелицеры?), и хватает её за волосы. Оказавшийся снизу Ацуму плещет в них сразу всей водой из бутылки. Сакуса в тот же миг взмахивает кодачи и аккуратно сносит монстру голову, а после с грохотом падает на пол – его больше ничто не держит. Огромная туша обмякает, и Осаму соскальзывает на пол, держа на вытянутой руке отрубленную голову. Кряхтящий у него под ногами Сакуса брезгливо кривится при виде их охотничьего трофея и отводит взгляд, будто лицезреет ни много ни мало Медузу Горгону. — Отлично поработали, — отбивает ему пять Ацуму. — Кажется, мне нужно в больницу, — заявляет с пола Сакуса: он, задрав штанину, скрупулёзно изучает наливающийся на коленке знатный синяк. — Нога болит. Может, сломал. Ацуму наклоняется и тоже всматривается в зеленовато-голубое пятно на чужой бледной коже. — Даже не вывихнул. Это всё твоё драмаквинство. Наверняка просто мечтаешь оказаться в девственно-чистых стенах больницы и наслаждаться ароматом фенола и медикаментов. В компании меланхолика Ширабу. Сакуса смеряет его взглядом, которого мог бы удостоиться крестьянин, нахамивший государю. У Осаму в груди топчется что-то смешливо-пушистое, он дёргает уголком рта в попытке не улыбнуться и задумывается, как скоро в двери начнёт ломиться администрация отеля. А может быть, кто-нибудь из соседних номеров уже успел вызвать полицию. Надо бы привести в чувство отрубившегося от ужаса и переизбытка событий парнишу. Бедолага просто хотел переспать с красивой девочкой, а его чуть не сожрали. — Давай помогу, немощный, — со смешком говорит Ацуму, протягивая Сакусе руку. Тот, вопреки своим жалобам, поднимается рывком и на ногах стоит весьма твёрдо. — Спасибо, Мия, — выдыхает устало. — А к кому конкретно ты обращаешься, Сакуса-кун? Нас тут двое, вообще-то. Ацуму улыбается по-идиотски самодовольно, и Осаму гадает, когда же его брат поймёт, что на такой его флирт не клюнет никто и никогда. Особенно некоторые интровертные личности с извечной потребностью в покое и возможной прогрессирующей депрессией. — Да хоть трое, — моментально огрызается Сакуса. Что и требовалось доказать. — Как нам избавиться от трупешника? — спрашивает Осаму и трясёт головой дзёрогумо на манер бубна или детской погремушки, разбавляя телодвижением начавшую сгущаться атмосферу. — В номере его сжечь явно не получится. По частям, что ли, выносить? Из коридора доносится суетливый топот. И он стремительно приближается к их двери. Трое охотников синхронно вздыхают. Самая сложная часть их работы – объяснять гражданским, в чем заключается их работа.

[..]

Наважденье становится смыслом -

В зеркалах отражение лисье -

И не скрыться от этой напасти...

Помолчи, не спугни своё счастье.

— Погодите-ка. То есть, ваша мама – буквально Мама Мия? Ацуму издаёт глухой хрюкающий звук, дабы поддержать неплохой, в теории-то, каламбур, но на дне его желтых глаз проблескивает что-то дикое. Звериное. — Наша мама умерла пять лет назад, — ровно произносит Осаму, не дрогнув ни единой мышцей лица. Зато у Куроо разом приподнимаются брови, прикусывается губа, сжимаются зубы и в целом физиономия становится непривычно виноватой. Старший охотник чуткостью и тонким чувством такта, исходя из рассказов Иваизуми, никогда не отличался и умудрялся давить на чужие больные места с пылкостью хирурга-садиста. Однако, когда дело касалось семьи и особенно – матери, он сиюминутно сдувался и прятал яркое оперение. — Приношу свои извинения. — Всё в порядке, Куроо-сан, вы же не знали, — бесстрастно отвечает Осаму. В кухне повисает неприятная тишина. Слышно только, как Ацуму ожесточенно шкрябает палочками по пластиковой посудине, собирая остатки капустной лапши. Прежде чем Куроо, в котором осуждающие взгляды сидящих за столом Семи и Широфуку скоро проделают дырки, как в швейцарском сыре, ретируется вон из комнаты, в дверях вырастает Ойкава. От него веет дорогим парфюмом и нетерпением. — Угадайте что! — с ходу щебечет он, прерывая сеанс немого кино. — Пиздец, — философски изрекает Широфуку и откусывает большой кусок булки; следующую свою реплику она произносит максимально невнятно, пережевывая: — И откуда тебя принесло этим буйным ветром? — От нашего дорогого директора, конечно же, — фыркает Ойкава. Его тщательно уложенные каштановые вихры обрамляют красивое лицо. — В наших рядах пополнение! Осаму с Ацуму непроизвольно переглядываются. За те три с половиной года, что они работают в Бюро, новичков поступало мало – буквально по пальцам пересчитать, около десяти. Двое погибли во время миссий, ещё один, Киндаичи, последние полгода лежит то в больнице, то дома с осложненным компрессионным переломом позвоночника. Из остальных Осаму честно помнит только Кьётани, потому что бегал как-то с ним и Семи от оборотней. — Тебе дали ученика? — неверующе хмурится Куроо (последним учеником Ойкавы был как раз-таки несчастный Киндаичи). — Бинго, — расплывается в улыбке Ойкава и выглядывает из кухни, вероятно, подзывая кого-то. Никто из присутствующих на кухне не выглядит заинтригованным, Футакучи так и вовсе не проронил ни слова за всё утро, закопавшись в свои бумажки. Поэтому Осаму даже не смотрит на вошедшего, уделяя всё своё внимание онигири с лососем, который собирается съесть. — Ребята, это Суна Ринтаро. Никто не говорит "добро пожаловать в наш дружный коллектив", лишь Широфуку ограничивается глубокомысленным "чё кого?". Футакучи шебуршит бумажками в углу. Ацуму легонько пихает Осаму локтем под рёбра, заставляя оторваться наконец от онигири. — А у вас тут миленько, — говорит этот новичок низким, немного насмешливым голосом. Когда Осаму поднимает голову и встречается с ним взглядом, он понимает, что Суна Ринтаро – самый красивый человек, которого он когда-либо видел.

[..]

Качнётся небо в глазах -

А ты терпи и держись,

Оно подарит тебе

Почти что вечную жизнь,

Почти земную любовь,

Почти мгновенную смерть -

И, выбрав что-то одно,

Ты вечно будешь жалеть...

Если бы Осаму нужно было описать свою жизнь названием сериала, то он выбрал бы отнюдь не "Сверхъестественное", а "Очень странные дела". Потому что иначе то, что Суна так быстро и без особого труда занял все его мысли, описать нельзя. — Как же ты задолбал, — с чувством резюмирует Ацуму, с сомнением наблюдая за тем, как Осаму по приезде в Бюро заглядывает во все комнаты подряд. — Ты бы знал, как ты задолбал меня за эти двадцать пять лет. Без суток двадцать шесть, между прочим. Суна Ринтаро в его повседневность не вошёл и не вплыл, а влетел, как в открытую форточку. Для Осаму, которому никогда не нравились ни девочки-одноклассницы, ни мальчики-сокомандники, собственная разросшаяся до масштабов зависимости симпатия стала открытием. Суна оказался парнем компанейским, хоть и хитровыебанным, прямо под стать наставнику. Он появился в конторе в разгаре цветущего мая, за всё лето Осаму не довелось побывать с ним ни на одном задании – впрочем, июнь и июль тот провёл исключительно в компании Ойкавы на тренировках, так что немудрено. Осаму, в силу своего небогатого социального опыта, не всегда мог поговорить с Суной нормально, когда сталкивался с ним в офисе, однако тянуло его к этому парню страшно. Его нелепые попытки подобраться к Суне поближе стали горячей темой для обсуждений среди коллег, а широкие шаги, которыми тот шёл ему навстречу, – причиной превращения Ацуму в противного скептика. — Поверить не могу, что мой брат влюбился в кого-то вроде этого прохвоста. И этот прохвост ответил ему взаимностью. Чья бы корова мычала. Осаму проглатывает эту мысль, не озвучивая, – от греха подальше. — Хватит называть его так. — Да брось, а то ты не слышал, как он сам со всеми разговаривает, — закатывает глаза Ацуму и падает на диван в гостевой. Осаму борется с желанием пойти проверить лабораторию, хотя знает, что Суне там нечего делать. — Удивительно, что он до сих пор не порезался об собственный острый язык. — В этом вы с ним похожи гораздо больше, чем мы с тобой, — Осаму миролюбиво пожимает плечами. Ещё во время их первого разговора его подкупило то, что Суна не вёл себя так, будто он против повышенного интереса Осаму к своей персоне. Напротив, он охотно обсуждал с ним всякое – любимые блюда, различные виды нечисти, дуринку Льва Хайбы. Суна участливо сверкал глазами, когда Осаму подходил к нему после утренних планёрок, его непроницаемое, словно вылепленное из воска лицо принимало мягкое выражение, а потом он убегал вслед за Ойкавой на задания. Теперь, спустя четыре месяца неловких приветствий и вдумчивых взглядов исподтишка, они встречаются. Перейти к этому этапу было неожиданно просто, чего не скажешь о вытекающих последствиях. За две недели не понятных для всех вокруг отношений они ни разу не обнялись и ни разу не поцеловались. Осаму, никогда прежде не проявлявший к кому-либо привязанности, даже к переплетению пальцев относится как к чему-то сверх, Суна же будто никуда не торопится и тем самым его поддразнивает. Чужая неуловимая загадочность каждый раз невольно напоминает Осаму о том, что у него самого есть секреты. И эти самые секреты за жалкие секунды могут лишить его того немногого, чем он дорожит. — Я хочу рассказать ему, — и собственные слова, обдуманные далеко не одиножды, кажутся Осаму глупыми и неосмысленными. Задремавший было Ацуму вздрагивает всем телом и округляет глаза. — Ты че, сдурел?! — Я устал бояться, Цуму. — Вы знакомы меньше полугода! А встречаетесь вообще всего тринадцать дней! — Ацуму злобно шипит, ценой сверхъестественных усилий сдерживая крик, и Осаму знает, что заслуживает и того, и другого. — И ты на полном серьезе сейчас заявляешь, что собираешься рассказать этому придурку то, о чем… О чем..! То, о чем они умолчали даже перед Бюро. Да, Осаму понимает, какие эмоции сейчас испытывает Ацуму. Но он также впервые настолько четко осознаёт, что чувствует сам. — Завтра мне исполняется двадцать шесть лет, Цуму, — он позволяет грусти на мгновение промелькнуть в своём голосе. — Я помню, мне тоже, — Ацуму от лирических отступлений всегда раздражается только больше. — И я ни разу не любил. Осаму думает, что Ацуму скажет "а как же мама, папа?", но брат держит рот на замке. Гневно раздувает ноздри, но молчит. Показывает, что готов слушать. — Я не утверждаю, что люблю Суну, — дрогнувшим на вдохе голосом говорит Осаму. — Как ты уже упомянул, наши отношения пока ничтожно коротки. Честно, не знаю, что испытывает ко мне он, но я влюблён в него. И мне бы хотелось, чтобы из этого чувства выросло что-то большее. — Неужели обязательно для этого рубить сгоряча и ставить под риск нас обоих? — А в чем тогда будет смысл этой любви? — Осаму замолкает, прислушиваясь к звукам из коридора и давая Ацуму время обдумать его слова. — Твой эгоизм погубит нас обоих, — упрямо гнёт свою линию Ацуму. — Серьезно думаешь, что он не пустит пулю тебе в лоб, когда узнает? — А ты? — резко спрашивает Осаму. Он, неожиданно для самого себя, действительно злится. Ацуму теряется. — Не понял. Считаю ли я так… — Чего тогда добиваешься ты, — с нажимом повторяет Осаму, — когда подбиваешь клинья к Сакусе Киёми? Ждёшь, что он скажет: "Любовь сильнее всего на свете" и сразу же позовёт тебя замуж? Ацуму аж задыхается, не готовый к оборотам, которые принимает разговор. От волны трёхэтажного мата Осаму спасает уже кроющий кого-то (вероятно, Льва или Бокуто) по телефону всевозможными ругательствами Яку, проходя мимо гостевой. Братья, как и присуще всем братьям на свете, особенно близнецам, на протяжении всей своей жизни ссорились чуть ли не каждый день. Иногда даже по несколько раз за сутки. Неподеленный пудинг, неосторожные слова, перетягивание каната власти на тренировках – катализатором драки могло стать что угодно. Настоящих столкновений, с бурлящей внутри, но бессильной яростью, слепой уверенностью в своей правоте, у них не было. До сих пор. — Между мной и Сакусой нет ничего такого, — выдавливает из себя Ацуму. — Потому что ты боишься! — взрывается Осаму и подходит ближе, нависая над братом и почти рыча ему в лицо; он давно, наверное, с подростковых лет не позволял эмоциям брать над собой верх. — А мне надоело! И я хотя бы попытаюсь сбросить с себя этот груз! — А если ты не добьёшься своего? Что, если Суна расскажет Яку или просто сразу пристрелит тебя, а затем переступит через твой труп и пойдёт за мной? — Пусть! — Осаму тяжело и часто дышит, его распирает: сердце, в котором он привык прятать всё, что волнует, рвётся прочь из клетки рёбер, перестаёт справляться с масштабами скрываемого. — Зачем вообще жить, если никто не способен любить тебя целиком и полностью, просто за то, что ты, вот такой неправильный, есть? Зачем жить, нет, существовать! Зачем существовать в вечной погоне от себя, от правды? Уж лучше сдохнуть! Разве не правильнее будет мне, нежити, сдохнуть?! Больно. Оказывается, говорить вслух о том, что носишь внутри годами, копя страхи, как дети – автобусные билетики, и лелея тайны, – больно. Но Осаму готов переступить через эту боль, если она подарит ему шанс перестать утаивать то, что он себе не выбирал, хотя бы от одного человека. — Бегать, как белка в колесе, параноидально боясь оступиться, будучи при этом один против целого мира… — Ацуму спотыкается о собственные слова, виновато прикусывая губу – но Осаму всё понимает. — Это утомительно. — О чем я и говорю, Цуму. Разве тебе тоже не хочется надеяться, что человек, который тебе небезразличен, примет тебя таким, какой ты есть? С дрянным характером, комплексом Аристотеля, внутренними демонами? С лисьими генами? Понимаешь? Я пытаюсь верить в то, что Суна увидит во мне меня, а не монстра. Потому что я хочу быть счастливым. Ацуму требуется долгая минута, чтобы перебороть что-то, плотно засевшее у него в голове. Наконец, он собирается с духом и отсвечивает знакомым издевательским оскалом. — Ладно. Посвящай в наши семейные тайны своего ненаглядного. Но если он пришьёт тебя и потом двинется по мою душу, я обещаю, что утяну его за собой на свет иной, — ворчит он в типичной ацумувской манере и лишь тогда до него доходит: — Дрянной характер и комплекс Аристотеля? Да чтоб тебя Яку в Австралию сослал! В ночь, когда им с Ацуму исполняется двадцать шесть, Осаму почти не спит. До уровня Яку, на чей день рождения стараниями Куроо ежегодно устраивается грандиозная попойка, они не дотягивают, поэтому их скромно поздравляют в маленькой офисной кухне. Торт с кучей хаотично воткнутых в корж свечек и шпажек держит в руках крошка Ячи. — С днём рождения, — по-отцовски улыбается стоящий за ее спиной Иваизуми, который, так-то, старше их всего на три года. Задувая свечки под аплодисменты и исполненное на все лады "хэппи бёздэй", Осаму загадывает, чтобы они с братом обрели покой и счастье, каждый своё. Ацуму рядом дежурно ухмыляется и якобы незаметно стреляет глазами в переговаривающегося о чем-то с Аоне (он разговаривает!) Сакусу. Мир немного блекнет: вчера Яку отправил Суну в пригород Киото. Парень обещал вернуться сегодня вечером и прогуляться с Осаму по набережной. Осаму ловит себя на мысли, что к вечеру не то что не успеет разгрести беспорядок в голове, а и вовсе устроит там полнейший хаос. До обеда он успевает съездить к Сугаваре за партией амулетов – Лев, местная легенда, после каждой миссии умудряется терять хотя бы одному. Следующие несколько часов он проводит, слоняясь без дела по набережной в надежде, что Суна придёт пораньше. Ацуму сразу после утреннего поздравления отчалил в Индию, исследовать какое-то озеро скелетов с Конохой, Куроо и Ханамаки. — Если ты не напишешь мне до полуночи, я решу, что твой час правды пошёл не по плану и коллеги отправят меня к праотцам прямо в забытой богами индийской глуши, — шепнул он Осаму на прощание. — В Нью-Дели минус четыре часа от токийского времени, дурень, к твоей полуночи я могу уже лежать на дне Сумиды. За полдня Осаму наматывает около десяти тысяч шагов, случайно встречает одноклассницу из Кобе (что она вообще забыла в Токио), проходит пару уровней в кухонной лихорадке и съедает две порции якисобы, пять онигири, тайяки и мороженое. Когда экран мобильного подмигивает числами двадцать один и сорок три, а Осаму совсем отчаивается и траурно допивает банку колы, его ухо щекочет шёпот: — Скучаешь? Грудную клетку стягивает тоской. — Нисколько. Суна присаживается на скамейку, касаясь плеча Осаму своим. Свет от фонаря оседает на его каштановых волосах серебристым крошевом. Осаму смотрит на залёгшие под чужими зелёными глазами синяки и не может сдержать улыбки. Всё равно красивый. — А если честно? Уж сегодня можно. — Честно – очень, — Осаму накрывает волной тепла изнутри, ведь Суна тихо усмехается. — Вижу, что ты устал. Уверен, что хочешь гулять? Мимо них проходит семейная пара с двумя визжащими мальчишками, мужчина катит перед собой коляску. Европейцы. Туристы. Мизансцена длится с минуту. Суна глядит на Осаму с мольбой. — Я переоценил себя и свои физические возможности. — Понимаю. Ничего страшного, давай просто посидим. Сам сегодня обошёл тут всё вдоль и поперёк, ноги гудят. Они просто сидят, слушая доносящуюся из кафешки неподалёку американскую попсу и плеск бьющейся о камень воды. Прохладный ветер приносит сырой запах реки. Осаму всматривается в огни на другом берегу и не может решиться. Предательское сомнение грызёт его, и он думает, что хочет оттянуть момент с признанием до победного. Было бы здорово, если бы Суна положил голову ему на плечо. — Как твой день прошёл? — интересуется Суна. В его голосе нет ехидных ноток и нахальных интонаций, без которых не обходится ни один его разговор с большей частью штата Бюро. Осаму нравится верить в то, что этот ровный, чуть хриплый от усталости и холода голос принадлежит настоящему Суне. Показать ему настоящего себя – и неймется, и мучительно страшно. — Я бы сказал, непродуктивно, — Осаму заводит руки за спину и упирается ладонями в деревянную поверхность скамейки. — Поел с ребятами торта, сгонял к Сугаваре, а после болтался тут, как неприкаянный. Ацуму отправили в какой-то индийский штат с невыговариваемым названием. Скучно, короче. Лучше расскажи, чем ты в Киото занимался. Взгляд Суны тоже направлен вдаль, на танцующие по речной глади лунные блики. — Мы с Бокуто-саном искали двух пропавших в лесу парней. Оказалось, проделки тэнгу, — лаконично повествует Суна и вдруг хмыкает. — Мне понравилось работать с Бокуто-саном. Он такой бесхитростный. После Ойкавы-сана приятно поговорить с человеком, с которым не нужно уворачиваться от скользких тем и вопросов и лихорадочно придумывать, как бы уколоть самому. — Тяжко с ним было? — Ещё как. Его любимое дело – травить бесконечные байки о своих подвигах, — Суна закатывает глаза. — Особенно часто Ойкава-сан вспоминает экспедицию в Аокигахару и историю, когда он три дня просидел на дереве после того, как двух других членов его команды сожрали вендиго… Он внезапно замолкает, словно у него пропадает желание рассказывать. Осаму вопросительно склоняет голову вбок, чуть наклоняясь вперёд. У Суны на переносице появляется напряженная складка. — Знаешь, почему я пошёл в охотники? Осаму на долю секунды перестаёт дышать. У каждого охотника и каждого искателя проклятого Бюро есть своя трагичная история, приведшая их туда, откуда уже не свернуть обратно. Это всегда – смерть, горечь утраты, боль, которую до конца своих дней баюкаешь в груди. Никто не делится своими крестами, продолжая нести их вперёд, поэтому Осаму понятия не имеет, кого когда-то потерял Куроо, или почему одинокая Шимизу носит обручальное кольцо, а Танака-сан грустно улыбается ей при каждой их встрече. Осаму не знает, кого похоронил Суна, прежде чем попал в токийское Бюро. — Мы с семьей были в сафари-туре. В пустыне хваленого Дубая, — Суна зло усмехается. — Дело близилось к вечеру, мы уже ехали обратно в бедуинскую деревню, когда из-за барханов вышли эти твари. Тогда я ещё не знал, что это гули. Они сожрали гида и Рико, мою младшую сестру. Остальные успели унести ноги. Он не меняется в лице, но нервно перебирает пальцами. Осаму приклеивается к ним глазами. — Мне жаль. — До сих пор думаю, как же так получилось, — голос Суны окончательно скатывается в изможденные интонации, — что из всех нас умерла именно она. Ей было всего шестнадцать, вся жизнь была впереди. Но она умерла. А я, бесполезный кусок мяса без какой-либо цели или мечты, продолжаю влачить своё жалкое существование. В Осаму кричит острое чувство несправедливости, но оно отлично от того, что испытывает Суна. Этот парень не заслуживает таких слов, таких формулировок и выводов. Его сестра не заслуживала смерти. Мать Осаму и Ацуму не заслуживала страданий, через которые вынуждена была проходить в свои последние часы, как и сами братья не заслуживают клейма монстров. Что вообще есть справедливость в глазах охотника? Выбирая, кого убивать, а кого защищать, он должен руководствоваться кодексом или совестью? Справедливость – понятие с размытыми рамками, безликое и безвкусное. — Ты поэтому пошёл в охотники? Чтобы отомстить? — спрашивает Осаму. Суна покачивает головой. Разгладить бы пальцами хмурый излом его бровей. — Даже если я сотру с лица земли всю живущую на ней нечисть, я никогда не смогу отомстить за Рико. Да и месть – что это? Этим мою сестру не вернуть, — он судорожно вздыхает. — Я понимаю, что многие идут в охотники и искатели, чтобы защитить других людей. Чтобы суметь предотвратить чужую трагедию. И это, ну, благородно. Но я, честно говоря, преследовал менее героические мотивы. — Расскажи. — Мне просто хотелось, чтобы меня окружали люди, тоже пережившие нечто подобное. Звучит отвратительно, но когда осознаешь, что не только ты, а буквально каждый в конторе имеет за душой собственный склеп, становится легче. Твоя личная боль растворяется во всеобщей агонии, притупляется. И ты понимаешь, что не тебе одному так тяжело, что судьба одинаково жестока ко всем. Суна мотает головой из стороны в сторону, будто стряхивая с себя оцепенение и скорбную горечь. Он поворачивается к Осаму и внимательно смотрит, глаза в глаза. — Ты чего притих? У Осаму слова застревают в горле. — Я точно знаю, что и у вас с Ацуму есть своя тёмная страница в жизни. Тебе необязательно делиться ей со мной только потому, что я рассказал про Рико. Боги, зачем я это сделал вообще, у тебя же день рождения... В этот момент в голове и становится пусто. — Ты бы убил меня, — вязкая слюна собирается комом, царапает нёбо, — если бы я оказался не тем, за кого себя выдаю? В кармане штанов вибрирует телефон, Осаму игнорирует его. Он долго смотрит на Суну. Боится, что если он сейчас отведёт взгляд, тот воткнет ему кинжал в грудь. Или просто встанет и уйдёт. И ёкай его знает, что из этого хуже. Суна заторможенно моргает. — Что ты имеешь в виду? — Если бы я был не совсем человеком, — надавливает Осаму, — ты бы выслушал меня или без колебаний загнал мне нож под рёбра? Задавать такие вопросы – подозрительно, кощунственно, несправедливо. Суна ощутимо напрягается, и это почти сплющивает Осаму лёгкие. — Не совсем человек, — повторяет Суна, его лицо каменеет, принимает нечитаемое выражение, — как Дайшо-сан? — Да, — без уловок отвечает Осаму, задолбавшись ходить по тонкой грани; ему уже кажется, что тревожное ожидание отравляет его. — Почти как Дайшо-сан. Американская попса сменяется родной японской музыкой, и Сатору Игучи поёт высоким голосом: Чтобы принять истину, Иногда нужно остаться в одиночестве. Есть истории, которые мы хотим продолжить, Даже понимая, что всё это неправильно. Кричит какая-то птица. Мимо проносится любитель ночных пробежек. Сердце заходится в чечеточном ритме. — Осаму, — ужасающе вкрадчиво, — это ведь не гипотетическая ситуация, да? Осаму знает, что у Суны под свитером кобура с пистолетом. Холодные объятия смерти ещё никогда не казались ему такими заманчивыми. Откровение равно облегчение. Гулко сглатывая и жмурясь, Осаму извиняется перед Ацуму и давится поздним раскаянием: вынесет ли его сильный отец, оставшийся в Кобе совсем один, утрату ещё и сыновей? Когда он чувствует что-то холодное под подбородком, до него не сразу доходит, что это не дуло пистолета, а прикосновение замёрзших пальцев. — Я даю три минуты на объяснения. И делаю это не по доброте душевной или за красивые глаза. Осаму не нужно обладать сверхчутьем, чтобы ему стало ясно, что с жизнью он сегодня не расстанется. И завтра тоже.

[..]

Краток миг между "было" и "стало", в Поднебесной чудес немало, В этом сам ты виновен отчасти, Помолчи...

— Он меня ненавидит. Не понос, так золотуха. — Цуму, вот скажи честно, — просит Осаму тоном воспитателя, у которого трехлетка вот уже пятый раз кряду выливает компот в окно, — ты вроде совсем уж тупым никогда не был, так когда головой пользоваться перестал? Дыхание в трубке становится частым и шумным, словно Ацуму обиженно насупливается. Осаму несложно представить, как он куксится. — Это несмешно. — А я и не смеюсь. Ацуму ещё какое-то время пыхтит. Его характер – война. На заднем плане сурово закипает чайник. — Я так облажался, — сдаётся Ацуму спустя минуту осуждающего молчания. — Но и он тоже хорош! Отодвинул меня, как псину, лезущую лизнуть щеку, прикинь, да? Я неполноценный какой-то, что ли? — А ты от Сакусы-куна чего-то другого ожидал? — фыркает материализовавшийся из-за спины Осаму Суна, кладя подбородок парню на плечо и вкладывая в своё фырканье, кажется, весь мировой запас скепсиса. — О, Сунарин, я бы прекрасно обошёлся без твоих драгоценных комментариев. Слышится жалобное звяканье, а затем стук ложки о стенки кружки. Суна – дылда под два метра немногим ниже Льва – жмётся со спины и чуть не мурчит, как огромный мейн-кун. Осаму ставит на громкую связь, кладёт телефон на кухонный подоконник и накрывает ладонями сцепленные у него на животе руки. Если бы не работа, чреватая частичным проживанием в офисе, постоянными командировками и высоким риском откинуться на задании, он бы, может, в самом деле завёл кота. Но получится только на пенсии, а впрочем, зачем ему ещё кто-то, когда есть Ринтаро? — Я вас не вижу, но даже через полгорода чувствую, что вы опять ведете себя отвратительно мило, — жалуется Ацуму. — Хорошая у тебя, всё же, чуйка, — одобряет Суна. — Прискорбно, что она никоим не образом не помогает тебе на личном фронте. Ацуму набирает было в легкие побольше воздуха, чтобы разразиться тирадой о том, что последние три года – самое ужасное время в его жизни, потому что в неё вползла змеюка похуже Дайшо, но вдруг останавливает себя. — Оми меня ненавиди-и-ит, — с досадой тянет он, вновь скатываясь в траур. Да ёкаеву ж матерь. — Ты буквально ни с того ни с сего растрепал ему нашу с тобой тайну, поддавшись романтической атмосфере и даже не посоветовавшись со мной, между прочим, — режет правду-матку Осаму; на пятый день нытья он уже не в настроении рассусоливать одно и то же. — А Сакуса – вдумайся, сам Са-ку-са Киёми, напоминающий чуть менее бледную и кровожадную версию графа Дракулы! – на это сказал только "ты не монстр". Понимаешь, ты, петушиная башка? Он не то что не грохнул тебя – даже не испугался! Да он без ума от тебя! И то, что он всего-навсего не захотел целоваться с тобой по пьяни, – не более чем его острая нужда в личных границах. Так что хватит трахать мне мозг и расколачивать молотком привычный прочный фундамент пирамиды Маслоу. Помирись со своим социофобом, обсуди с ним все ваши потребности и иди работай, пока я не позвонил Яку и не попросил уволить тебя. Подкасты, что ли, начать записывать? За последнее дело с бакенеко ему заплатили ничтожно мало, потому что Кагеяма стяжал себе все лавры. Ацуму требуется около пятнадцати секунд, чтобы переварить всё услышанное и найтись с ответом. — Ой, знаешь что, Саму? Иди ты нахуй! Как приятно и неожиданно. Несмотря на сказанное, Ацуму не сбрасывает звонок, и Осаму с Суной ещё с минуту слушают его нечленораздельный бубнеж и характерные звуки, с которыми открываются кухонные ящики. Затем раздается грохот – Ацуму роняет и разбивает что-то из посуды. Осаму решительно пропускает мимо ушей его пробежавшееся сразу по всем нотам октавы "блять" и завершает вызов. Брат не расстроится, если не услышит от него "спокойной ночи". — Это было довольно жёстко, — говорит Суна, всё ещё обнимая Осаму. — Но по фактам. — Да, — тут же соглашается Суна и коротко прижимается сухими горячими губами к основанию его шеи. — Я, кстати, нахожу-таки чем-то из области фантастики то, что Сакуса-кун так легко воспринял признание Ацуму. Он же бывалый охотник. Неужели все в Бюро способны дать слабину перед лицом слепой любви? Осаму чуть наваливается на подоконник и вдыхает насыщенный ночной воздух. Навевает воспоминания о том дне, когда он открылся перед Суной. — Вот уж сомневаюсь. Тот же Ойкава бы точно сразу пулю меж глаз всадил. Да и ты, хорош ученик! Угрожал мне, что пристрелишь при малейшем подозрительном телодвижении! — возмущается Осаму, однако со смешливыми нотками в голосе. Они оба знают и понимают, что это правило, которому Суна обязан подчиняться. Необходимые меры. Ринтаро игриво проводит самыми кончиками пальцев Осаму по загривку. — Без испытаний никак. — Потому что доверие надо заслужить, особенно если ты на одну десятую лис-трикстер? — Нет, — Суна укладывается щекой на его затылок и немного молчит, — потому что любить надо не за что-то, а вопреки всему.