Бесит

      Куроо опять тут. Тут — в библиотеке, тут — за учебником по химии, тут — в стране шизофреников или влюбленных. И всё это одновременно.       — Ко-зу-ме. Знаешь, что быстрее скорости света?       Кенма отрывается от каталога, морщится, предполагает, принимая правила игры:       — Квантовая телепортация? …Процессор Intel Core i9-10900K десятого поколения?       Куроо отмахивается:       — Нет. —Потом поигрывает бровями и подсказывает: — Биение моего сердца, когда я тебя вижу.       Кенма молчит пару секунд, потом вздыхает:       — Ты как дно. Моего ноута, в смысле.       — Извини?..       Искреннейшее недоумение.       — Такой горячий, что заставляешь меня нервничать, — фыркает, — иди-ка баиньки, мне надо работать, — и это с насмешливой улыбкой. Клин клином.

***

      Кенма не знает, что забыл в библиотеке. Точнее, если уж честно, знает, — здравый смысл. А когда вернулся за ним, нашел только ехидного идиота (вечная память здравомыслию) и подработку.       Сначала — подработку, потом — идиота. Потому что игры сами себя не купят. Мозги сами по себе не расплавятся.       Он подозревает, что Куроо старше. Но это не то чтобы очень чувствуется, если на то пошло. Он просто ведет себя как идиот, и существует на периферии зрения, маяча надоедливостью.       Раздражает, но, пока не лезет напрямую, все хорошо.       Солнце слепит глаза, и Кенма щурится, прикрывая их ладонью. Занавески закрывать сейчас нельзя, в библиотеке должно быть светло.       Ну кто придумал солнце? Дома Кенма бы давно спрятался за плотными и тяжелыми шторами, уткнулся в компьютер и счастливо прожигал время. Нет, надо было подписаться на эту каторгу.       Весело, однако.       — Не любишь солнце, да?       Кенма тянет мысленно: «Не-е-ет…» И это не ответ на вопрос, это разочарование, вызванное напоминанием Куроо о себе.       Возможно, немного наигранно, потому что на деле не то чтобы его так сильно парил какой-то парень, тусующий в библиотеке от балды.       Кенма встаёт резко, стул противно скрежещет по полу ножками, заставляя лицо скривиться. Надо срочно разложить книги. Да. Определенно.       Его редко слышат, еще реже — видят, и о нем почти не говорят. И надо же было появиться этому придурку.       Этот придурок идёт следом, рассуждая вслух о том, что же могло понадобиться такому обаяшке (стало быть, Кенме, наверное) в библиотеке.       — Точно не ты.       Спесь это с Куроо не сбивает, тот так и идет следом, невозмутимо запихнув руки в карманы. Когда Кенма останавливается возле одной из полок, Куроо останавливается тоже.       Куроо, наверное, похож на тысячи таких же парней, да только вокруг этих тысячи парней нет желания сжаться, скукожиться, притвориться невидимкой и надеяться, что не заметит, свалит. Но, так как это слишком трусливо, Кенма храбрится и смотрит прямо в глаза.       — И зачем ты тут?       — Мне о-очень нужна помощь, Ко-зу-ме.       И, конечно, эти тысячи парней не раздевают и не облизывают взглядом, ни в коем случае не пытаются добиться капельки внимания, не пытаются убого флиртовать, не тянут так имя, вальяжно прокатывая на языке каждый слог, не раздражают и не выводят на что-то яркое. Кенма в принципе не любит выводиться на что-то яркое, это же некомфортно, как когда ты на сцене в свете софитов, и ничего во всем зале не видно, кроме тебя. Противно и неловко, мышцы деревенеют, руки отказываются слушаться, и чтобы не дать голосу треснуть, Кенма шипит на полувыдохе:       — Бесишь.       — С чем нужна помощь? — смиловался, чего уж там. Но не по доброте душевной, а потому, что если не оставить Куроо причин для нахождения в библиотеке, он же уйдет, так? Так.       — С книгой. «Как понравиться, — смотрит на бейдж показательно, — Ко-зу-ме Кен-ме». Для чайников, если есть.       — Антинаучное на полках не держим, — Кенма отворачивается порывисто, пряди взлетают, а сам он утыкается в полку.       Вытягивает наугад книгу.       «Разведение свиней. Для чайников»       То есть, чисто теоретически, Куроо может быть не один? Жуть. Кенма захлопывает книгу и ставит обратно.       Как же бесит.       Когда причины пялиться на полку заканчиваются и приходится обернуться, Куроо стоит прямо за спиной и, наклонившись немного, смотрит в глаза. Кенма чувствует его дыхание. Не хочет, но чувствует.       Спину окатывает мурашками. Фу.       — Фу, — озвучивает.       У Куроо немного хрипловатый голос, вальяжная, кривая улыбка и ужаснейшая прическа из возможных. Раздражает до прокушенной губы.       Кенма помнит, как иногда в старшей школе хотелось быть не в одиночку. С каким-нибудь контрастным идиотом под боком. Не вышло, пришлось все мысли держать внутри, а сейчас неслучившиеся разговоры жгут.       И сейчас — вот так сюрприз — Куроо. Не вовремя, но есть.       И неправильно, нечестно раздражает. Ну зачем он такой?       Воздух вокруг комкается сухим пергаментом, с болью проталкивает в легкие, и Кенма ловит себя на том, что завис в мыслях, забыв отвернуться.       «Уйди, уйди, уйди».       Куроо сидит до самого закрытия (делать ему, что ли, нечего?), а потом выходит вместе с Кенмой, терпеливо ждет, пока тот закончит с бумагами, закроет читальный зал и оставит ключи Ячи.       До метро они идут вместе. Молча. Кенма — молча. Куроо говорит без остановки и за десять минут попыток абстрагироваться, Кенма понимает, что от такого абстрагироваться не выйдет.       Он просто очень устал.       Очень.       Сосёт под ложечкой здравое опасение, смешанное с предвкушением. Последнее к Куроо не относится. Последнее относится только к игре, ждущей дома.       Дома Кенма не находит сил и выключается, едва касается головой подушки. Сны перестали сниться давно, но оно, наверное, и к лучшему.       Утром тоскливо. Ночью — чудесно, тихо, темно и свободно. И терять ее — обидно донельзя.       Сон — пустая трата времени. Куроо — тоже.       И Куроо, кажется, плевать на все, потому что он встречает Кенму прямо возле дверей в самом начале дня.       У Кенмы свои приметы. Например: «Куроо – не к добру». Она, кстати, почти всегда сбывается.       Вот, сидит, идиот. Смотрит. Кенма смотрит в ответ, а часы за спиной отсчитывают длительность этого безумия.       «Я, вот, на тебя смотрю», — хочется сказать Кенме, — «и крыша едет параллельно полу каждый раз, когда ты смотришь в ответ».       Возможно, Куроо бы ответил какой-то глупой шуткой, а Кенма бы его осадил, мол, нет, просто бесишь.       Идея кажется хорошей.       — Я, вот, на тебя смотрю, — Куроо смотрит сразу же, поднимает голову на рефлексе, импульсе. Улыбается, и идея кажется уже не такой хорошей.       Он подталкивает:       — Смотришь..?       Кенма утыкается в список с неотданными книгами, уши ощутимо горят от взгляда.       «Не смотрю».       «Отвернись и ты».       «Отвернись».       Кенма не любит игры: волейбол, догонялки, прятки, чувства — это не для него. Такое стоит оставить Куроо, который теряет интерес к Кенме сразу же после этого не-разговора.       Не появляется в библиотеке, не дышит в спину, в макушку, не облизывает взглядом.       Бесит.       Он не появляется в библиотеке неделю, и если первый день Кенма чувствует облегчение, то на второй жалеет.       На третий тянущееся патокой и мелодичное «Ко-зу-ме» играет в голове на повторе (и это бесит).       На четвертый Кенма едва заметно дергается на каждый шорох от двери и быстро, на рефлексе, на импульсе проверяет: он? Не он.       В пятый день растет раздражение.       Да, круто, весело. (Бесит)       И как оно, Куроо Те-цу-ро? Поболтать, пофлиртовать и забыть. Спасибо, Куроо Те-цу-ро.       Когда-то хотелось быть не в одиночку. С каким-нибудь контрастным идиотом под боком. Не вышло, пришлось все мысли держать внутри, а сейчас неслучившиеся разговоры жгут. Хотя Кенма тогда ждал до последнего.       Сейчас он чувствует себя обманутым жизнью во второй раз, и ждать до последнего не собирается.       Бесит, раздражает, выкручивает.       В груди темная и глухая ненависть, а в понедельник Кенма с мрачным предвкушением тащится в библиотеку. Куроо не появляется.       Запоздало Кенма вспоминает: тесты. Экзамены.       Надежда жжется, жжется потому, что Куроо не появляется даже когда экзамены уже, по идее, должны были давно закончиться. (Кенма, конечно, получил автоматы, а на остальные предметы забил)       Дни проживаются скучно: когда тебя уже не циклит, тебе не ярко и никто не навязывается, внезапно понимаешь, как тоскливо жил.       «Однажды я буду счастлив и пойму, что раньше не был счастлив никогда».       Совершенно случайно Кенма узнает о том, что Куроо заболел.       Бесит, как же бесит, что из-за чужой тупости приходится выпрашивать адрес, а потом тащиться непонятно куда. Днем. Под противным, отвратительным солнцем.       — Кенма?       Кенма с ходу идет ва-банк:       — Почему не написал? — клишированные мандарины катятся по столу, выпадая из пакета.       — Ты мне не дал номер телефона, если забыл.       Даже если Куроо и был сначала удивлен, сейчас в глазах бликуют смешинки, и у Кенмы перехватывает дыхание. От злости.       Он приближается, шипя прямо в лицо (что-то похожее, уже, кажется, было, нет?):       — Куро Те-цу-ро, ты…       Куроо выдыхает, оказываясь слишком, слишком, непозволительно близко:       — Назови меня по имени еще раз.       — Те-цу-ро.       Сердце в горле бьется так громко, что Кенма не слышит сам себя, но, наверное, его вполне слышит Куроо. Говорить громко — опасно, между ними пара миллиметров чистого бешенства Кенмы, и такое ломать нельзя, такое трещину не даст, а рванет.       Куроо его целует, вжимаясь в губы, сгребает волосы на затылке и влажно, с языком, выкачивает из Кенмы все силы. Подчистую. В голове тоже нет ничего почти — подчистую.       Куроо сразу же начинает терять себя, дышать через раз, выламывается.       Больной.       Бесит.       И Кенма отшатывается:       — Ты меня бесишь. Те-цу-ро.       А потом тянет сам за ворот футболки, и гайки срывает так, как не срывало никогда раньше.       — Я тебя ненавижу, — на вдохе, чтобы не потеряться, чтобы оставить хоть что-то понятное и озвученное.       — Я тебя тоже, Ко-зу-ме.       С остальным они разберутся позже.       Мандарины падают со стола.       Докатились.