Бесит

      Сложно, наверное, кому-то постороннему понять, как сильно Куроо его бесит.       Как раздражает тот факт, что не кто-то другой, а этот придурок заставляет чувствовать. И чувствовать слишком много.       Максимум Кенмы — злость или радость из-за проигрыша или победы в игре.       — Ты не можешь меня ненавидеть за то, что любишь.       Кенма на эту чушь молчит. Куроо он не любит ни в коем случае. Внутри пурга, ураган, смесь боли и эйфории, но он знает точно — ни капли любви.       — Я не умею любить.       — Ты не умеешь разбираться в себе.       Куроо — эфир. Пряный дурман, заползающий в кровь, заставляя ее кипеть и рваться из артерий.       Такое ощущение, будто он всегда на взводе, всегда на грани, балансирует на лезвии ножа. Горячечный, отчаянный, готов размазаться тончайшим слоем в попытке стать ближе. Кенма не такой. Он не давал ему ответа на флирт, молчал на чушь о любви и держал оборону тишины. Куроо увидел ответ, которого даже сам Кенма не знает.       — Ты замолчал.       — Ты тоже.       — Расскажи о себе?       Кенма совсем не думает о том, скольким Куроо уже это предлагал. Не думает о том, на кого еще так смотрел. Прячет мысли за семью печатями и не дает и шанса просочиться.       — Ты первый.       Куроо молчит. Ну конечно, — нечестная игра, «ты мне, я не тебе, я — никому, ты — никто». Кенма бесится и из-за этого тоже. Потому что такие, как Куроо, в жизни не были одни. Такие, как Куроо, — флиртуют, дышат полной грудью, живут, черт возьми. Такие, как Куроо…       — Ты такой красивый. Я не могу насмотреться, — вздыхает рвано, будто дышит через раз. — Ты прекрасен.       И вправду рассматривает. Не так, как раньше, нет, смотрит, как на картину, как на нечто полное искусства, красоты, поэзии. Как смотрят на что-то удивительное.       — Раздеться для лучшего обзора?       Ляпнул и испугался сам же. Он не умеет говорить с людьми, для которых каждый твой шаг — только нечто, двигающее игру вперед, когда тебя анализируют и рассматривают, оценивают, разбирают на ленты. Когда каждое твое действие — проигрыш.       — Пожалуйста?       — Ты отвратителен.       Кенма говорит правду, Куроо ему отвратителен. И сидит он сейчас с ним только из-за странного мазохизма, наслаждение взаимным сгоранием, обоюдоострым клинком.

Куроо Тецуро — когда ужаснейший, кошмарнейший человек на планете Земля. Надоедлив и бесцеремонен, не знает о личном пространстве, не думает о чужих желаниях, несет антинаучную чушь, а потом не появляется неделю подряд. Куроо — когда доставучий придурок, лезет, навязывается, и смотрит-смотрит-смотрит. Смотрит так, что крыша едет параллельно полу каждый раз, когда сталкиваются взглядами. Те-цу-ро — когда выламывает и рвет на части из-за водоворота всего-всего (кроме любви) внутри, когда губы болят и опухли от поцелуев, а в голове только «назови меня по имени еще раз» и «Ты меня бесишь. Те-цу-ро». И очень сложно жить, когда все это безумное в твоей голове принадлежит одному человеку.

      И Те-цу-ро его целует опять. Просто, так, будто всю жизнь только тем и занимался, что целовал парней на темной кухне. Естественно, и от того жутко.

«Не привыкай к нему».

      У Кенмы не выходит себя отрезвить.       Каждый раз, когда они целуются, такое ощущение, будто Куроо даёт сбой. Становится другим, становится собой (?). Когда давишь на пластмассовую трубочку, она сначала вжимается в руку и оставляет круглый след, а потом надламывается, и при малейшем давлении сдаётся по проложенному сгибу. Так себя чувствует Кенма каждый раз, когда они целуются. Так выглядит Те-цу-ро каждый раз, когда они целуются.       Ему было мало одного раза? Хочет еще?       Куроо ведь не такой, правда? Касание губ, слетают маски, вбивается дух под дых птицей, а он изламывается, маска, образ, дает трещину и осыпается к ногам Кенмы двумя половинками.       Обоюдоострый клинок, взаимное изменение, но не измена себе же. Радары Кенмы дают сбой, Куроо даёт слабину и превращается в Те-цу-ро. И все — за один поцелуй. За два. За три.       Ток вместо плазмы в крови, а в нем — не-любовь, горячая ненависть и не очень, хрупкость и разрешение себе быть. Они взаимноизменчивы, однородны в своей разбитости и в том, как срастаются, сливаются, целуют и целуют.       В том, как Куроо втрахивает свой язык в рот Кенмы, тоже своя поэзия. Забавно.       По сгибу, по протоптанной тропинке. Уже привык?       Бесит.       Те-цу-ро.       У Кенмы болят атомы, сухо ноют молекулы, на части распадается каждая частичка его существования и отдаётся острейшей волной в рёбрах каждый взмах ресниц.       Он дышит тяжело. Ну, не может любовь быть такой.       Это неправильно.

А как правильно?

      Кенма не знает, ему не показывал никто. Он то, как должно быть, видит только в глазах Те-цу-ро, и верить в это боится. Потому что такие, как Кенма, таким, как Куроо Тецуро, или даже Куроо, не нужны. И чтобы переучиться, нужно время. Нужно время, чтобы понять, как правильно. Нужен Те-цу-ро.       — Ты меня научишь, как оно должно быть? — Кенма утыкается своим лбом в лоб Куроо и дышит. Дышит-дышит-дышит.       — Конечно, — и он, скорее всего, даже не понимает, о чем речь.       Но (по голосу слышно) обещание сдержит.       И Кенма опять чувствует слишком многое.       «Я тебя ненавижу, Те-цу-ро».       И, скажи Кенма это вслух, Куроо бы опять услышал что-то свое, что не знает даже сам Кенма.