Уродство души.

Раз люди кончают жизнь самоубийством значит, существует нечто, что хуже, чем смерть. Поэтому-то и пробирает до костей, когда читаешь о самоубийстве: страшен не тощий труп, болтающийся на оконной решетке, а то, что происходило в сердце за мгновение до этого. Симона де Бовуар.

К его горлу подкатывает холод, когда он погружается во тьму. Мурашки бегают по телу и становится тяжело дышать. Что-то словно давит на легкие, сжимает стальной хваткой, и он понимает: то самое чувство наступающей беды накрывает его с головой. Что-то случится. Что-то, что ему не предотвратить. - Хосок, - Чонгук хлопает его по спине, не замечая, как парень вздрагивает. - Мы собираемся сегодня в закрытый клуб, идёшь с нами? - Хосок выходит из оцепенения и лучезарно улыбается, разглядывая идеальное лицо макнэ. То ровное, почти без изъянов, не считая маленького шрама на щеке. Привлекательное с этими резкими чертами лица, острой линией подбородка и скул, миндалевидными глазами цвета кофе и спадающими на лоб шелковистыми волосами цвета вороного крыла. Чонгук безумно красив. У него также мощное тело, накаченные руки, торс, ноги. Хосок знает, сколько тот занимается в качалке и думает, что не выдержал бы жизнь в таком ритме. Концерты. Тренировки. Написание песен. Ещё и качалка. Должно быть оно правда того стоит, раз Чон так много работает над своим телом. Не то чтобы Хосок не находил этому подтверждения, он видел его без одежды, просто старался не смотреть. Не разглядывать. Для своего же блага. - Спасибо, но я лучше дома сегодня, - он опускает глаза в пол, надеясь, что волосы достаточно прикрывают его лицо, за которое вмиг становится стыдно. «Лошадиная морда» вспоминается комментарий, которыми раньше его заваливали. Ему за это стыдно. За то, что его лицо не такое красивое, как у Чонгука. - Ты ни разу не ходил с нами, - тянет обиженно макнэ, пока они проходят темный коридор до сцены. По правде говоря, Чонгук другого и не ожидал. Хосок всегда отказывается. - Мы начинаем думать, что ты нас недолюбливаешь, - и не тени улыбки. Совершено серьёзен и Хосок немного пугается. Он не шутит, когда говорит эти слова. Неужели ребята правда так считают? - Вы же знаете, что это не так, - щеки уже не болят от бесконечных лицемерных улыбок, его лицо привыкло к постоянной защитной реакции. - Я всех вас люблю, - и слова. Хосок знает, что они искренние. Ведь проблема не в том, что он не любит их, а в том, что он не любит себя. - Просто мне не нравятся клубы. Лучше дома кино посмотрю, - отмахивается он, надеясь, что Чонгук поверит и не начнёт дальше терроризировать расспросами на больную для Хосока тему. Он любит клубы. Бывало, что он частенько выступал в них, участвуя в баттлах, просто он не хочет идти туда в компании в ребят. Ведь все они очень привлекательные и на их фоне он ощущает себя уродом. Ему этого чувства хватает и на сцене. Они останавливаются в закулисах. Им двоим выходить с этой стороны, поэтому оба теперь облокачиваются о балки, расставленные по бокам. Со сцены слышится музыка, выступает какая-то группа, Хосок даже не прочитал их название, когда им вывесили очередность. Он увидел нужную цифру «восемь» и вернулся на своё место в самый дальний уголок гримерки. Там его, прикрывшим глаза, и застал Чонгук. - У тебя все хорошо? - Чон наблюдает за парнем. Облокотившись, он сцепляет руки на груди и смотрит пронзительным взглядом, внутренне желая прожечь дыру в хеновой груди и достать оттуда сердце. Взглянуть на него, поковыряться в нем, понять наконец, что оно скрывает и какие чувства испытывает. Хосок сликшом замкнутый. Не смотря на вечную улыбку и кажущуюся лёгкость характера, Чонгук уверен, люди, которые смеются так часто, не могут быть настолько простыми. Хосок может и выглядит открытым, рассказывая очередную шутку, может и кажется беззаботным, когда так часто улыбается, может и создаёт впечатление счастливого человека, когда лезет обниматься и посылает арми поцелуйчики, но у Чонгука зудит в груди,от того, что он понимает, что все это маска. Та самая, что налипла так сильно и крепко, и которая держится уже настолько долго, что оторвать ее почти невозможно. Если только разом и так чтоб Хосок кричал от боли. Сорвать ее с него, вместе с кожей, если придется, а потом раздавить ступней на мелкие осколки, чтобы тот не сумел склеить ее обратно. От последней мысли у Чонгука проходят мурашки по телу. - Все отлично, - отвечает Хосок и чонгукова челюсть сжимается почти до скрипа. Чертов лицемер. В глазах у Хосока мрачная задумчивость, его явно что-то беспокоит, но вместо того, чтобы поделиться, как это делают все, хен молчит. Замыкается в себе, не подпускает Чонгука и его это безумно злит. Сцена погружается в полумрак, уведомляя об окончании предыдущего номера, и Хосок и Чонгук моментально подбираются, ожидая объявления о начале следующего.

***

Как Хосок и сказал Чонгуку, он остался дома. Ребята ещё не раз потом приглашали с собой перед уходом, сам макнэ и вовсе кидал нечитабельные взгляды, но Хосок был твёрд в своём решении, сказав «нет, спасибо» не меньше десяти раз особо настойчивому Тэхену. Тот даже образ ему собрал, но все равно не добился желаемого. Чимин тоже все пытался его поддеть и взять на слабо, но им давно стоило уяснить - если Хосок не хочет, его не переубедить. Поэтому он особо уважал Юнги. Тот никогда не доставал расспросами и уговорами, никогда не лез в душу и спокойно принимал чей либо отказ или отговорку, даже самую глупую или абсурдную. Поэтому, наверное, им вдвоём так хорошо работалось вместе, ведь Хосок также не лез к Юнги. Им не нужно было заполнять тишину разговорами о погоде или тем, как прошёл их день. Им обоим было комфортно в этой тишине, каждому в своём одиночестве. По телевизору второй час крутят «Дивергента». Хосок смотрел этот фильм уже несколько раз, но за неимением лучшего решил все же оставить канал. Тарелка со сладким попкорном, который парень в особо редких случаях позволяет себе, почти опустела. Телефон лежит на журнальном столике перед диваном и молчит, поставленный на режим «не беспокоить». Хосок размышляет. Сначала правда старается смотреть фильм, но в некоторые моменты все же перестаёт следить за развитием сюжета и пропадает в себе. В том страшном себе, окунаясь в которого не чувствуешь ничего кроме паники, страха, тревоги и ненависти, обостренного чувства беспокойства. Это уже не пугает. Ощущение удавки на шее тоже давно перестало удивлять, оно с ним сроднилось, стало частью его, приклеенным намертво аксессуаром. Картинка сменяется и экран темнеет. Главная героиня выходит на крышу здания с другими бесстрашными и оглядывается вокруг. С такой высоты открывается прекрасный вид, который не может не заставить влюбиться. Хосок пропускает эту сцену, переводя взгляд на постеленный под ногами белоснежный пушистый ковёр. Гостиная погружена в полумрак, освещённая только картинкой телевизора. На часах давно за полночь, а за окном темно. Атмосфера такая же, как и у Хосока в душе. Почти беспроглядная тьма, окутывающая душу. Выключи телевизор и он с ней сольётся. Мысли то вяло текут в его сознании, то бешено несутся к самому сердцу, чтобы нанести болезненные раны. Парень размышляет о своей жизни, о своем творчестве, о ребятах. Ему страшно их всех подвести, страшно не справится с нагрузкой, страшно не оправдать ожиданий. Хосок запускает пальцы в шелковистые русые волосы и и прикрывает глаза, упираясь лицом в колени. Тревожное чувство беспокойство нарастает в груди так, словно кто-то сверху прибавляет яркости эмоции также буднично и легко как обычно прибавляет звук на любимой песне, и гостиная уже не кажется такой уютной. Все вокруг превращается в пугающие тени окружающие и наступающие на него со всех сторон. Становится нечем дышать. Парень приходит в себя только когда на экране начинают идти титры. Он вздыхает, пытаясь сбросить ощущения липкого страха, и тянется к пульту, когда вдруг слышит громкий звук из прихожей. Кажется кто-то из ребят вернулся, думает он, и встаёт с дивана. Звук повторяется и парень начинает нервничать. Кто-то там чём-то шумит и гремит, чертыхается и словно бы падает. Хосок думает, что возможно это Намджун напился и теперь не может снять с себя обувь, путаясь в собственных ногах, ведь такие прецеденты уже не раз случались, и поэтому направляется туда, чтобы помочь другу. Но какого же его удивление, когда перед глазами предстаёт облокотившийся спиной о входную дверь Чонгук. У парня закрыты глаза, словно он собирается с силами, прежде чем продолжить стягивать с себя кожаную куртку, съехавшую с одного плеча. Хосок замирает. Чонгук явно пьян и тот факт, что мемберы отпустили его в таком состоянии добираться до дома одного приводит в недоумение. Здесь стоит пояснить. Макнэ хороший парень ровно 99 процентов всего времени. Он заботливый, всегда приходит на помощь, помогает советом, видит, когда кому-то плохо и в плохие дни словно маленький котенок ластится к тебе, окружая теплом. Чонгук прекрасный друг, он никогда не бросит тебя в беде, возьмет за руку в тяжелый момент и даст силы двигаться дальше. Он хороший макнэ, всегда слушается хенов, не перечит им, не устраивает истерик, чтобы привлечь внимания и относится с понимаем к критике. Но есть этот 1 процент. Один чертов процент, когда вся чонгукова тьма не сдерживаемая цепями самоконтроля вырывается наружу и ее почти нельзя остановить. Это моменты, когда парень напивается. Как только алкоголь попадает ему в кровь, все тормоза слетают и Чонгук становится неуправляем. Именно поэтому ребята всегда пристально следят за ним, когда тот пьет, потому что подраться с кем нибудь - это самая малая неприятность, которую он может учинить в таком состоянии. Темноволосый открывает глаза и впивается взглядом прямо в стоящего в спортивных штанах и лёгкой белоснежной футболке Хосока. Тот нервно ведёт плечами и облизывает губы, не решаясь подойти ближе и помочь разобраться с одеждой. Чонгук для него сейчас как бомба замедленного действия. - Ты меня раздражаешь, - вдруг зло выдыхает Чонгук и Хосок удивлённо вскидывает взгляд. Парень резко сдергивает куртку с другой руки и кидает на пол. В его глазах вперемешку с алкогольным опьянением царит бушующая ярость. Хосок такого взгляда откровенно пугается. Почему нет Юнги? Почему нет никого из ребят? Почему он пришел домой абсолютно один? Так быть не должно. - Ч-что, прости? - Хосок пятится назад, краем сознания отмечая, что его телефон все ещё лежит на журнальном столике перед работающим телевизором. Если он побежит прямо сейчас, то успеет схватить его и скрыться в ванной. Там хотя бы есть замок, не то, что в комнате, которую Хосок и Чонгук делят на двоих. Хен ловит себя на чувстве вины за то, что всерьез продумывает план побега от своего макнэ, от человека, с которым они столько всего прошли, но при этом не может унять инстинкты, кричащие ему об опасности. - Я сказал, - голос макнэ становится более глубоким, а взгляд хищным, - что ты, - Чонгук делает шаг вперёд, возвышаясь над Хосоком в силу роста, - меня, - ещё один шаг вперёд и Хосок вздрагивает, пятясь назад, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег, - бесишь. У Чонгука из ноздрей разве что пар не идёт. Он выглядит разъярённым быком у которого перед лицом помахали красной тряпкой. Вот только у Хосока в руках пусто, также как и в голове, мысли из которой в один миг пропали, вытесненные животным страхом и сильной тревогой. Чонгук пьян. В таком состоянии он себя абсолютно не контролирует, напоминает себе Хосок. - Я... я что-то сделал тебе? - лепечет Хосок и отступает ещё на шаг назад, нервно соображая, что ванна находится в дальнем левом углу, а телефон в правом. Выбор куда бежать встаёт перед глазами, но все, что он сейчас может видеть это лицо Чонгука, перекосившееся от злости. - Ты не сделал ничего, - старший замечает, как у макнэ сжимаются кулаки и как выступает вена на шее. - Ты блять только это и можешь, - Хосок пропускает тот момент, когда поддатый Чонгук неожиданно быстро хватает его за шею и прижимает к ближайшей стене. - Не делать ничего, - страх оглушительной волной накрывает Хосока и заставляет тело оцепенеть. Парень не может пошевелиться, смотря на Чонгука раскрывшимся от ужаса глазами. - Только улыбаться своей отвратительной улыбкой и выдавать жалкий смех, - каждое слово режет по больному. Хосок трясётся от страха, паники, от того, насколько больно сжимается чужая ладонь на шее и понимает, что, черт возьми, не может пошевелиться. Как ни приказывает телу сделать хоть что-то, просто не может. - Что если я сотру эту фальшивую улыбку с твоего лица? - Чонгук медленно наклоняется к уху и шепчет, горячим дыханием обжигая кожу. - Покажешь мне тогда своё истинное личико? - его вторая ладонь скользит под ткань футболки и касается кожи. Хосок трясётся и учащенно дышит. Кожа покрывается мурашками и горит от прикосновений. - Я хочу увидеть... - макнэ прикасается губами к шее и целует. Впивается зубами в тонкую кожу, а затем проходится по месту горячим языком, - ... что скрывается под твоей маской, - теперь он касается шелковистых волос и вплетается в выжженные от краски светлые пряди. Чонгук спускается губами ниже, касаясь открытого участка груди, а Хосок как ни старается не может пошевелиться. Он знает, оттолкни он Чонгука, у него будет шанс убежать, но он не может. Тело отказывается подчиняться, хотя его и трясет от бешеного адреналина. Хочется кричать в голос о помощи, но тот тоже не слушается. Единственное, что выражает душевный ужас - стекающие по щекам слёзы, на которые Чонгук не обращает никакого внимания. Он до сих пор зол и чертовски пьян. Руки перемещаются и тянут за края футболки. Чонгук не цероминтся, разрывает ее прямо на Хосоке и наслаждается тем, как на чужой груди появляется табун мурашек. Он накрывает участок кожи рукой и ведёт вниз, приближаясь к кромке спортивных штанов. У Хосока внутри что-то рвётся, падает, взрывается, умирает. У Хосока внутри душа замирает в таком страхе, словно парень дарит не нежные прикосновения, а наносит тысячу ножевых ударов. Чонгук явно наслаждается происходящим, он поддёрнутыми пьяной дымкой глазами наблюдает за чужими реакциями и словно волк, загнавший кролика в западню, мысленно ликует от удовольствия завершившейся охоты. Это чувство накрывает его с головой и он резко вдавливает Хосока в стену, прижимая своим мощным телом. Тот чувствует жар исходящий от него и уходит в себя. Старается не думать о том, что Чонгук стягивает с него и штаны вместе с боксерами, а затем хватая за волосы тянет прочь из коридора. Хосок, путающийся в собственных ногах падает на пол прямо в гостиной. Боль ни капельки не отрезвляет, не заставляет тело прийти в себя, не даёт ему импульс бежать. Тело продолжает мелко дрожать, оставаясь на месте и покорно дожидаясь Чонгука. Хосок старается не прислушиваться к тому, как тот стягивает с себя футболку и как гремит пряжка ремня, когда штаны падают на пол. Хосок старается не думать о том, что руки Чонгука начинают касаться его везде. Шея, плечи, спина, живот. Он поднимает взгляд и находит глазами тот самый журнальный столик, на котором лежит его телефон. Пару метров и он у него в руках. Несколько движений и он сможет доползти, дотянутся. Чонгук сжимает за горло и резко притягивает к себе, прижимаясь грудью к хосоковой спине. Он сжимает больно, кусает с силой за шею и чувствует, как на месте укуса проступает кровь, капли которой растворяются у него на языке. Он опускает Хосока на пол, наваливаясь сверху, придавливая своим весом и накрывая тыльную сторону чужих ладоней своими собственными. Он словно хочет слиться с ним полностью, вобрать его тело в своё, заключить в плен и продолжить наслаждаться его уязвимостью, слабостью. Чонгук касается хосоковой щеки и кусает за мочку уха, сжимает челюсти, выпуская волнами злость, и снова ощущает привкус крови на языке. У Хосока она сладкая. Парень под ним дрожит, и Чонгук бы обязательно это заметил, не будь он настолько пьян. Не будь он настолько зол, он бы также заметил, как рушится хосокова душа под ним. Движения собственнические, грубые, злые. Он ведёт ладонями по телу, оглаживая оголенную кожу и вызывая мурашки. Чонгук касается губами загривка, в этот раз прикусывая лишь слегка и впиваясь пальцами в волосы. Он сжимает их, поднимая голову и наслаждаясь податливостью парня. Тот словно игрушка, с которой так сладко и приятно играть. Тело под ним горит, словно спичка загораясь от пламени самого Чонгука. А тот сгорает. Каждой клеточкой своей души, отдаваясь этому чувству. Кидаясь в него с головой, упиваясь и наслаждаясь. Он слишком долго держал это в себе, настало время выпустить. Макнэ выцеловывает спину, распуская на тонкой шее фиолетовые цветы. Он ведёт по коже пальцами и оставляет красные борозды, но не от ногтей, а от той силы, с которой он давит на нее. Руки сами тянутся к хосокову животу и он пропускает их между телом и полом, слегка приподнимая парня. Пальцы тут же находят чувствительные соски и сжимают, оглаживают ореолы и Хосок издаёт задушенный вдох, скрывшийся в ткани пушистого ковра. Чонгуку наскучивает грудь и он тянется ниже. Находит чужой член и обхватывает ладонью. Тот твердеет и парень пальцами касается головки. Самодовольно улыбается и размазывает выступившую капельку смазки по ней, обводя и уделяя особое внимание щелочке уретры. Хосок падает. Продолжает падать в бездну, не видя перед собой даже белоснежной ткани. Глаза застилают отчаянные слёзы. Он хочет скинуть Чонгука, сбежать из этой комнаты и смыть с себя чужие прикосновения, но все, что может - это только стоять на полу, удерживаемый чонгуковыми руками и получать физическое удовольствие, которое словно кнут каждый раз зверски бьет по его сердцу. Хосок ненавидит себя в этот момент. Ненавидит собственное тело за слабость и душу за то, что та испытывает так много панического страха, от которого он не может никуда скрыться. Хосок внутри разрывается на части. Умирает. Падает куда-то вниз в самую бездну, из которой нет пути назад. Ему так страшно, что в какой-то момент он хочет умереть, чтобы больше никогда в жизни не ощущать этот леденящий страх, что сейчас так больно сжимает грудь в тиски и заставляет сердце рваться, кровоточить, биться словно из последних сил, прежде чем окончательно остановится. Чонгук сжимает член в кулаке, наслаждаясь мыслью о том, что Хосоку наверняка от этого больно. Он сжимает сильнее, а затем чувствует, как подкашиваются колени парня и убирает руку. Но лишь на секунду, чтобы поставить его обратно в более удобную колено локтевую и снова прижаться грудью к мокрой от холодного пота спине, снова вернуться к изнывающему члену, и провести по нему пальцами, наощупь обводя выступающие вены, а затем прокрутить его в кулаке и провести по всей длине рукой и запястьем. Хосок мечтает о том, чтобы потерять сознание. Он хочет упасть уже окончательно в эту дыру, пропасть навсегда, лишь бы сбежать от происходящего. Чонгук оставляет в покое член и переводит ладони на накаченные половинки, раздвигая их и открывая обзор на розовую сжимающуюся дырочку. Хосок всеми силами пытается сбежать, но тело продолжает оставаться на месте. Макнэ обводит дырочку пальцем, в то время как Хосок ни на секунду не перестаёт дрожать. Ни внешне, ни внутренне. Чонгук наклоняется, шире разводя половинки и лижет чувствительное место, обводит языком, погружается вовнутрь и с ухмылкой прислушивается к собственным чавкающим звукам и тяжелому дыханию парня. Чон еще немного играется, то мелко кусая, то вновь вылизывая, а затем решая покончить с прелюдией облизывает палец и резко входит, проклиная хосокову узость, и благословляя жар, в который погружается. Второй рукой он хватается за плечо и тянет тело, обхватывает его поперёк и вжимает в себя. Он нежно касается волос, на секунду зарываясь в них носом, а затем разозлившись с силой вжимает Хосока в ковёр, прижимая лицо к полу. Его волосы пахнут так приторно, что начинает тошнить. Хосок не приторный. Не сладкий. Не тот улыбающийся мальчик, которым хочет казаться. Чон вновь накрывает его своим телом и прикасается щекой к щеке, хрипло шепчет на ухо: - И где сейчас твоя улыбка? Хосок уверен, что этот звук будет снится ему в кошмарах. Чонгук проталкивает второй палец и начинает двигать ими на манер ножниц, расстягивая дырочку. Хосок закрывает глаза и представляет перед собой берег бушующего моря. Небо, затянутое серыми, почти чёрными тучами, извещающими о скором начале урагана или сильной бури. Волны также бушуют, предвкушая наступление чего-то по-настоящему страшного. Они поднимаются вверх, подхватываемые сильными порывами ветра и разбиваются о водную гладь, также, как и Хосок сейчас разбивается о жестокую реальность. Ему физически больно, но он этой боли даже рад. Она немного заглушает душевную, немного отрезвляет, не позволяя окончательно захлебнуться в собственном отчаянии. Она отвлекает от предательского возбуждения, растекающегося по телу. Чонгук. Его сильный и заботливый макнэ. Только одному Хосоку известно как много раз он представлял себе эту картину, как часто мечтал о ней, грезил и наслаждался. Чонгуково накаченное и рельефное тело сзади, до боли вжимается в его собственное, чонгуковы губы на его коже, горячие прикосновения обжигают тело, заставляя плавиться словно воск от горящей свечи, словно страсть смешавшаяся с влюбленностью, да вот только ощущается это все не как сгорающие от желания тела, а как насилие, как разбивающаяся о реальность мечта, как падающее на жесткий асфальт хрупкое зеркало. Третий палец входит тяжело. Слишком сухо. Слишком невинно. Хосок ведь никогда подобным не занимался. Он и в своей ориентации то не особо разобрался, предпочитая просто ни в кого не влюбляться. Ни на кого не смотреть. Ни о ком не мечтать. Сейчас же он жалеет, что его первый раз будет именно таким. Травмирующим. Унижающим. Выжигающим. Пальцы пропадают и светловолосый перестаёт ощущать своё тело. Он словно покидает его, скрываясь в закоулках сознания, чтобы не сойти с ума окончательно, когда головка касается входа. Первый толчок ослепляет. Больно. Сухо. Разрывает. А Чонгук стонет. Ему нравится это удовольствие на грани с болью. Он словно ходит по лезвию ножа, наслаждаясь острой близостью края. Его сильно ведёт. Сознание затуманивается ещё сильнее и он отдаётся в руки звериным инстинктам. Начинает вбиваться в Хосока бесконтрольными толчками, краем сознания наслаждаясь пошлыми звуками тела о тело. Чонгук рычит, впиваясь в хосоковы ягодицы так сильно, что завтра на них непременно останутся синяки. Хотя, где не останутся? Вся спина, шея, ягодицы, все усеяно его отпечатками. Его следами, от которых ни за что не отмыться, не убрать с тела, не оттереть, разве что наждачкой содрать кожу полностью, снять ее с себя ножом. Макнэ ведёт ладонью по спине, заставляя выгибаться и Хосок выгибается, стонет от болезненного удовольствия, трется твердым членом о ковер. Его тело больше не его. Оно ему не принадлежит. Оно его предало. Чонгуку хорошо, узко, горячо и приятно. Он увеличивает ритм, нагибая Хосока и выбивая из него весь имеющийся воздух. Секс жаркий. Страстный. Хосоку плохо, мерзко, страшно и больно. Он пытается закричать, пошевелиться, сделать хоть что-то, но не может ничего. Насилие зверское. Жестокое. Он молится, чтобы все поскорее закончилось. Чонгук больше не прижимается к спине, а стоит, нагибая парня, и трахает его так хорошо и приятно, так неправильно и больно. Он находит нужную точку, заставляя искры сыпаться из глаз, он гладит, поощряет поцелуями, наказывает грубыми толчками, сводит с ума своим глубоким рычанием, громким сбившимся дыханием. Хосока ведет от этой впервые опьяняющей близости с кем-то, от сногсшибательных и болезненных ощущений, от невозможности и неверия в происходящее. Хосок растворяется в Чонгуке и теряется в той боли, что тот ему дарит. Он не знает сколько времени проходит, прежде чем макнэ делает завершающие толчки и обильно изливается внутрь, но кажется, что вечность. Оргазм накатывает на Чонгука неожиданно сильно, ослепляя и разнося по всему телу удовольствие. Он прикусывает губу и чувствует, как каждая клеточка получает электрический разряд и заходится в наслаждении. С Чонгука стекают капли пота, остужая разгоряченную кожу. Мокрые темные пряди прилипают к лицу. Во рту пересохло, поэтому он проводит по губам языком смачивая их, чтобы затем опустится к Хосоку и нежно провести ими по кровоточащим местам. По загривку, по плечам, по спине. Он гладит, целует, благодарит в своей животной манере, зализывая оставленные раны. Чон выходит из Хосока с пошлым хлюпающим звуком и раздвигая ягодицы, наблюдает за тем, как собственная сперма вытекает из розовой дырочки. Зрелище завораживающее и если бы не недавний крышесносный оргазм, он бы возбудился ещё раз. А затем ещё и ещё, потому что таким невозможно насытится. Нельзя утолить этот голод по чужому телу. Нельзя отвести взгляд от взмокшей спины и отклянченной задницы, от мощных бёдер и накаченных бицепсов. Хосок шикарен. Его тело словно яд, которым хочется отравиться. Словно вино, которое хочется испить до дна. Хотя Чонгук и пьёт только виски, он бы сделал исключение, а потом превратил бы его в правило. Привычку. Ежедневную рутину. Хосок же просто не хочет открывать глаза. Ему страшно возвращаться в реальность, в которой его только что трахнул изнасиловал Чонгук. Чон Чонгук, его макнэ и самый заботливый парень на свете. Хосок не хочет открывать глаза. Пожалуйста, пусть он умрет прямо сейчас, в этой самой комнате, в этот самый момент. Господи, сделай ему такой подарок, пожалуйста, и он клянется, что больше никогда и ни о чем тебя не попросит. Хосок не хочет открывать глаза. Сзади Чонгук отстраняется и судя по звукам тяжелой походкой уходит в свою комнату. Хосок больше не ощущает его присутствия и страх отступает. Вот только вместо него приходит отчаяние, настолько сильное, что в какой-то миг все его чувства пропадают. Хосок не хочет открывать глаза. Внутри он чувствует холод. Абсолютное безразличие, пустоту, от которой становится удивительно легко. Умом он понимает, что так его психика защищается и завтра произошедшее накатит на него с новой силой. Заставит пережить каждую удушающую эмоцию, всю ту беспомощность и страх, предательство и отчаяние, ненависть и обиду. Хосок открывает глаза. Вокруг темно. Он по глупому надеется, что его грешную душу все же утащили куда нибудь в Ад, но надежды рушатся, когда он поднимает голову и глаза слепит яркий свет телевизора. Там идёт какой-то мультик и Хосок усмехается. Сейчас где-то за тысячи километров отсюда, на диване сидит едва проснувшийся ребёнок, завтракает хлопьями с молоком и смеётся над тем, как кот гоняется за мышью. Есть тот ребёнок, а есть взрослый он. Уничтоженный. Выжженный изнутри дотла. Изнасилованный. Надломленный собственным бессилием. Изуродованный. С отчаянным желанием сдохнуть.