Уродство души.

Надо дать горю раздавить тебя, а потом постараться из него вылезти. Иосиф Бродский.

Задыхается. Хосок задыхается. Он сидит в ванной уже пару часов и задыхается. Слёзы застывают в глазах, тело трясёт от ледяной воды, льющейся из душа, и он задыхается. Не может, блять, дышать. Он до сих пор чувствует чонгукову хватку на шее. Продолжает ощущать каждое прикосновение, каждый укус, каждый поцелуй, каждый толчок. Его трясёт и он задыхается. Он не может прикоснуться к собственному телу, потому что оно словно и не его уже вовсе. Он не может отмыть себя от чонгуковой спермы, не может прекратить плакать, не может прекратить задыхаться. Хосоку хочется кричать. Ему слишком больно и тяжело внутри. Он хочет исчезнуть с лица земли. Просто умереть и больше никогда не появляться на этой гребанной планете. Нельзя испытывать столько боли одновременно. Он буквально чувствует, как его душа загибается. Как сердце ещё секунда и разорвётся на части. Он не может. Не может запустить пальцы в светлые мокрые пряди, потому что они не его. Не может провести по шее, потому что она помечена другим. Не может отмыть свою спину, плечи, и .... Он просто не может. Он сидит в ванной уже пару часов, надеясь умереть от переохлаждения или просто задохнуться уже нахрен. Хосок не может заплакать. В уголках его глаз скапливаются слёзы, но почему то не достигают щек. Он бы рад выпустить их, дать эмоциям выйти хоть немного, но тело продолжает не слушаться. Голова болит от мыслей. Душа болит от чувств. Сердце болит от холода. Его продолжает трясти. Он продолжает задыхаться. Закончится ли это когда-нибудь? Сможет ли он снова дышать полной грудью? Сможет ли прикоснуться к собственному телу? Сможет ли смотреть на него в зеркало и не вспоминать каждое прикосновение? Каждый оглушающий стон, пошлый звук и собственный беззвучный крик. Сможет ли? Зубы стучат, но Хосок не замечает. Он облокачивается о холодную голубую плитку. Ванная комната у них небольшая. Здесь раковина с зеркалом, стиральная машинка в углу, полочка со всевозможными баночками-кремами, гелями для душа, шампунями, кондиционерами, духами и кажется, пройдёт полжизни, пока Хосок перечислит хотя бы одну только полку Сокджина. Красивый успокаивающий дизайн, плитка в бело-голубых тонах, в некоторых местах с распустившимися лилиями. Они Хосоку очень нравятся. Он любит стоять под душем и разглядывать красивые цветы. Сейчас же он облокачивается головой на один из них и резко бьется. Сознание немного сотрясает. Удар о плитку... это больно. Больнее, чем от обычной стены, чем от паркета или собственной руки. Хосок знает на собственном опыте. Он бьется ещё раз. Больно. Очень больно и страх потерять рассудок поднимается откуда-то из груди, сигнализируя о том, что пора остановится, но Хосок бьется ещё раз. Искры из глаз и секундное помутнение смешат. Хосок начинает истерически смеяться, а затем и плакать, потому что прямо над ухом снова слышит чонгуково «и где твоя улыбка сейчас?». Вот она, хочет ответить Хосок, вытягивая уголки губ, ты разве не видишь? Как же больно. Почему сердце ещё не разорвалось от боли? Почему не остановилось, когд он молил об этом? Почему ещё не помутнело в глазах от болевого шока? Почему тело продолжает функционировать словно ничего не случилось? Почему, черт возьми, ведёт себя так словно все в порядке? Словно все, что Хосоку нужно сделать сейчас - это помыться, помазать синяки и царапины заживляющим кремом и продолжить жить дальше? Почему не отказывают органы так, как отказывает душа? Почему нервная система ещё на месте, когда переживания достигли своего самого высшего апогея? Его тело... оно снова предаёт. Продолжает жить, в то время как внутри уже давным давно все мертво. Хосок ревет. Беззвучно всхлипывает. Он бы рад покричать сейчас, дать волю своей истерике и расплакаться так громко, как только возможно, но Хосок - это Хосок. Он будет скрывать свои настоящие чувства до последнего. Будет улыбаться словно ничего не произошло. Будет продолжать жить будто вовсе не умер внутри ещё пару часов назад, ведь это не эгоистично, да? Он все будет делать правильно. Так, чтобы нравилось всем. Так, чтобы не распалась группа. Так, чтобы ребята не узнали, что сделал этой ночью их обожаемый макнэ. А Хосок... он... да кого он обманывает, он не справится. Совершенно точно не справится, но постарается продержаться до последнего. По контракту у них ещё пять лет карьеры. Пять лет звучит не так уж и долго. А потом можно будет пропасть. Просто исчезнуть. Умереть. Оставить деньги родителям, сестре, вложить во всевозможные благотворительные организации и окончить собственные страдания. Да. Именно так он и поступит. Постарается заштопать эту чёртову дыру внутри, заклеить изолентой, приклеить на скотч и заставить замолчать съехавшее с катушек от пережитого сердце. «Вырвать его из груди» звучит заманчиво, но, к сожалению, пока невозможно. Хосок поднимает правую ладонь и сквозь пелену слез разглядывает пальцы. Не такие длинные и изящные, как у Тэхена, но тоже вполне неплохие. Он вспоминает, как Чонгук проводил по ним собственными и его начинает трясти ещё сильнее. Паника снова подкатывает к горлу. Хосок тянется вытянутой рукой к шее и сжимает. Сильно сжимает ладонь и возводит глаза к потолку, на котором горят все, кроме одной лампочки. Намджун случайно сломал ее и вот уже месяц никак не может поменять. То у него дел невпроворот, то он забывает, то боится, что его шибанёт током. Мысли о Намджуне немного успокаивают, но руку от горла Хосок не убирает, продолжая надавливать, так, чтобы задыхаться. Так, чтобы отчаянно ловить воздух ртом, так, чтобы рефлекторно хотеть одернуть руку, но усилием воли продолжать удерживать ее на месте. Его глаза закрываются и Хосок чувствует, как двигается кадык в попытках словить глоток воздуха, как начинает болеть голова от нехватки кислорода и бешено стучать сердце. Это так смешно, то, как тело пытается его спасти, не смотря на то, что сам Хосок этого спасения не хочет. Он одергивает руку и делает глубокий вдох. Он не выдержит пять лет. Сдастся раньше. «Ты не сделал ничего» «Ты блять только это и можешь» «Не делать ничего» «Только улыбаться своей отвратительной улыбкой и выдавать свой жалкий смех» Чонгук, хочется прокричать Хосоку, чем тебе не понравился мой смех? «Что если я сотру эту фальшивую улыбку с твоего лица?» Чонгук, хочется прошептать Хосоку, чем тебе не понравилась моя улыбка? «Покажешь мне тогда своё истинное личико?» Хосок опускается в ванной, кладёт лоб на колени и беззвучно плачет. Показать своё истинное личико? Он сам не знает, какое оно. Он не знает, какой на самом деле, тогда чего ты от него требуешь, Чонгук? «Я хочу увидеть... что скрывается под твоей маской» Что ты хочешь увидеть, Чонгук? Его уродливое лицо? Его настоящего? Реального Хосока без маски легкомысленного айдола? Его самого без защитных « I'm your hope, you're my hope, I'm J-Hope»? Его, настоящего: израненного, изувеченного, сломленного? Хочешь просмотреть, как поработал? Как покалечил его? Как поломал? Как выкинул словно ненужную игрушку, попользовавшись? .... Хосоку всегда было тяжело сходиться с людьми. Он был замкнутым и трусливым ребенком. Другие дети не то чтобы его пугали, он просто относился к ним с настороженностью. Старался обходить стороной, полностью уверенный в том, что люди любят ломать, а дети обожают тем более. Свои старые игрушки, ненужные или уже некрасивые они выкидывали с такой легкостью, так просто отрывали головы куклам и разламывали машинки. Хосок каждый раз видя подобную картину, не мог избавиться от мысли, что на месте игрушки с истечением лет оказываются люди. Одни ломают других, одни выкидывают других, и он ещё тогда понял, что не хочет в один печальный момент оказаться на мусорке с оторванной головой, рукой или вырванным сердцем... Хосок смеётся. Он не хотел. Делал все, чтобы не оказаться в этом самом моменте с этими самыми чувствами. Он всю жизнь боялся этого. Словно знал, что такое обязательно случится и посмотрите, где он теперь. Люди любят ломать. Люди любят выкидывать. А как теперь жить ему? Тому, кого только что поломали? Тому, кого только что выкинули? Как дальше продолжать своё существование? Он все же тянется к крану и переключает воду на тёплую. Как бы сильно сейчас он не хотел сдохнуть, доставлять ребятам хлопот, если все же заболеет, он не хочет больше. Он всегда был таким. Главное другие, о себе он подумает потом. Ладони прикрывают лицо. У Хосока есть нетронутая часть. Единственное, что осталось невинным. Губы. Чонгук не прикасался к ним. Чонгук оставил их нетронутыми. Его улыбка. Он не тронул их, потому что ненавидит эти губы? Потому что терпеть не может, когда они растягиваются в улыбке? Хосок снова смеётся. Как иронично, мать вашу. Искалечить абсолютно все, но оставить нетронутым то единственное, что бесит больше всего. Ты, чертов гений, Чон Чонгук. Судорожный вдох и он с трудом поднимается на ноги. Те затекли от долго сидения, поэтому приходится облокачиваться о стену, чтобы не грохнуться прямо здесь и не раздробить себе череп, хотя это и звучит слишком заманчиво. Он берет в руки желтую мочалку и выдавливает на неё гель для душа. Что-то сладкое. Хосок смотрит на желтую вещь в руках, рассматривая материал, испещрённый сотнями дырочек, и думает, что его оболочка прямо как эта мочалка. Такая же яркая, но, видимо, и такая же дырявая, раз Чонгук смог разглядеть ее фальшивость. Он откладывает мочалку и гель для душа с бабл гам. Хосок тянется к намджуновому с запахом мяты и выливает себе на руку. Тот растекается по ладони, начиная стекать по ней вниз, пока Хосок решается коснутся собственного тела. Тяжело. Это даётся ему слишком тяжело. Но он делает. Тянется ладонью к груди и дёргается, когда чувствует собственное прикосновение. Второй рукой он облокачивается о ледяную плитку, удерживая себя от падения в обморок. Искупаться не должно быть таким сложным, но почему-то оказывается самым тяжелым из всего, что ему когда либо приходилось делать раньше. Хосок трясётся, но уже не от холодной воды. Он ведёт правой ладонью по груди, поднимается к плечам, а затем резко одергивает, облокачиваясь ладонью о стену рядом с первой. Он уже не задыхается, но его продолжает потряхивать. Страх продолжает сжимать глотку, стискивая лёгкие и грудную клетку. Он должен закончить. Хосок возвращает ладонь к плечам и размазывает гель для душа по ним, затем поднимается к шее, ощущая, как начинают пощипывать места укусов. Что он скажет ребятам завтра? Возможно ли скрыть такое? Удастся ли ему прикрыть все чонгуковы отпечатки одеждой? Самым сложным оказывается нижняя часть. Хосок прижимается лбом к холодной плитке, глазами обводя нарисованный узор белоснежной линии и проводит рукой по члену, нанося мыло. Тело вздрагивает. Хосок делает судорожный вдох и переводит ладонь назад. Там болит сильнее всего. Лилия очень красивая. Она обведена чём-то поблёскивающим. Хосок понятия не имеет чем именно, но ему нравится как переливаются эти блестки при свете. Он проводит ладонью по ягодицам и с силой закусывает губу, чтобы не закричать. Больно. Тяжело дышать. Паника. Ужас. Страх. Трясущимися пальцами он обводит дырочку и ощущает, как горит проход. Чонгук его порвал? Или это нормальная боль? Хосок не знает, и старается сейчас об этом не думать, сосредотачиваясь на лилии, которая в данный момент единственное, что удерживает в реальности и не даёт упасть в болезненные эмоции. Проходит несколько секунд, но ему они кажутся часами. Хосок нанёс мыло и теперь берет в руки душ. Он смывает пену и отчаянно пытается представить, что также смывает и чужие прикосновения. К сожалению, это ни капельки не помогает. Хосок переворачивает ручку душа, переступает края ванной и смотрит на своё искаженное отражение в зеркало над раковиной. У него опухшее лицо, заплаканные глаза и затравленный взгляд. Главное, чтобы ребята не вернулись, прежде чем он успеет вернуться в комнату... Хосок замирает. ... в их с Чонгуком комнату. Нет. Он не может. Хосок поджимает губы и мотает головой из стороны в сторону. Он туда больше не вернётся. Не сможет спать с макнэ в одной комнате, никогда больше в этой жизни. Он выходит, переодевшись в другую одежду, растянутую майку и шорты, и направляется к Юнги в комнату, понимая, что сейчас это единственное место, в котором он может почувствовать хоть какое то подобие безопасности, но, прежде, Хосок оказывается в гостиной. Ему придётся проходить это место каждый раз, чтобы попасть в любую другую комнату. Он смотрит на белоснежный ковёр и замирает, не в силах пошевелиться. Это произошло с ним. Произошло ведь? Может ему приснилось? Почудилось? Хосок с надеждой тянет ладонь к укусу на шее и дотрагивается пальцами. Больно. Чувствуется. Не чертов сон. Телефон лежит на журнальном столике, там, где Хосок его и оставил. Этим вечером он смотрел фильм. Просто смотрел фильм, часто отвлекаясь и кушая попкорн. Он мог пойти спать, сразу как только увидел титры. Мог не реагировать на звуки из прихожей. Мог остаться не месте и просто не шевелиться и возможно, ничего не случилось бы. Возможно, сейчас ему бы не пришлось с трудом собирать себя по кусочкам, чтобы поддерживать в теле жизнь. Возможно, все закончилось бы иначе. Возможно, Чонгук бы просто пошёл спать и ничего бы не произошло. Но оно случилось. Это было. Это с ним произошло и с осознанием этого факта Хосоку теперь придётся жить всю оставшуюся жизнь. Это ведь не то, что можно просто забыть. Он знает, это останется с ним навсегда. Хосок быстрыми шагами пересекает гостиную, стараясь не задерживаться взглядом на белоснежном ковре, который теперь подобно соли на рану, и стучится к Юнги. Ожидаемо тихо. Ребята ещё не вернулись, иначе бы Хосок уже давно услышал тэхёнов храп или чиминовы разговоры во сне. Он проскальзывает внутрь и надеется, что Юнги не выгонит его, как только придёт утром. Не наорет за то, что тот так вероломно нарушил его личное пространство и позволил себе лишнего, ночуя в чужой кровати. Она кстати у Юнги большая, но холодная. Хосок забирается под одеяло и поворачивается к окну, за которым уже виднеется рассвет. Почему Чонгук вернулся домой один? Куда делись остальные? Почему их до сих пор нет? Вдруг что-то случилось? Боже. Даже сейчас он думает о других, вместо того, чтобы подумать о себе и о том, как ему теперь жить со всем случившимся. Как завтра смотреть Чонгуку в глаза? Слёзы просятся наружу и Хосок всхлипывает. Он не знает, что делать дальше. Он просто чувствует, что чертовски сильно устал. Слишком многое пришлось пережить за один этот вечер, слишком много раз приходилось собирать себя заново и испытывать силу воли. Все его силы ушли на то, чтобы искупаться. Он не знает, как будет проходит через это снова и снова каждый день, но надеется, что со временем полегчает. Ведь время лечит. Интересно все ли раны? Душевные тоже? Хосок очень надеется, что да, иначе он отойдёт в мир иной раньше, чем планировал, а ребят подводить все таки не хочется. Они, как никак, единственное, что заставит его открыть глаза завтра.