Уродство души.

Сколько раз человек может погибать и всё же оставаться в живых? Рэй Брэдбери «451 градус по Фаренгейту».

Просыпаться как никогда тяжело. Хосок не помнит, когда в последний раз ему было настолько трудно открыть глаза. Те словно свинцовые не поддаются приказам и никак не хотят подниматься и он бы продолжил держать их закрытыми, но темнота слишком пугает. Сознание проснулось и теперь чёрная гладь вводит в панический ужас. У Хосока рефлекторно появляется страх упасть в бездну, но на этот раз так из неё и не вынырнуть. Веки все же приподнимаются. Благо свет приглушённый и не жжет, давая время привыкнуть. Хосок моргает несколько раз, фокусируя зрение, и первым, кого видит перед собой оказывается Юнги. Тот на другой стороне кровати на приличном расстоянии от него безмятежно сопит. Его грудь медленно поднимается и опускается, ноздри раздуваются, а ресницы подрагивают. Он выглядит таким невозмутимым, невинным, красивым. Хосок замирает, не двигаясь, и просто смотрит. Ему хочется поднести ладонь к его лицу и провести по нему кончиками пальцев, просто чтобы убедится, что он настоящий. Но Хосок этого не делает, прекрасно зная, как сам парень относится к прикосновениям. Судорожный вдох и он переводит взгляд ниже. На Юнги вчерашняя чёрная худи с белым принтом в виде кусающей себя за хвост змеи. Юнги вообще любит змей. У него есть много элементов одежды с ними, эскиз тату висит в комнате прямо над столом и на любимой гитаре также нарисована змея. Хосок где-то читал, что змеи - символ протеста. Эти чешуйчатые очень подходят характеру Юнги. Они могут быть такими же тихими, невозмутимыми, но отнюдь не безобидными. В пасти скрываются клыки, наполненные ядом. Окно зашторено, сквозь темную ткань едва пробивается яркий солнечный свет. Хосок думает, что наверняка уже день, и в любой другой раз он бы начал корить себя за бездумно потраченное время на сон до полудня, но сегодня он делает себе поблажку. Сегодня он морально разлагается, поэтому, ему простительно. По телу пробегается холодок и он вздрагивает. Воспоминания накатывают на него ударной волной и Хосок едва удерживается в сознании. Глаза наполняются жидкостью, зубы закусывают нижнюю губу, удерживая от рвущегося изнутри крика, а кулаки сжимаются, заставляя ногти впиться в ладони. Картинки начинают проносится перед глазами, но Хосок не позволяет себе вновь упасть в эту беспросветную тьму боли. Он усилием воли заставляет себя сосредоточиться на спящем Юнги, на его фарфоровой коже, мягких чертах лица, лисьих глазах, носе, который мило кривится и делает его похожим на недовольного котёнка. Хосока немного отпускает начавшаяся паническая атака и дыхание перестаёт быть учащенным. Дыра в груди, правда, никуда не исчезает. Юнги спит бесшумно. Если другие ребята могут издавать какие-то звуки во время сна, по типу храпа или бурчания, то Юнги нет. Во время сна он даже не двигается почти, не вертится на кровати и может проспать в одной позе всю ночь. Хосока эта всегда удивляло, ведь он сам долго ворочается прежде чем уснуть. Но нужно сказать, что у Юнги вообще были странные отношения со сном. Парень мог уснуть, где угодно, когда угодно и вне зависимости от обстановки. Как-то раз он умудрился задремать на диване в клубе, музыка в котором чудом не травмировала барабанные перепонки находящихся в нем людей. Хосок думает, что с помощью сна Юнги сбегает от реальности. У него самого сон ассоциируется с темнотой, а ее он боится еще с детства. Поэтому его так удивляет смелость Юнги погружаться в неё при любом удобном случае. Возможно, темнота самого парня его вовсе не пугает, возможно, ему комфортно со своими демонами. Хосок поворачивается на спину и впивается взглядом в потолок. В некоторых местах замазаны дыры от небольшого пожара, который случился пару лет назад. Юнги тогда был заядлым курильщиком и по собственной глупости забыл потушить зажженную сигарету. Благо, Хосок был дома и почувствовав запах гари тут же кинулся за огнетушителем. После того случая, в каждой комнате поставили датчик пожарной сигнализации, а Юнги пришлось бросить курить. От тёплых воспоминаний на душе становится спокойно. Хосок не был лишним с ребятами, он просто старался не привязываться к ним слишком сильно, чтобы не было больно в конце. Но он не справился. Каждый мембер занимает особое место в его сердце, ведь нельзя не полюбить людей, с которыми живешь бок о бок уже столько лет. Нельзя не проникнуться к ним сочувствуем, услышав историю каждого. Нельзя не подружится, когда им через столькое пришлось пройти вместе. Сердце сжимается. Когда нибудь все это закончится. Контракт закончится. Их дружба тоже. Они разойдутся как в море корабли и каждый начнёт жить своей жизнью. Хосок в какой то мере даже рад своему твёрдому желанию сдохнуть после распада группы, ведь такую боль он точно не вытерпит. Своё одиночество тоже. Лучше уйти в мир иной, чем остаться в том, где он никому не нужен, включая себя самого. - О чем думаешь? - хрипит у Хосока над ухом и он вздрагивает, резко выныривая из невесёлых мыслей. Парень и не заметил, как по щеке потекла одинокая слеза, которую он смахивает лёгким движением руки. - Вспоминаю, как ты чуть не спалил общежитие, - произносит Хосок шепотом. Юнги сбоку усмехается и удобнее укладывается на спину. Хосоку от того, что хен проснулся и теперь молча лежит с ним рядом становится легче. Он больше не чувствует себя самым одиноким человеком на земле - это чувство отступает рядом с Юнги, позволяя тревоге осесть на дно. - Мне повезло, что ты успел вовремя, - снова хрипит парень. Хосоку нравится такой его голос. Он обожает, когда тот читает им рэп или просто разговаривает спросонья. В этом низком тембре есть что-то завораживающе и по настоящему красивое, что-то в этой хрипотце цепляет слух и доставляет эстетическое удовольствие. Хосок не отвечает. Он смотрит в потолок, продолжая обводить взглядом контуры нового слоя белой краски и перед глазами вдруг предстаёт белоснежный ковёр. Тело кидает в холод, а сердце сжимается. Неужели теперь всегда будет так больно? Юнги сбоку молчит. Его глаза уже открыты, взгляд также блуждает по потолку. Грудь мерно вздымается, парень дышит ровно, в отличии от самого Хосока, у которого в последнее время с этим возникают серьёзные проблемы. - Чонгук, сильно буянил? Ты поэтому спишь в моей кровати? - тон Юнги ровный, спокойный, внушающий доверие, но Хосока все равно бросает в дрожь. Его безумно трясёт от одной только мысли рассказать кому-то о случившемся. - Что ты имеешь ввиду? - едва слышно задает вопрос он и зажмуривается на секунду, лишь бы не выдать собственного ужаса. Грудь продолжает зажимать в тиски, но это чувство словно вторая кожа, уже перестаёт ощущаться чём-то инородным, оно почти срастается с ним и Хосок думает, что привыкнет и к этой тяжести на своих плечах. - Он вчера сильно надрался и доставил нам немало проблем, - Юнги поворачивает голову в сторону парня, отмечая странную реакцию на его вопрос, опускает взгляд на следы на коже и цепляется за полную страха интонацию в голосе. Смутные подозрения закрадываются в голову и теперь он не может от них отделаться. - Чонгук завязал драку с каким-то крутым бизнесменом и туда слетелась вся местная полиция. Пока Намджун пытался убедить представителей власти, что не стоит придавать огласке случившуюся ситуацию, Чон улизнул от нас. В итоге мы всю ночь сначала отмазывались от копов, а потом искали макнэ по всему клубу и окрестностях. В конце концов, под утро нам надоело и мы поехали домой, и уже в коридоре увидев куртку и его обувь поняли, что не додумались до самого безобидного из вариантов, - уголки губ приподнимаются в ухмылке, но Мин не отводит пристального взгляда. Хосок слишком правильно смотрится в его кровати, даже с засосами и царапинами, оставленными другим человеком. Эта мысль помогает окончательно проснуться. - Ты я вижу тоже вчера повеселился? - он кивает на шею. - Надеюсь, засосы на твоей коже были оставлены не на этой кровати, иначе нас ждет серьезный разговор, - он подмигивает парню, но на лице ни тени улыбки. - Твой партнер был не слишком жесток? Хосок делает глубокий вдох, силясь не расплакаться. Жестокость слишком подходящее слово, чтобы описать случившееся. Его тело болит от садин и синяков, зад ноет и при любом движении дает о себе знать острой болью, но даже не это хуже всего. Самые глубокие раны не видны никому и парень не знает радоваться этому или ненавидеть, ведь удавка на его шее затягивается все туже, а истерзанная душа истекает кровью и он не может об этом никому рассказать. Хосок не знает, что ответить лежащему рядом Юнги, чтобы не выдать с себя с головой, поэтому просто молчит. Он представляет как выглядит его молчание для Мина, но решает, что это лучше, чем отчаянные слезы и крик боли, которые вот вот готовы сорваться с его глаз и губ. Хен все это время терпеливо ждет, попутно перебирая в голове всевозможные варианты случившегося вчера. Даже не разглядывая Хосока слишком пристально, можно с уверенностью сказать, что тот не в порядке. Ему явно тяжело и тягостно, но он как и всегда закрывается, прячет свою боль и не позволяет помочь. Убегает глубоко в себя. - Это ведь сделал не Чонгук, правда? - нарушает Юнги молчание вдруг пришедшей на ум логической цепочкой и сам удивляется абсурдности собственного вопроса. Хосоку ведь не нравится Чонгук... Ведь не нравится же? Парень тем временем кидает на хена испуганный взгляд и тут же принимается качать головой из стороны в сторону. - Нет, конечно. Я сам пришел домой только под утро, а что касается следов, мы с тем парнем вчера просто заигрались. Все в порядке, - ложь слетает с губ так легко и непринужденно, что он сам себе почти верит. И взгляд напротив тоже смягчается, говоря о развеянных предположениях. - Если все же захочешь поговорить об этом, мои двери для тебя всегда открыты, - Юнги делает глубокий вдох и поднимается с кровати. Потягивается и разминает шею, ни капли не стесняясь наготы скидывает вчерашнюю одежду (на этом моменте Хосок краснея отводит глаза) и накидывает на оголенное тело рубашку, натягивает шорты, а затем направляется к выходу из комнаты. - Голодный как волк. Пойду атаковать холодильник, пока на него не нацелился Сокджин. Присоединяйся. Хосок не выдерживает и после хлопка двери тут же начинает отчаянно плакать. Неужели он все понял? Неужели Юнги узнал о том, что случилось прошлой ночью? Нет. Нет. Нет. Хосок мотает головой и утыкается носом в подушку, так ярко пахнущую приятным пряным адеколоном. Он пытается успокоить себя. Изо всех сил старается остановить непрошеные слёзы, но сдаётся и уже плачет, не сдерживаясь, сам толком не осознавая, почему именно. Из-за того, что пришлось пережить или из-за слов Юнги? Из-за того, что тело до сих пор болит, вспоминая чужие прикосновения, или потому, что к нему проявили внимание и заботу? Его душу разрывает на части, словно он прямо сейчас стоит на месте казни, с раскинутыми в сторону конечностями, за которые тянут деревянные механизмы. Ему настолько больно, что, кажется, ещё немного и он правда сойдёт с ума. В горле застывает беззвучный крик и Хосок тянется к нему рукой, обхватывает также, как и вчера в ванной, и с силой сжимает. Воздуха начинает не хватать, но физическая боль и инстинкты тела выжить заглушают душевное состояние. Оно отходит на второй план, переставая быть таким сокрушающим. Хосок начинает закашливаться и только, когда чувствует, что голову начинает уносить, отдергивает ладонь и кладёт на место, на котором ещё пару минут назад лежал Юнги. То ещё тёплое, отчего кожу пальцев приятно покалывает. Хосок думает, что был бы не прочь умереть в этой комнате. Она небольшая с множеством развешанных плакатов, синими обоями за ними и парочкой предметов мебели. Атмосфера здесь, не смотря на царящую полутьму, тёплая. Родная. Хосок не может объяснить это чувство, но почему-то сравнивает его со словом «дом». Наверное, вот что чувствуют нормальные люди, когда возвращаются в родное гнёздышко. Хосоку это чувство было незнакомо. Он слишком часто ссорился с родителями. Слишком часто ненавидел стены в своей комнате. Слишком часто хотел сбежать из того места, в котором родился. Он переходит в положение сидя и не сдерживает болезненного стона, моментально падая обратно и утыкаясь в подушку. Больно. Невыносимо. Черт возьми, как он будет танцевать? В груди растекается отравляющее чувство. Оно словно сорняк распространяется по давно выжженному саду и пускает свои корни. Это все его вина. Он не убежал. Не оттолкнул. Не остановил. Чонгук не виноват в том, что алкоголь так влияет на него. Хосок виноват в том, что не сумел с ним справится. Его тело виновато в том, что отказалось подчиняться. Это все только его вина. Парень все же пробует подняться, медленно садится и обхватывает руками колени. Больно. Невыносимо. Но он терпит, ведь заслужил. Он заслужил все то, что Чонгук вчера с ним сделал. Заслужил эти укусы, синяки и травму на всю оставшуюся жизнь. Хосок знал, что никогда не будет достойным, так чего он тогда ожидал? Думал, что впишется в этот мир со своей отвратительной улыбкой и жалким смехом? Чонгук вчера показал Хосоку его место. Преподал урок и Хосок собирается его запомнить. Он переводит взгляд на деревянную дверь, за которой недавно скрылся Юнги, и чувствует, как страх снова утягивает в свои болота. Ему придётся выйти. Он не сможет прятаться здесь вечно, как бы сильно этого не хотелось. Хосок не без труда поднимается с кровати, ощущая ужасную ломоту, простреливающую боль и физическое истощение. Он еле передвигает ногами, но все же доходит до шкафа, в который встроено зеркало. Дверца легко поддаётся и Хосок сталкивается с собственным отражением. Он выглядит жалко. Неестественный цвет лица, опухшие глаза, синяки под глазами и искусанные губы. Он словно две ночи не спал и столько же не выходил на воздух. Глаза опускаются ниже, обводя оставленные следы, и к горлу подкатывает тошнота. На его лице появляется усмешка, которая постепенно перерастает в истеричный смех. Он закрывает рот ладонью, не в силах отвести взгляд от глаз, полных отчаяния. Его собственных глаз. В груди болит слишком сильно. Там все корежит, выворачивает, травмирует, выжигает, убивает, рвёт на части. Он падает на пол и закусывает губу, чтобы не вскрикнуть от того, как больно выходит соприкосновение с полом. Как долго он теперь не сможет сидеть? Как скоро пройдёт боль? Физическая, довольно скоро, думает он. А что делать с душевной? Ее ведь не залечишь мазью, не промоешь и не заклеишь пластырем. До неё не дотянутся, ее не прикрыть. Эта рана так и будет всегда кровоточить. Хосок подтягивается к стене и облокачивается о неё спиной. Он молится всем богам, чтобы Юнги не пришло в голову вернутся взять какую нибудь вещь, и повторяет вчерашний манёвр. Бьется головой о стену. Больно. Терпимо. Не помогает. Из глаз текут непрошеные слёзы и он запускает пальцы в волосы, утыкаясь лбом в колени. Что ему теперь делать? Как жить с этой дырой в груди? Как выйти к ребятам и сделать вид, что ничего не произошло, когда все тело облапано вдоль и поперёк? Когда он чувствует себя таким грязным и неправильным, таким уродливым. Когда истерика не отступает ни на секунду. Когда изнутри все мечется в муках предсмертных конвульсий. Как ему теперь смотреть на Чонгука? Как находится с ним в одной комнате? Как танцевать рядом? Завтракать? Как ходить в бассейн и по магазинам? Как улыбаться ему без страха быть растерзанным? Убитым... Господи, за что ему это все? Он поднимает голову и возводит глаза к потолку. Ни одно живое существо не заслуживает пройти через такое. Ни одно живое существо не заслуживает быть погребённым заживо под толщей невысказанной правды о произошедшем насилии. Его словно закрыли в гробу и опустили в землю, вокруг темно, пространство замкнутое и заканчивается воздух. Ты лежишь в нем и медленно сходишь с ума, капля за каплей теряешь рассудок и не перестаёшь думать только о том, чтобы побыстрее сдохнуть. Человек так устроен. Он существо приспосабливающееся, поэтому тело выдержит три дня без еды и воды и продолжит пытаться выжить, поэтому психика попробует защитится, закроет для тебя эмоции, оставит рассудок холодным, чтобы мозг мог сгенерировать план по выживанию. Природа устроила все так, чтобы человек существовал. Природа не подумала о том, что человеку также нужно жить. А как жить, когда душа порвана в клочья, глотку сдавливает паника, а отчаяние уже не просто мимолетная эмоция, а породнившаяся сестра? Хосок хотел бы сейчас встать с пола, подойти к зашторенному окну и открыть его настежь. Посмотреть вниз, подумать о том, что падение с такой высоты его обязательно убьёт, и, собственно, упасть. Разбиться насмерть. Прекратить свои страдания. Парень отводит взгляд от окна и переводит на свои руки, поворачивает их запястьями вверх и надавливает на левое ногтями правой ладони. Проводит несколько продольных полос, царапая. К сожалению, не настолько сильно, насколько бы хотелось. Остаётся лишь содранная кожа, даже капли крови не выступают, отчего разочарование разбавляет коктейль из страха, ненависти, вины и отчаяния. Вот бы в его руках оказалось лезвие. Вот бы ему хватило смелости провести им поглубже. Ещё и ещё. Хосок проводит ногтями несколько раз. Снова и снова. Надавливает, щипает, а затем и бьет. Избивает своё тело, не сдерживаясь. Снова ударяется головой о стену и скатывается на пол, прижимаясь к нему лицом. Плачет. Он не хочет жить. Не хочет больше так. Он слишком слаб, чтобы пережить такое. Ему слишком больно, пожалуйста, просто убейте. Просто выстрелите в голову, вырвите сердце, отрежьте конечности. Он готов на все лишь бы все прекратилось. Лишь бы боль ушла. Но она не уходит. Ни через пять, ни через десять минут. И он не умирает. Ни через двадцать, ни через тридцать. Мир продолжает кружится и ему абсолютно поебать кто и что там хочет закончить. Хосок поднимается с холодного пола и подходит к зеркалу. Истерика прошла, оставив после себя ещё больше страданий. Лицо все такое же опухшее, спасибо, что не красное. Губы искусаны, а взгляд все такой же отчаявшийся. Хосок рад, что другие люди не могут смотреть сквозь тело прямо на душу, иначе ему бы не удалось так просто скрыть своё уродство. И все бы увидели. Все бы узнали. А сейчас они подумают, что он простудился и оставят дома. Он просто заболел и это скоро пройдёт. Да-да. Именно так он всем и скажет. Он поправляет волосы, придаёт своему лицу беззаботный вид и подходит к двери. Хватается за ручку и делает глубокий вдох. Ещё один день его жизни. Ещё один день для его лицемерия.