Любимый колдун

Год. Целый год прошел с той ночи в обсидиановом зале, когда мир Чон Чонгука едва не рухнул в хаос магического распада. Год напряженного молчания, прерываемого только шелестом страниц в библиотеке и осторожными шагами по коридорам их общего поместья. Год, когда даже шумные игры оборотней и язвительные комментарии дракона звучали приглушенно, словно боясь разбудить боль, все еще дремлющую в стенах. Чонгук восстановился. Физически. Силы вернулись — магическое ядро Мироходца, хоть и пронизанное невидимыми шрамами от пяти рваных связей, снова пульсировало мощью Шести Миров. Он снова преподавал в столичном университете, его ученик Тэмин, прошедший через огонь его безрассудства и ставший надежной опорой, смотрел на него с облегченным уважением. На поверхности все было хорошо. Почти. Но тень ритуала витала над ними. Незавершенные пентаграммы Чимина и Тэхена на бедре и предплечье все еще саднили при лунном свете, напоминая о цене. Взгляд Намджуна, всегда такой уверенный и властный, теперь часто задерживался на Чонгуке с немой проверкой, с глубинным страхом, который не могла рассеять даже прошедшая годовая дистанция. Любовь была все такой же жгучей, но в ней появилась трещина — трещина ужаса перед потерей. Именно в эту хрупкую тишину Чонгук снова бросил камень. Они ужинали в большой столовой — все семеро. Обычный вечер, наполненный перебивающими друг друга рассказами Тэхена об очередной стычке с лесными духами, тихими замечаниями Юнги о здоровье феникса в его заповеднике, спокойными репликами Сокджина. Чонгук сидел рядом с Намджуном, их колени под столом соприкасались — привычный, успокаивающий жест. Он отложил вилку, его золотисто-разноцветные глаза, наконец полностью вернувшие былую глубину, встретились с темно-карими вампира. — Джун, — его голос был спокоен, но в нем прозвучала та самая решимость, которая всегда предвещала либо великие свершения, либо катастрофу. — Нам нужно поговорить. О наследнике. Тишина упала мгновенно и оглушительно. Звякнула ложка, которую ронял Чимин. Тэхен замер с куском мяса на вилке. Сокджин медленно отпил вина, его взгляд стал осторожным. Хосок перестал чистить фрукты для Юнги. Юнги замер, его лекарьское чутье уже била тревога. А Намджун… Намджун просто смотрел. Его лицо стало каменной маской. Но в глазах разгорался ужас, быстро переходящий в ярость. — О чем? — голос вампира был ледяным, отточенным как бритва. — О том, как ты чуть не убил себя год назад? Или о том, как ты хочешь сделать это снова? — Нет! — Чонгук резко встал, его стул с грохотом отъехал назад. — Я восстановился! Моя сила вернулась. Ты же сам видишь! Работа, ученик… Я готов. Мы говорили об этом. До… до всего. Ты не был против тогда! — Тогда! — Намджун вскочил с такой скоростью, что его стул опрокинулся. Воздух вокруг него сгустился от доминантной ауры, заставляя даже Хосока инстинктивно откинуться. — Тогда я не видел, как ты корчишься в агонии, истекая магией вместо крови! Тогда я не держал твое безжизненное тело и не думал, что потерял тебя навсегда! Тогда я не знал, в какую пропасть ты способен шагнуть из-за своей упрямой, безумной идеи! Его крик эхом раскатился по столовой. Чонгук побледнел, но не отступил. В его глазах горели обида и непоколебимая решимость. — Это не безумие! Это твое будущее, Джун! Твой род! Ты — глава клана Ким! Тебе нужен наследник! И я хочу дать его тебе! Я сильнее, чем ты думаешь! Я Колдун Шести Миров, а не хрупкий цветок! — Ты самоубийца! — Намджун ударил кулаком по столу. Дубовая столешница треснула с громким хрустом. Тарелки, бокалы, графины — все взлетело в воздух и разбилось вдребезги о пол, облив всех брызгами вина и еды. — После того ада, который ты устроил с пентаграммами? После того, как ты солгал нам всем о рисках? Ты думаешь, я позволю тебе снова рисковать своей жизнью ради какой-то… прихоти? Ради статуса, который мне нахуй не сдался?! — Прихоть?! — Чонгук закричал в ответ, его магия вспыхнула вокруг него багровым ореолом, заставив мерцать светильники. — Это не прихоть! Это наша семья! Наше будущее! Я хочу, чтобы у тебя был продолжатель твоей крови! И я хочу быть тем, кто даст его тебе! Почему ты не понимаешь?! — Потому что ты не понимаешь цены! — Намджун шагнул к нему, его лицо было искажено гневом и страданием. — Ты никогда не понимал! Ты думаешь, твоя сила решает все? Что она защитит тебя? Как она защитила тебя от пяти пентаграмм?! — Ребята, остановитесь! — Юнги встал между ними, его руки были подняты в умиротворяющем жесте. Его лицо выражало отчаяние. — Мы только вернули его, Джун! Чонгук, не сейчас, пожалуйста! Давайте обсудим это спокойно… — Спокойно?! — Намджун засмеялся, звук был резким и безрадостным. — После того, что он предлагает? После того, что он сделал? Нет спокойных обсуждений! Нет никакого наследника! Понял?! Никогда! — Джун… — Сокджин попытался вставить слово, его голос был мягким, но твердым. — Он хочет сделать это из любви… — Любви?! — Намджун повернулся к нему, его взгляд был диким. — Это эгоизм! Безумие! Он готов броситься в костер, чтобы доказать что-то миру… или себе! А я должен просто смотреть?! Опять?! Чонгук вздрогнул, как от удара. Его магия погасла, оставив его вдруг маленьким и уязвимым посреди разрушенного стола. В его глазах стояли слезы — слезы ярости, обиды и непонятости. — Ты… ты просто боишься, — прошептал он, глядя прямо в безумные глаза Намджуна. — Боишься потерять контроль. Боишься, что я сильнее твоего страха. Это была последняя капля. Намджун замер. Весь его гнев, вся ярость схлопнулись внутрь, оставив лишь ледяную пустоту и невыносимую боль. Он посмотрел на Чонгука — на своего колдуна, свою любовь, свою вечную боль — и что-то в нем надломилось. — Да, — прошептал он так тихо, что услышали только стоящие ближе всех Юнги и Сокджин. — Я боюсь. Больше, чем ты можешь вообразить. Он резко развернулся и шагнул в сторону, уворачиваясь от протянутой руки Хосока. Его движение было стремительным и неумолимым. Он не пошел к дверям — он просто исчез. Растворился в тени колонны, оставив после себя лишь ледяной ветерок и гробовую тишину. На следующее утро Намджун вернулся. Он вошел в поместье на рассвете, бесшумный и холодный, как сама смерть. На нем не было и следа от вчерашней ярости — только абсолютная, непроницаемая отстраненность. Он прошел мимо Юнги, пытавшегося заговорить с ним на кухне, не удостоив его взглядом. Игнорировал тихий вопрос Сокджина в библиотеке. Не ответил на обеспокоенный рык Тэхена, превратившегося в волка от стресса. Он удалился в свой кабинет и запер дверь. Не на ключ — магическим барьером, который гудел низкой, предупреждающей нотой при приближении любого из них, но особенно — при приближении Чонгука. Чонгук был разбит. Он не плакал, не кричал. Он сидел в своей башне-мастерской, глядя в окно на сад, который Намджун так любил. Его руки, обычно такие сильные и точные в жестах заклинаний, дрожали. Он чувствовал разрыв не просто как ссору, а как физическую боль в месте их старой, истинной пентаграммы Союза. Юнги приносил ему успокаивающие чаи и мази, но они помогали мало. Хосок молча сидел рядом, его присутствие было тяжелым, но обжигающе-теплым утешением. Чимин и Тэхен приносили ему самые вкусные, слегка подгоревшие (как он любил) лепешки, которые им удавалось выпросить у поваров. Сокджин говорил мало, но его взгляд, полный понимания и скрытой тревоги, был красноречивее слов. Но стена молчания Намджуна оставалась неприступной. Прошло три дня. Напряжение в доме достигло точки кипения. Все ходили на цыпочках, разговоры велись шепотом. Любимый дом стал клеткой с ледяным центром. Вечером третьего дня Сокджин не выдержал. Он подошел к двери кабинета Намджуна. Барьер гудел, но не отталкивал его с такой силой, как Чонгука. Старший вампир, возможно, все еще считал его достаточно нейтральным или… просто слишком устал сопротивляться всем. — Джун, — Сокджин постучал, его голос был ровным, но настойчивым. — Поговори со мной. Хотя бы со мной. Мы не можем так продолжать. Он… он умирает там без тебя. По кусочкам. Долгая пауза. Затем барьер дрогнул и исчез. Дверь бесшумно приоткрылась. Сокджин вошел. Кабинет был погружен в полумрак. Намджун сидел за массивным столом, не работая, просто глядя в пустоту. Он выглядел… постаревшим. Не физически, а душой. Глубокая скорбь, которую Сокджин видел только раз — после гибели Кихаэ — лежала на его чертах. — Он не понимает, Сокджин, — Намджун заговорил первым, не глядя на него. Голос был хриплым, лишенным всякой энергии. — Он думает, это про его силу. Про его магию Шести Миров. Он не понимает, что это про… про ноль. Про абсолютный ноль шансов. Про гарантированную смерть. Сокджин медленно подошел и сел в кресло напротив. — Расскажи мне, Джун. По-настоящему. Не то, что знаем все — что была трагедия. Расскажи почему. Почему ты был согласен тогда, до пентаграмм, и почему сейчас это… немыслимо? Что случилось с Кихаэ? Намджун закрыл глаза. Казалось, боль физически сдавила его горло. Когда он заговорил, слова давались ему с невероятным трудом. — Кихаэ… Он был моложе меня. На несколько веков. Беззаботным. Как Чимин, но без оборотничьей дикости. Он влюбился… в дриаду. Лиана. Сильнейшую из своего древнего Древесного Круга. Их любовь была… как весенний ливень. Яростной и всепоглощающей. И они захотели ребенка. — Намджун открыл глаза. В них не было слез, только бесконечная пустота. — Их предупреждали. Старейшины клана, Древесный Круг… Все. Магия клана Ким… Она не просто сильна, Сокджин. Она первородна. Она идет от самого Ядра Первого вампира. Она дикая, требовательная, ревнивая. Чтобы выносить наследника этой крови… партнер должен быть достаточно силен, чтобы выдержать напор, но… но не равен. Не обладать такой же первозданной, инородной силой. Лиан… Дриады — это сама суть природы. Их сила — это сила земли, деревьев, жизненных потоков. Она такая же древняя, глубокая и… несовместимая на фундаментальном уровне. Как огонь и вода в одном сосуде. Он замолчал, собираясь с силами. — Они проигнорировали предупреждения. Кихаэ умолял… Лиан был уверен в их любви и своей силе. Они провели ритуал зачатия… — Намджун сжал кулаки так, что кости затрещали. — Это было не мгновенно. Сначала все шло хорошо. А потом… силы начали конфликтовать внутри Лиана. Магия крови Кимов и природная сила Древесного Круга. Они не слились. Они начали войну. Внутри него. — Голос Намджуна сорвался на шепот, полный ужаса. — Он… он начал увядать. Буквально. Цветы в его волосах осыпались и сгнили за час. Кожа покрывалась трещинами, как кора засохшего дерева. Его глаза… в них был ужас и непонимание. Он кричал… не от боли, а от того, как его разрывают на части две несовместимые вселенные. Кихаэ пытался остановить ритуал, откачать свою кровь… но было поздно. Лиан… рассыпался. Не в прах. В труху. В горсть сухих листьев и истлевшей древесины. На глазах у Кихаэ. На моих глазах. Я прибежал на его крик… Тишина в кабинете стала густой, как смола. — Кихаэ не пережил этого, — Намджун закончил тихо, смотря куда-то в прошлое. — Он прожил еще неделю. Не говорил. Не ел. А потом взял серебряный кинжал… тот самый, что я подарил ему на тысячелетие… и вонзил себе в сердце. На моих руках. Сокджин молчал. Он знал, что брат Намджуна покончил с собой, но никогда не слышал этих жутких деталей. Теперь все встало на свои места. Первоначальное согласие Намджуна на идею ребенка — это было до Ритуала Пентаграмм, когда он, возможно, верил, что сила Чонгука как Колдуна Шести Миров может быть совместимой, или что найдется способ обойти ограничения. Теперь же… Теперь он видел, как Чонгук еле выжил, пытаясь объединить в себе силы пятерых могущественных существ через пентаграммы. Теперь он видел хрупкость его восстановленного ядра. Теперь страх за него слился с кошмаром прошлого в один всепоглощающий ужас. — Чонгук… он не дриада, Джун, — осторожно сказал Сокджин. — Его магия… она другая. Она впитывает, адаптирует… — Она еще сильнее! — Намджун резко встал, его тень заполнила комнату. — Она из Шести Миров! Она такая же первозданная, хаотичная и необузданная, как наша кровь! Ты думаешь, конфликт будет мягче? Ты думаешь, его ядро, уже надломленное, выдержит еще одну войну внутри? Войну между кровью древнейших вампиров и магией Мироходца?! — Он задышал часто. — Нет, Сокджин. Это не риск. Это смертный приговор. Тот же сценарий. Только вместо трухи… от него может ничего не остаться. Или он умрет медленно и мучительно, как умирал Лиан на наших глазах. А я… — голос Намджуна снова сорвался, — я не переживу этого. Ни его смерти. Ни того, что снова стал причиной. Я лучше сам умру. Лучше убью любого, кто попытается подвергнуть его этой пытке снова. Понимаешь?! Лучше убью! Сокджин понял. Понял глубину травмы, понял абсолютную, животную ярость страха, движущую Намджуном. Рациональные доводы о силе Чонгука, о возможных мерах предосторожности разбивались об эту стену кошмара и вины. — Он не отступит, Джун, — тихо сказал Сокджин. — Ты знаешь его. Он настроен серьезно. Он видит в этом долг. Любовь. Намджун отвернулся к окну, его плечи напряглись. — Тогда он обрекает нас обоих. И всех, кто попытается встать между нами. На следующее утро Чонгук стоял у двери кабинета Намджуна. Барьер по-прежнему гудел, но слабее. Он знал, что Сокджин говорил с ним. Знал, что Намджун вернулся из тьмы с новым грузом ужаса. Но его решение не поколебалось. Его глаза, встретившие вышедшего вампира в холле, были твердыми, как обсидиан. В них не было прежней ярости, только холодная, непоколебимая решимость. — Я не откажусь, Джун, — сказал Чонгук тихо, но так, что слова прозвучали на весь холл, где замерли остальные пятеро. — Я понимаю твой страх. Я чувствую твою боль. Но я не Лиан. И наша история — не их история. Я найду способ. Я должен найти способ. Для тебя. Для нас. Намджун остановился. Он посмотрел на Чонгука — на его бледное, но решительное лицо, на его сжатые кулаки, на его глаза, полные той самой безумной веры в свою магию и их любовь, которая уже едва не погубила его раз. В глазах вампира не было ответного огня. Только ледяная, бездонная пропасть страдания и абсолютной, непреодолимой убежденности в грядущей катастрофе. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел на Чонгука этим взглядом, в котором читалось: «Ты идешь на смерть. И я не смогу тебя остановить. И я не смогу это пережить». Затем он молча прошел мимо, направляясь к выходу. Его шаги эхом отдавались в слишком тихом холле. Чонгук не двинулся с места. Он смотрел ему вслед, его собственная решимость не дрогнула, но в глубине золотисто-разноцветных глаз мелькнул огонек непереносимой боли от этой немой пропасти между ними. Вопрос о наследнике, о цене, о самой возможности их будущего, висел в воздухе тяжелым, неразрешенным клинком. Ссора перешла в холодную войну. А в сердце Намджуна, сжатом стальными тисками прошлого, жил лишь один вопрос: как остановить самоубийцу, которого любишь больше жизни?