Любимый колдун

Лунный свет струился сквозь высокие витражные окна бального зала замка Вей, окрашивая мраморные плиты в призрачное серебро. Воздух был густ от аромата ночных цветов, дорогих духов и скрытого напряжения. Чон Чонгук стоял у колонны, наблюдая, как его мир, такой прочный и незыблемый всего час назад, начинает давать трещины. Его взгляд, обычно уверенный и проницательный, сейчас метался между двумя точками зала. У фонтана, искусно изображавшего схватку водяных духов, Чон Хосок, его дракон в человеческом обличье, пытался вежливо, но твердо отстраниться от настойчивой леди Амарии из древнего рода огненных фениксов. Ее пальцы, украшенные перстнями с рубинами, размером с голубиное яйцо, легли на рукав его темно-синего фрака. — Лорд Чон, — ее голос был сладок, как отравленный мед, — неужели вы будете столь жестоки? Весь свет знает, что вы лишь… спутник Колдуна Шести Миров. Разве вам не хочется чего-то своего? Настоящего? Союза, скрепленного кровью и законом, а не просто… удобным соседством? — Ее взгляд скользнул в сторону Чонгука, полный презрительного любопытства. — Пентаграмма Союза светится лишь на запястье у лорда Кима. Разве это не говорит само за себя? Хосок отстранился с ледяной вежливостью, его янтарные глаза сверкнули. — Моя верность и мое место не нуждаются в подтверждении законами света, леди Амария. Я знаю, где мое сердце, — но тень промелькнула в его взгляде — тень той самой неуверенности, которую она намеренно раскачивала. Чонгук резко отвел взгляд, ища Юнги. Лекаря магических существ окружили у стола с шампанским. Леди Элисента, наследница клана горных троллей, чье богатство могло купить небольшие королевства, говорила что-то, низко наклонившись к нему. Юнги слушал, вежливо улыбаясь, но его поза была скованной, а взгляд искал спасения. Чонгук уловил обрывок фразы: «…ваши таланты заслуживают покровительства сильного рода, а не жизни в тени чужих союзов, которые даже не…» Он не стал слушать дальше. Гнев, холодный и острый, как лезвие кинжала, сжал его горло. «Чужие союзы». «Тень». «Неофициальные». Слова, брошенные как перчатки, били точно в цель — в его глубочайший, тщательно скрываемый страх. Страх, который копошился в нем уже несколько месяцев, а сегодня, на этом проклятом балу, вышел на свет. Намджун, почувствовав волнение партнера через их общую пентаграмму, мгновенно оказался рядом. Его рука легла на поясницу Чонгука, твердая и успокаивающая. — Гуки? — его шепот был едва слышен под музыку. — Что случилось? Чонгук повернулся к нему. В глазах колдуна бушевала буря — обида, страх, ревность, жгучее желание что-то доказать. — Они, — он кивнул в сторону Амарии и Элисенты, — они говорят им, что они свободны. Что «мы»… что «они»… не настоящие. Что только ты и я… Он коснулся запястья, где под манжетой рубашки мерцала их общая Союзная Пентаграмма — сложный узор из переплетенных линий, выжженных магией и кровью, символ их неразрывной связи в глазах закона и магии всех миров. — Они говорят, что пентаграмма — единственное доказательство, а все остальное — просто прихоть могущественного колдуна — Идиоты. Они не понимают ничего. Наша связь сильнее любых пентаграмм на пергаменте. — Намджун нахмурился, его доминантная аура сгустилась. — Но они понимают законы! — прошипел Чонгук. — И они используют это. Они видят слабое место и бьют точно в него. Хосок… Юнги… Они не могут официально назвать себя моими мужьями. Никто из них, кроме тебя. И это… это несправедливо, Джун! Я люблю их всех! Каждого! Так же сильно, как и тебя! Почему закон, почему магия признает только тебя? — Гуки, солнышко… Наш союз был первым. Он скреплен веками. Остальные… они в наших сердцах. Разве этого мало? — Боль в его голосе была настолько искренней, что Намджун стиснул его талию сильнее. — Мало? — Чонгук засмеялся, коротко и горько. — Сегодня — мало, Джун. Потому что сегодня они пришли и сказали моим дракону и моему лекарю, что они свободны для «настоящего» союза. А завтра? Завтра они придут за Чимином и Тэхеном. За Джином. Они будут шептать, подкупать, угрожать. И однажды… однажды кто-то из моих возлюбленных поверит, что он всего лишь временный спутник в тени нашей с тобой пентаграммы. И уйдет. И я… я не переживу этого. Ни одного. — Я хочу дать им пентаграммы, Джун. Каждому. Я хочу, чтобы закон и магия признали их моими мужьями так же, как признают тебя. Я хочу, чтобы никто не смел сказать им, что они не настоящие! — Он замолчал, дыхание сбилось. Идея, давно зревшая в глубине его души, вырвалась наружу, обретя четкие очертания. Намджун отпрянул, его глаза расширились от ужаса. — Гуки, ты с ума сошел! Союзная Пентаграмма — это не любовная записка! Это слияние душ, жизненных сил на глубочайшем уровне! Нанесение одной — адская боль и риск. Я помню, как мы едва выжили после нашей! А ты хочешь нанести пять?! Твоя душа… твое тело… они не выдержат! — Я могу! — страстно воскликнул Чонгук. — Я Колдун Шести Миров! Моя магия безгранична! Я найду способ. Я обязан найти способ! Он видел страх в глазах Намджуна, но под ним — понимание. Понимание его боли, его страха потерять их всех. И в этом понимании Чонгук увидел слабину.

***

Тайная библиотека Чонгука, скрытая в недрах их нового поместья, пахла пылью веков, сушеными травами и магией. Горы фолиантов лежали на полу, раскрытые на страницах, описывающих древнейшие ритуалы связи. Чонгук лихорадочно листал страницы, его пальцы оставляли сажевые пятна на пожелтевшем пергаменте. Он нашел то, что искал — упоминание в «Хрониках Запрещенных Связей» о могущественном архимаге Элидоре, который, по слухам, носил одновременно три Союзные Пентаграммы. «Максимальное число стабильных Союзных Пентаграмм, которые может вынести душа и тело мага, не разорвавшись и не обратив союзников в прах, считается равным двум,» — гласил текст, написанный выцветшими чернилами. — «Попытки превысить это число приводили к катастрофическим последствиям: распаду души носителя, обратной волне магии, сжигающей партнеров, или созданию чудовищной симбиотической зависимости, пожирающей всех участников. Случай Элидора остается неподтвержденной легендой, возможно, плодом его мании величия.» Чонгук сжал страницу так, что бумага порвалась. Две. Всего две. А уже была одна — с Намджуном. Значит, он мог принять только еще одну. Но у него было пять возлюбленных, жаждущих признания. Отчаяние накатило волной. Он не мог выбрать одного из них. Это было бы предательством остальных, предательством самой сути их полиаморной семьи. Он отшвырнул фолиант и схватил следующий — «Трактат о Пределах Магического Ядра». И там, в разделе об аномально мощных источниках, нашел крошечную сноску: «В исключительных случаях, когда носитель обладает магическим ядром, питаемым несколькими мирами одновременно (т.н. «Ядро Мироходца»), теоретическая емкость может быть увеличена. Расчеты, основанные на анализе останков предполагаемого Мироходца из раскопок в Первом Мире, указывают на потенциал до четырех одновременных Связей Высшего Порядка при условии идеального резонанса и невероятной силы воли носителя. Практических подтверждений нет. Риск фатален.» Четыре. Не пять, но… четыре! Вместе с Намджуном — это пять! Его сердце бешено заколотилось. Он — Колдун Шести Миров, его сила черпалась из всех известных магических реальностей. Он был Мироходцем! Его ядро — самое мощное из возможных. Теоретически… он мог выдержать пять пентаграмм. Теоретически. Риск был колоссальным, почти самоубийственным, но шанс… шанс был! Он провел серию экспериментов в глубоко скрытой ритуальной комнате. Нанесение даже временной, ослабленной пентаграммы связи на магический манекен, настроенный на его частоту, требовало чудовищных затрат энергии. Третья попытка создать вторую виртуальную связь (помимо манекена, имитирующего Намджуна) едва не привела к коллапсу манекена и обратному удару по нему самому. Он понял: четыре — это абсолютный, смертельный предел. Пятая пентаграмма в реальном ритуале, с живыми партнерами, скорее всего, убьет его мгновенно. Или их. Или всех сразу. Но пять партнеров. Пять сердец, жаждущих признания. Он не мог остановиться на четырех. Не мог выбрать, кого исключить. Мысль была невыносима. Значит… он пойдет на риск. Он найдет способ. Он заставит свою магию, свое ядро выдержать. Он использует все свои знания, все запретные техники усиления. Ради них. Ради их права называться его мужьями перед лицом всех миров. Он утаит страшную правду о пределе. Скажет, что риск есть, но он управляем. Что он уверен. Они поверят. Они должны поверить.

***

Собрание в их общей гостиной, у огромного камина, было напряженным. Все семеро собрались: Намджун, мрачный и настороженный; Сокджин, пытавшийся сохранять аристократическое спокойствие, но с тревогой в глазах; Хосок, чья драконья натура чувствовала подвох; Юнги, инстинктивно сканирующий Чонгука взглядом лекаря; Чимин и Тэхен, оборотни, сидевшие плечом к плечу, их обычная игривость сменилась серьезностью; и сам Чонгук, излучавший ложную уверенность. Он изложил свой план. Говорил о несправедливости, о наглости светских хищниц, о своем желании дать каждому из них неоспоримый статус, скрепленный древнейшей магией. Говорил о рисках — о боли, о затрате энергии, о необходимости абсолютного доверия и открытости во время ритуала. Он показал фолианты, указывающие на возможность множественных связей для могущественных носителей. Он умолчал о сноске про четыре пентаграммы. Умолчал о своих экспериментах, едва не закончившихся катастрофой. — Я Колдун Шести Миров. Моя сила достаточна. Риск есть, но он контролируем мной. Я не позволю никому пострадать. Я хочу этого. Для нас. Для нашей семьи. — сказал Чонгук Наступила тишина. — Боль, опасность… это ничего. Если это сделает нас по-настоящему твоими в глазах этих… стервятников. Я с тобой, Гуки. — заговорил Хосок, его голос был низким и вибрирующим — Мы тоже! — хором отозвались Чимин и Тэхен. — Хотим свою пентаграмму! Чтобы все знали — мы твои волки! Сокджин вздохнул, его взгляд встретился с Намджуном. Старший вампир едва заметно покачал головой, его лицо было каменным. — Если ты уверен в своих силах, любовь моя… Я доверяю тебе. — Сокджин кивнул Чонгуку. Юнги долго смотрел на Чонгука, его взгляд, казалось, проникал сквозь слои ложной уверенности. — Энергетический удар будет колоссальным, Чонгук. Ты уверен, что твое ядро…? — Он не закончил, но вопрос повис в воздухе. — Уверен, — солгал Чонгук, глядя ему прямо в глаза. — Я подготовлюсь. Будут эликсиры, артефакты поддержки. Ты будешь рядом как лекарь. — Хорошо. Я буду мониторить твое состояние. Каждую секунду. — Юнги медленно кивнул. Все взгляды устремились на Намджуна. Он был последним, самым главным препятствием. Его доминантная натура, его древняя связь с Чонгуком, его память о той адской боли их собственного обряда — все кричало против. — Джун… — начал Чонгук, но вампир поднял руку. — Ты просишь меня позволить тебе подвергнуть себя чудовищной пытке и смертельной опасности, — его голос был тихим, но каждое слово било как молот. — Ради… чего? Ради признания светских сплетниц? Ради куска пергамента? Наша связь с тобой — вот что настоящее! Их любовь к тебе — вот что настоящее! Разве этого мало?! — Мало, когда этим бьют по ним! — выкрикнул Чонгук, его терпение лопнуло. — Мало, когда им говорят, что они просто мои наложники! Мало, когда я вижу тень сомнения в их глазах после таких слов! Я хочу дать им уверенность, Джун! Такую же, какую дала мне пентаграмма с тобой! Я хочу, чтобы они знали — они мои мужья, навеки, перед лицом магии и закона! Так же, как ты! Я люблю их всех! И я готов заплатить за это болью! Он подошел к Намджуну, его глаза горели. — Ты мой первый муж. Мой вечный союзник. Я не прошу у тебя разрешения. Я прошу твоей поддержки. Твоего присутствия. Твоей силы, если… если она мне понадобится. Будь моим якорем в этом ритуале, Джун. Как ты был им всегда. Молчание длилось вечность. Намджун смотрел в глаза своему колдуну, видя там не только упрямство, но и бездонную любовь, страх потери и отчаянную решимость. Он видел, как важно это для Чонгука. Как важно для всех них, даже если они боятся признаться. Он вздохнул, тяжело, будто сбрасывая камень с души. Он не мог победить эту любовь. Он мог только попытаться защитить ее. — Хорошо, — прошептал он, его голос сорвался, — но я буду контролировать ритуал со стороны. Если я увижу, что ты… что что-то идет не так — я остановлю его. Любой ценой. Ты понял меня, Чон Чонгук? Чонгук кивнул, облегчение и новая волна страха смешались в нем. — Понял.

***

Подготовка заняла неделю. Ритуальный зал в самом сердце поместья был очищен, усилен защитными кругами и пентаграммами стабилизации. Пол был выложен черным обсидианом, впитывающим лишнюю энергию. В центре начертали гигантскую, сложнейшую основную пентаграмму — фокальную точку для всех связей. Чонгук постился, медитировал, пил усиливающие эликсиры, которые варил Юнги под его строгим руководством. Артефакты — кристаллы силы из ядер разных миров, амулеты защиты — были размещены по точкам силы в зале. Настала ночь полнолуния, когда лунная энергия достигала пика и могла служить дополнительным катализатором. В зале горели факелы с пламенем разного цвета — синим, зеленым, красным, фиолетовым — символизируя стихии и миры. Воздух вибрировал от сконцентрированной магии. Чонгук стоял в центре основной пентаграммы, обнаженный по пояс. Его тело было покрыто предварительными ритуальными знаками, нарисованными смесью его собственной крови и священных масел. Он выглядел сосредоточенным, почти спокойным, но Намджун, стоявший у самого края защитного круга, видел мельчайшее дрожание его рук. Партнеры стояли на своих позициях по краям зала, каждый — на вершине меньшей, личной пентаграммы, соединенной линиями силы с центральной. Сокджин — север. Хосок — восток. Юнги — юг. Чимин и Тэхен — запад (их связь была неразрывна, их пентаграммы слегка переплетались). Намджун был вне круга, его роль — наблюдатель и потенциальный стабилизатор. — Начинаем, — голос Чонгука прозвучал громко, нарушая напряженную тишину. Он поднял ритуальный кинжал — черный обсидиан, заточенный магией. — Кровь — цена связи. Дух — ее суть. Сила — ее оплот. Готовы ли вы заплатить цену и принять дар? Готовы! — хором отозвались пятеро. Даже Чимин и Тэхен были серьезны. Чонгук вонзил кинжал себе в ладонь. Кровь, темная и густая, хлынула на центральную пентаграмму. Она вспыхнула алым светом. — Ким Сокджин! Кровь твоей крови, дух твоего духа, прими знак Союза со мной! Он направил окровавленную руку к Сокджину. Из центральной пентаграммы вырвался луч багровой энергии и ударил в грудь вампира. Сокджин вскрикнул от боли, но не сдвинулся с места. На его груди, чуть левее сердца, начал формироваться сложный узор — пентаграмма Союза, похожая на ту, что была у Чонгука с Намджуном, но с уникальными завитками, отражающими суть Сокджина. Процесс занял минуты, наполненные жужжанием магии и стонами вампира. Когда свет погас, на груди Сокджина мерцал новый, совершенный символ. Он шатался, но улыбался сквозь боль. Чонгук бледнел, но стоял твердо. Первый шаг сделан. — Чон Хосок! Огонь твоей души, чешуя твоей сути, прими знак Союза со мной! Луч на этот раз был золотисто-красным, как драконий огонь. Он ударил в Хосока. Дракон зарычал, его тело на мгновение окуталось сиянием, обнажая чешуйчатую сущность. На его левом запястье, поверх кожи, замерцала пентаграмма, напоминающая крылья дракона, обвивающие звезду. Боль была глубже, яростнее, но Хосок выдержал. Чонгук пошатнулся, его колени подогнулись, но он удержался. Кровь текла по его руке ручьем, питая центральную пентаграмму. Две пентаграммы на нем самом горели огнем. — Мин Юнги! Исцеляющий свет, связь с жизнью, прими знак Союза со мной! Луч чистого, бело-зеленого света устремился к Юнги. Лекарь вскрикнул, падая на колени. Энергия била в него, выявляя его связь с природой, с животными, с потоками жизни. На его правом плече, чуть ниже ключицы, зацвела пентаграмма, похожая на спираль ДНК, переплетенную с символами трав и зверей. Юнги плакал от боли, но его глаза были полны решимости. Чонгук застонал. Три пентаграммы. Боль была адской, огненной иглой вонзавшейся в магическое ядро. Он чувствовал, как его резервы стремительно тают. Но он видел сияние новой пентаграммы на Юнги. «Еще две! Только еще две!» — Пак Чимин! Ким Тэхен! Дикая душа, лунный зов, примите знак Союза со мной! — его голос уже хрипел. Двойной луч — серебристо-голубой, пахнущий сосновым лесом и лунным светом — ударил в запад. Чимин и Тэхен вскрикнули одновременно, схватившись друг за друга. Энергия била в них обоих, сплетая их индивидуальные связи с Чонгуком в единый, но сложный узор. На левом бедре Чимина и на правом предплечье Тэхена начали формироваться зеркальные пентаграммы — стилизованные волчьи головы, вписанные в лунный диск. И тут случилось то, чего боялся Намджун и о чем умолчал Чонгук. Четыре новые пентаграммы на Чонгуке (ведь связь двусторонняя — он тоже принимал их знаки в свою душу и на свое тело, невидимые глазу, но жгучие внутри), плюс его старая связь с Намджуном — пять! — достигли критической массы. Его магическое ядро, Ядро Мироходца, затрещало по швам. Центральная пентаграмма под ним вспыхнула ослепительно белым светом, а затем начала мигать, как перегруженный провод. Из Чонгука вырвался нечеловеческий вопль агонии. Он согнулся пополам, кровь хлынула у него из носа и ушей. Его кожа покрылась паутиной тонких кровавых трещин, из которых сочилась не кровь, а чистая магическая энергия — признак распада ядра. Пентаграммы на партнерах погасли, не успев полностью сформироваться у Чимина и Тэхена. Юнги и Хосок рухнули без сознания. Сокджин, державшийся лучше всех, застонал, хватаясь за грудь, где его новая пентаграмма пылала болью. — СТОП! — рев Намджуна сотряс зал. Он бросился вперед, к краю защитного круга, но столкнулся с невидимой преградой. Чонгук, в предсмертной агонии, инстинктивно возвел щит, защищая ритуал… и обрекая себя. — ЧОНГУК! РАЗОРВИ ЩИТ! СЕЙЧАС ЖЕ! Но колдун не слышал. Он бился в конвульсиях в центре бушующего магического шторма. Энергии пяти пентаграмм рвали его изнутри. Белый свет центральной пентаграммы сменился хаотичным мельканием цветов, а затем начал темнеть, втягивая в себя свет факелов. Запахло озоном и горелой плотью. Намджун не раздумывал. Он вонзил свои клыки в собственное запястье, до кости, и брызнул древней, могучей кровью вампирского лорда на щит Чонгука. Кровь шипела, прожигая магическую преграду. Сила Намджуна, его вековая связь с Чонгуком, пробила брешь. Он ворвался в круг. — РИТУАЛ ПРЕРЫВАЕТСЯ! — его голос гремел властью, заглушая вой магии. Он схватил Чонгука, вырывая его из эпицентра. Его собственный знак Союза на запястье пылал нестерпимой болью — он чувствовал, как угасает душа его возлюбленного. — Я ПРИКАЗЫВАЮ! СВЯЗИ — ЗАМОЛЧАТЬ! ЭНЕРГИИ — РАССЕЯТЬСЯ! Он обрушил всю свою волю, всю свою древнюю силу вампира на бушующий ритуал. Это было как попытаться остановить разъяренного дракона голыми руками. Волна обратной магии ударила в него, сбив с ног. Но брешь была сделана. Хаотичные потоки энергии, лишившись фокуса в лице потерявшего сознание Чонгука, начали рассеиваться, уходя в землю, в стены, в артефакты, с треском лопающиеся один за другим. Свет погас. В мертвой тишине зала, заваленного осколками кристаллов и опаленным обсидианом, лежали семеро. Чимин и Тэхен стонали, приходя в себя, их незавершенные пентаграммы на теле дымились, причиняя боль. Юнги и Хосок были без сознания, бледные как смерть. Сокджин сидел, прислонившись к стене, стиснув зубы от боли в груди. Намджун, истекая кровью из разорванного запястья и внутренних травм от обратного удара, прижимал к себе безжизненное тело Чонгука. Лицо колдуна было восковым, дыхание — поверхностным и прерывистым. На его запястье их общая пентаграмма светилась тускло, едва теплясь. — Юнги… — хрипло позвал Намджун. — Помоги… ему… Лекарь застонал, пытаясь подняться. Его глаза, полные ужаса и боли, нашли Чонгука. — О, Первый Мир… Что он наделал…

***

Две недели кошмара. Чонгук не умирал, но и не жил. Он существовал в глубокой коме, его тело — поле битвы. Пять Союзных Пентаграмм, даже незавершенные, нанесли чудовищный урон его магическому ядру. Оно треснуло, как перегруженный кристалл, и медленно, мучительно восстанавливалось, высасывая жизненные силы из самого колдуна. Его физическое тело было покрыто ожогами от вырвавшейся магии, внутренние органы повреждены энергетическими всплесками. Юнги не отходил от его постели. Его лекарьские навыки, его связь с жизненными силами, его собственные, еще не до конца сформированные, но уже существующие узы с Чонгуком — все было брошено на спасение. Он вводил эликсиры, накладывал магические компрессы, пел заклинания стабилизации, сливал свою собственную энергию в угасающее пламя колдуна. Он выглядел изможденным, его глаза ввалились, но он не сдавался. Намджун был тенью. Он почти не спал, сидя у кровати Чонгука, держа его холодную руку в своей. Его доминантная натура требовала действия, мести, но сейчас он мог только ждать и охранять. Его собственные травмы заживали медленно — обратный удар ритуала задел его сущность. Он молчал, но его глаза говорили о буре вины, ярости и страха. Хосок, Сокджин, Чимин и Тэхен приходили по очереди. Они сидели в молчании, смотрели на бледное лицо Чонгука, трогали его новые, нездорово-теплые пентаграммы на своих телах У Чимина и Тэхёна они так и остались незавершенными, болезненными шрамами-намеками — вместо четкого узора волчьей головы в лунном диске были лишь фрагменты линий, мерцавшие непостоянным светом. Боль от связи была постоянным напоминанием о цене. Вина грызла их. Они согласились. Они позволили ему сделать это. Ради статуса, ради признания… Ради чего? Сокджин первым нарушил тягостное молчание на пятый день, когда они все собрались в гостиной, пока Юнги дежурил у постели. — Это моя вина, — сказал он тихо. — Я старше. Я должен был понять, что он недооценивает риск. Я должен был остановить его. — Нет, — глухо прорычал Хосок. — Это я. Я первый сказал «да». Я так хотел эту проклятую пентаграмму… чтобы заткнуть ту фениксову стерву. — Он сжал кулаки, его драконья натура рвалась наружу от бессилия. — Мы тоже… — прошептал Чимин, прижимаясь к Тэхену. — Мы думали… это будет круто. Как татуировка, только магическая. Мы не думали, что он… что так… — Он солгал, — сказал Намджун. Его голос был пустым, лишенным эмоций, и от этого еще страшнее. — Он знал, на какой риск идет. Он знал, что его ядро может не выдержать. Он нашел какой-то проклятый фолиант, который дал ему ложную надежду, и он ухватился за нее. Ради нас. Ради своей больной идеи, что мы недостаточно уверены в его любви без этого… знака. — Он посмотрел на свою пентаграмму, светившуюся ровным, но тусклым светом. — А мы… мы поверили в его всемогущество. Забыли, что он тоже человек. Что он может ошибаться. Что его можно… потерять. Тишина повисла тяжелым покрывалом. Мысль о потере была слишком страшной, чтобы ее выговорить.

***

На пятнадцатый день Чонгук открыл глаза. Сначала он видел только размытые пятна света. Потом очертания кровати, высокого потолка их спальни. Потом — лицо Юнги, изможденное, с синяками под глазами, но светящееся безумным облегчением. — Он… он пришел в себя! — крикнул Юнги, его голос сорвался. В мгновение ока комната наполнилась. Все шестеро стояли вокруг кровати, не смея дышать, смотря на него — на живого, но бесконечно ослабленного Чонгука. Намджун опустился на колени у кровати, схватив его руку и прижимая ее к своему лбу. Его плечи тряслись от сдержанных рыданий. Чонгук попытался улыбнуться, но это вышло жалкой гримасой. — В-все… живы? — прошептал он, его голос был тихим, как шелест сухих листьев. — Живы, любовь моя, — Намджун поднял голову, его глаза были красными. — А ты… ты едва не ушел от нас. Навсегда. Разговор, которого все боялись и все жаждали, начался той же ночью, когда Чонгук окреп настолько, что мог сидеть, опираясь на подушки. Его окружали. Не для нежности. Для разбора полетов. Воздух гудел от подавленных эмоций. — Почему? — спросил Намджун. Один вопрос, вмещавший в себя все: почему риск? Почему ложь? Почему так мало доверия? Чонгук опустил взгляд. Его пальцы теребили край одеяла. Он был слаб, уязвим, и вина грызла его сильнее любой магической боли. — Я… я нашел трактат, — начал он тихо, — там говорилось, что носитель с Ядром Мироходца… теоретически может выдержать до четырех Связей. Вместе с тобой… это пять. — Он посмотрел на свои руки, как будто видя на них невидимые шрамы. — Я проверил. Временные связи… три были пределом. Четвертая едва не убила манекен. Я понял… что пять — это самоубийство. В комнате повисло гробовое молчание. Даже Намджун, подозревавший неладное, ахнул от ужаса. — Но я не мог! — голос Чонгука сорвался, в нем зазвенели слезы. — Я не мог выбрать! Кого из вас оставить без этого знака? Кого сказать: «Ты мой, но не настолько, как другие»? Я не могу делить свою любовь! Она для всех! Целая! Я думал… я надеялся… моя воля, моя сила… Я заставлю свое ядро выдержать! Ради вас! Ради того, чтобы никто, НИКТО, никогда не усомнился, что вы — мои мужья! Все! Равно! Чтобы никто не смел сказать вам, что вы свободны для кого-то другого! — Он зарыдал, тихо, безнадежно. — Я боялся потерять вас. Каждого. Я видел, как их слова ранят вас. Я… я не хотел, чтобы вы однажды поверили им и ушли. Я хотел приковать вас ко мне навеки… самой сильной магией. Даже ценой… себя. Сокджин первым подошел. Он сел на край кровати и взял его руку. Его новая пентаграмма на груди, теперь уже стабильная, но все еще чувствительная, слабо пульсировала. — Глупец, — сказал он мягко, без упрека. — Ты и так приковал нас. Не пентаграммами. Любовью. Каждой твоей улыбкой, каждой бессонной ночью, когда ты колдуешь, каждой кашей, которую ты умудряешься сжечь. Ты думаешь, какая-то ледяная стерва из клана фениксов или толстосумка-троллиха может предложить что-то, что перевесит это? — Он ткнул пальцем себе в грудь, где билось сердце. — Здесь — наш дом. Ты — наш дом. Без всяких пентаграмм. Хосок кивнул, его драконьи глаза блестели. — Они могли бы предложить мне гору настоящих рубинов, а не этот стеклянный бисер, — он кивнул на воображаемое ожерелье леди Амарии, — и это не сравнилось бы с твоим смехом, когда ты дразнишь Джуна. Или с тем, как ты ворчишь, когда Юнги заставляет тебя есть овощи. Мы не уйдем, Гуки. Никогда. Потому что ты — наше все. Целиком. Со всеми твоими сумасшедшими идеями и сгоревшими завтраками. Чимин и Тэхен пристроились рядом, обнимая его за ноги (осторожно, помня о его слабости). — Мы твои волки, хозяин, — сказал Чимин, а Тэхен добавил — С пентаграммой или без. Навсегда. Кто посмеет сказать иначе — мы порвем Чимин невольно коснулся места на бедре, где под одеждой пульсировал незавершенный знак. Несмотря на его фрагментарность и боль, он чувствовал связь с Чонгуком — ту самую магическую нить Союза — так же ясно и устойчиво, как если бы пентаграмма была целой. Она работала, пусть и выглядела как шрам битвы. Юнги подошел с другой стороны, положив руку ему на лоб, проверяя температуру. — Ты чуть не умер, идиот, — сказал он, но в его голосе не было злости, только боль и облегчение. — Из-за страха, который ты сам выдумал. Мы любим тебя. Не за статус. Не за пентаграмму. За тебя. За этого упрямого, могущественного, безумно доброго колдуна, который собрал нас всех здесь. В этом доме. В этой… семье. — Он запнулся на слове, но оно прозвучало твердо. — Доверься нам в следующий раз. Доверься нашей любви. Она сильнее любых законов света. Намджун встал. Он подошел к кровати, раздвинув остальных (те расступились без слов). Он посмотрел в глаза Чонгука — в глаза своего первого мужа, своего вечного союзника, человека, который чуть не убил себя из любви к ним. — Ты слушаешь их, Чон Чонгук? — его голос был низким, властным, но в нем дрожала тень пережитого ужаса. — Они говорят правду. Ты — наш центр. Наш якорь. Наша общая пентаграмма — вот она. — Он обвел рукой всех собравшихся у кровати. — Она нарисована не кровью на коже, а любовью в наших сердцах. И она нерушима. Запомни это. Запомни навсегда. Никаких больше безумных ритуалов. Никакого риска. Твое место — здесь. Живой. С нами. Понял? Чонгук смотрел на них — на Намджуна с его древней силой и безмерной преданностью, на Сокджина с его аристократической верностью, на Хосока с его драконьей страстью и нежностью, на Юнги с его целительной заботой, на Чимина и Тэхена с их дикой, беззаветной преданностью. Он видел боль в их глазах — боль, которую причинил он. Видел любовь — любовь, которую чуть не погубил. Видел их пентаграммы — завершенные и незавершенные — не как знаки собственности, а как шрамы битвы, которую они вместе пережили. Шрамы их общей, нерушимой связи. Слезы текли по его щекам, но это были слезы облегчения, очищения. Он кивнул, слабо, но твердо. — П-понял. Простите меня. Я… я был глуп. Я испугался. Намджун наклонился и прижал губы ко лбу Чонгука. — Мы здесь. Мы твои. Все семеро. Официально или нет — для нас это не имеет значения. Главное — что ты жив. И что ты наш. Один за другим они подходили, касались его — рукой, губами, просто стояли рядом, излучая тепло и поддержку. Комната наполнилась не магией ритуала, а другой, более мощной силой — силой прощения, понимания и нерушимой, многогранной любви. Они пережили бурю. Их связь, исковерканная и опаленная, вышла из огня не сломленной, а закаленной. И Чонгук, наконец, понял: его пентаграмма — это не знак на коже. Это семеро сердец, бьющихся в унисон вокруг него. И этого — больше чем достаточно. Навсегда.