Дождь

В доме было тихо и сумрачно. За окном порывами, иногда ударяя по крыше ветками, выл ветер, бросая в окна новые порции капель дождя. Кажется, где-то из-под двери тянуло холодом, выдувая какие-либо остатки тепла, пускай понять это сразу было невозможно. Хотелось лишь, войдя в комнату, закутаться в нечто тёплое, а там и замолкнуть на неопределённое время на том же диванчике, будто залегая в спячку. По крайней мере, именно в этом положении все мысли застывали, а сам мозг будто проваливался в невидимую яму, заставляя на эмоциональном уровне хоть немного отдохнуть. Отдохнуть, даже если еле различимое в тишине биение сердца отдаётся колющей болью в груди, отчего дышать становилось всё тяжелее. Порой мужчине даже казалось, что он задыхается прямо во сне, пускай всё это только мысли. Всего лишь плод напуганного и изнеможенного мозга. Ничто больше. Он же не умрёт так сразу, как и все остальные, правда?... Человек резко распахивает глаза, чувствуя, как кислород вновь, будто бы с трудом проходит в лёгкие. Неохотно, с ленцой пропуская удары, импульс просачивается в голову, отчего Афтон тихо пытается помассировать виски пальцами – мигрень действительно нарастает, пускай он этого и не осознаёт. Так, намёками, отдалённо понимая, что сам приподнимается на локте. Дыхание действительно восстанавливается с большим трудом после сна…. Уильям, стараясь быть как можно более осторожным, принял вертикальное положение; затёкшая шея отдалась болью где-то в позвоночнике, заставив человека невольно охнуть. Мужчина не сдерживался, пытаясь пройтись лёгкими движениями и в этой области, дабы хоть немного унять болезненные ощущения – получается паршиво. Хочется обессилено откинуться на спинку дивана, но Афтон не решается. Слишком много всего случилось буквально за какие-то минуты – это не очень хорошо. Уильям тихо усмехается. Ему уже, какой раз, казалось, что он в короткое мгновенье постарел на несколько десятков лет. Хотя, можно ли назвать месяц мгновеньем? А, может, и все два? Три? Полгода?.. Мужчина, опираясь о колени ладонями, поднимается, с заметным трудом встав во весь рост; Уильям давно потерял счёт времени. Какой смысл, если на работу теперь вставать не приходится, в подвальчике навеки застыли проекты, а дни стали настолько однообразными, что на душе зарождается лишь нечто наподобие тоски? Хотя Афтон понимает где-то уголком сознания, что это нельзя назвать тоской. Скукой тем более. Там, где человек должен чувствовать подобную эмоцию, мужчина ощущает сейчас лишь пустоту. Некую полую, будто в груди вырезали ножом, рану. Иногда даже кажется, будто сами края очерченной груди кровоточат; в такие моменты дышать действительно становилось тяжелее. Особенно трудней тогда, когда непонятный страх становится осознанней и тяжелей, пускай Уильям этого не может сообразить должным образом. Не может, ибо все мыслительные процессы будто блокируются каждый раз туманом безразличия. Хочется только одного – покоя. Наконец-то отдохнуть от тех образов, то и дело вспыхивающих в подсознании. Он не шизофреник, чтобы осознавать присутствие чего-то инородного, будто в каком-то глупом фильме про галлюцинации; именно так Уильям говорил себе сейчас, чувствуя гудящую усталость в конечностях, пока в полудрёме заваривал кофе. Движения были вялыми и медленными. Дождь за окном, кажется, не прекращался. Чашка опустела быстро, и Афтон некоторое время безразлично вглядывался в чёрную кофейную гущу на дне, не стараясь предпринять и попытки подняться из-за стола. Кажется, он вновь провалился в полудрёму, подперев щёку кулаком. Выросшая щетина неприятно впилась в кожу, отчего мужчина только вздохнул. Когда он вообще в последний раз брился? Не знает. Точнее сказать, не помнит. А выходил из дома? Тоже. Казалось бы, обыденные вещи, на которые человек должен обращать внимание сразу хотя бы из собственных соображений, но сейчас ничто не работало. Опять же, только пустота и тихий импульс в висках, то и дело отражающийся глубоко в голове. Безразличие. Может, именно поэтому Афтон не услышал, как нечто за окном с мерным фырчащим звуком припарковалось прямо у дома. Кажется, после этого постучали. Уильям не понимал, только в какую-то секунду безучастно скользнув взглядом в сторону коридора. Кем бы ни был незваный гость – открывать мужчина не собирается. Только вот, кажется, нечто свыше решило пойти наперекор желанию Афтона; по дому прокатилась новая порция сквозняка, принося с собой тихий хлопок дверью. Некто вошёл в дом, пускай темноволосый на это никак не отреагировал. Даже на мысль о том, что он не закрыл входную. Небось, забыл утром, когда Майк в школу уходил. Мужчина глубоко вздохнул. Кажется, где-то в тёмных глазах проскользнуло нескрываемое напряжение. Мужчина с глубоким вздохом впился пальцами в волосы. Да что же за наказание… – Уилл! Нет ответа. – Уилл, ты здесь? Шаги становились громче и отчётливей, пока в коридоре не вышел на свет держащий в руках какие-то пакеты, закутанный в куртку кудрявый мужчина. Запотевшие очки тут же перекочевали в руки, где светловолосый тут же стал протирать их платочком, пускай Афтон этого также не увидел. Он вообще предпочёл в тот миг игнорировать любое действие неожиданно взявшегося дома товарища; сам виноват, что решился так просто объявиться. Он не дурак – сам поймёт, что Уильям сейчас не настроен на разговор. Ни под каким предлогом. Да и вообще, если не хочет парочку «хороших» слов в свой адрес, пусть лучше побоится так просто идти сейчас на встречу. Афтон только уголком глаза видел, как Генри, положив пакеты у стены, подходит прямо к нему. И что ему дома действительно не сидится? Уильям отвёл взгляд. Только вот, кажется, Эмили не собирался кидаться к мужчине, а там и проделывать ещё какой-либо большой жест в его сторону. Светловолосый, поправив на носу очки, тихо смотрел на друга, казалось, поражённый увиденным. Складывалось впечатление, будто он ожидал увидеть нечто более простое, чем безразличное отношение и апатию так и не отошедшего от случившегося человека. Казалось, прошли долгие, очень долгие минуты, прежде чем Генри смог сказать хоть что-то. Впрочем, человек за столом и не заметил – минуты казались секундами, а слова друга прозвучали подобно грому в тишине. Афтон сжался внутренне. – Боже, Уильям… Эмили поражённо вздохнул, окидывая товарища взглядом вновь и вновь. Казалось, мужчина спрятал руки в карманы. Первый признак нервозности. Афтон лишь опустил взгляд в чашку, вновь смотря на кофейную гущу. Слова Генри звучали для него туманно и чуждо. Неужели он выглядит настолько ужасно?.. – Как же ты… - гость тихо вздохнул, казалось, стараясь совладеть с собой. Одними вздохами не поможешь. Нужно нечто более действенное. – Как же ты всё это время был?... Уильям промолчал. Вопрос показался ему глупым. Эмили подошёл поближе. – Ты вообще спал? Мужчина, сам того не замечая, попытался прикоснуться к плечу друга. – Дай хоть взглянуть на тебя нормально. – Я в порядке. Рука так и застыла в воздухе. Глаза Уильяма взглянули на Генри злобно, и тот непроизвольно отпрянул, ударившись в какой-то миг плечом о косяк двери, когда первый резко встал из-за стола, казалось, и, не заметив, что едва не врезался в мужчину. Слова прозвучали глухо и незнакомо, отчего Эмили показалось, что он ослышался, или нечто вроде этого – столь резкой реакции он точно не ожидал. И страшней было только одно осознание того, что это всё тот же Афтон, его старый друг, но до сих пор держащий внутри то, что не поддаётся обычным человеческим описаниям. Нечто то, что сам Эмили не смог предугадать так просто по пути сюда. А ведь были намёки. Были мысли. Только вот, он не успел, даже не подозревающий, насколько ужасно состояние Уильяма. Точнее даже сказать, понимающий, что такое вполне возможно, но не в таких масштабах. Как же наивно. «Дурачок ты, Генри…» Какой-то миг, пока темноволосый, словно тень, прошёл мимо друга в комнату, мужчина внимательно оглядывал пространство, сопоставляя каждую детальку знакомого убранства. А заодно, конечно, и самого хозяина. Тот, казалось, и вовсе забыл о существовании Эмили, предпочтя присесть на диван, а там и безучастным долгим взглядом смотреть куда-то в одну точку, будто стараясь таким образом хоть немного отгородиться от внешнего мира. Даже если это и было невозможно. Генри долгие минуты, казалось, опять потеряв какой-либо дар речи, осматривал тёмную комнату с задёрнутыми шторами, а там и убранство, покрытое слоем пыли и всякими вещами, разбросанными прямо по полу и тому же диванчику. Казалось, некто разбирал и раскидывал их в спешке, что-то ища, или же, наоборот, выбрасывая некий порыв неконтролируемых эмоций, волнами прокатывающееся где-то глубоко внутри. И Эмили соображал, кто именно мог это сделать, сам для себя тихо подмечая новый пункт, будто составляя в своей голове невидимый список. Точно, что детектив, пришедший на вызов. Только, в отличие от него, мужчина не был настолько проникновенным в тот миг. Хотелось лишь одного – как-то разрядить нависшую обстановку, сопровождающуюся затхлым воздухом и лишь слабыми лучами солнца за окном, но так и не проникающими внутрь. Помочь другу. Генри, стараясь быть как можно более тихим, подошёл к задёрнутому шторами стеклу, в какой-то миг, взявшись за ткань, дабы впустить в комнату хоть капельку света, но тут же был остановлен. – Оставь в покое. Уильям не шелохнулся, казалось, только каким-то внутренним чутьём осознав, что именно хочет сделать Эмили. Тот замер, настороженно блеснув линзами очков. Воздух в комнате вновь пошёл иголочками. Никто из мужчин не мог издать и звука какой-то миг, полностью погрузившись в молчание. Все заготовленные раннее слова, которые Генри копил по кусочкам всё это время, чудилось, трескались с каждой секундой, разлетаясь и исчезая где-то глубоко внутри. Они все казались в создавшейся ситуации глупыми. Не такими, какими он видел их раньше своим собственным взглядом. Тем взглядом, который не был искажён тем, что Эмили понял сейчас – казалось, тяжесть сумерек и всей этой атмосферы обрушилась и на плечи очкастого друга. Какую-то секунду, пока Генри обдумывал, что следовало бы сказать лучше, со стороны дивана послышался скрип. Пружины взвизгнули, когда человек поднялся на ноги. – Ты зачем пришёл? – Зачем? – Эмили, казалось, искренне удивился этому вопросу. Но эмоция тут же сменилась, как только глаза скользнули на Афтона. Генри нахмурился: – А затем, Уильям, что ты совсем не в порядке. Как неожиданно. Казалось, мужчина его не услышал, безучастно пройдя мимо товарища, стараясь не смотреть в эти карие глаза за линзами. Шторы вновь плотно задёрнулись, растворив тонкую полосочку света. Хозяин молчаливо прошёл на кухню, так и не реагируя ни на одно слово. Эмили тихо поправил очки, скользнув взглядом, наблюдая за тем, как Афтон однообразными механическими движениями рассматривает вылитую в раковину мутную кофейную гущу. Послышался всплеск воды. Уильям отвернулся, почти не глядя, омывая кружку. Лишь что-нибудь, только бы не начинать всё сначала; разговоры не могли сейчас привести ни к чему хорошему. Если бы было что-то более существенное, чем пустая болтовня, было бы куда проще. Чертежи и детали можно найти и успокоиться. Но не слова. А теребить воспоминания кажется невозможным. Шрамы слишком большие. – Можешь говорить, что угодно, Уилл, но ты не в порядке. Тебе нужна помощь. И чем быстрее, тем лучше. Афтон взглянул на Эмили затуманено. Слова вновь прозвучали для хозяина дома неразборчиво. Впрочем, так же, как и последующие, уже от самого Уильяма. Неужели так сложно понять? Но что, если отвлечь… Всё равно, ничто ему уже в этом плане не нужно. – Чертежи в мастерской. В подвальчике. Сам найдёшь. – Какие чертежи?! Генри, казалось, больше не мог сдержаться. Только одно осознание, что его не услышали должным образом, заставило его насторожиться только больше. Казалось, внутри вихрастого мужчины что-то тихо щёлкнуло, когда он перегородил дорогу, пытаясь задержать друга у косяка двери, только бы не дать пройти так просто. Уильям взглянул отрешённо, прищурив глаза по какой-то выработанной рабочей привычке. Голос был хрипловатым и спокойным. – Отойди, Генри. Не загораживай путь. – Для начала ты выслушаешь меня. Прямо здесь. – Эмили поправил очки на носу, строго взглянув прямо на друга. Точно, что учитель, застукавший прогульщика. – Мне ничего не нужно сейчас. Мне нужно только, чтобы ты был в порядке. Это важно, неужели ты не понимаешь? Хоть ответь мне, где все. Где Мэри? Где Майк? Афтон, казалось, медленно хмыкнул. – Это тебя не касается, Генри. Уильям, не стараясь больше сдерживаться, легонько оттолкнул мужчину, пытаясь пройти в комнату. Эмили, казалось, охнул от неожиданности, приподняв брови, вжавшись спиной в косяк двери. Но замешательство продолжалось всего секунду, пока Афтон прошёл рядом, будто обдумывая сказанное. Или же, может, анализируя, что именно произошло. Понять было трудно. Даже темноволосому мужчине. Но это продолжалось недолго. – Мэри с утра на кладбище ушла. Майк в школе. Уильям отрешённо взглянул на Генри. – Это всё, что ты хотел узнать? – Нет, Уилл. Ты сам знаешь. Эмили, не пытаясь больше подойти поближе, прищурился, будто копируя мимику собеседника. – Пообещай мне, что прислушаешься к моим советам. Что услышишь их, а они не будут сказаны в пустоту. И что ты попытаешься их выполнить. Пожалуйста, Уильям. – Не в моей компетенции. Глаза за линзами нахмурились. Генри с трудом заставил себя не повысить голос до крика, напуганным взглядом окинув Афтона. Эмили задыхался. – Не в твоей компетенции? Это в твоих интересах. Это твоя жизнь! – Жизнь? – казалось, Уильям громко усмехнулся, болезненно вздохнув сквозь зубы. В тёмных глазах мужчины, казалось, промелькнуло нечто мёртвое и чужеродное. – И это ты называешь жизнью, Генри? – Ты погибнешь, если не попытаешься прийти в себя. – Эмили, казалось, не заметил перемены в поведении Афтона. – Тебе нужно обратиться к врачу и немедленно. Тебе нужно выспаться. Начать лечиться. Отпустить их… – Отпустить? – голос Уильяма прозвучал тихо и хрипло. Затравленно. Генри, настороженно окинув взглядом, глубоко вздохнул. – Жизнь продолжается, Уилл… Ты должен это понять. – Но не для моих детей. И не для моей семьи, Эмили. – голос Афтона, казалось, стал громче и выше по тону. Слоги звенели где-то в ушах: – Уйти, не подав на развод - другое. Смерть не сгладить. Особенно своих детей. Генри будто ударило со спины от мимолётного осознания, куда именно клонит Афтон. – Не смей упоминать Эмми. – А ты не смей говорить про Элизабет и про Кэссиди. Ты меня понял? Уильям резко выдохнул, больше не пытаясь что-либо говорить в адрес вихрастого мужчины, отвернулся, не смотря и не вглядываясь в настороженные глаза за линзами. Где-то внутри Генри осознал, что все его мысли сбиваются в кучу. Особенно от замечания друга насчёт ушедшей жены семь лет назад; это уже слишком. Так просто напоминать и задевать старую, но уже зажитую ранку – это больно. Больно, потому что он не думал, что это произойдёт и она оставит его с трёхлетней Шарлоттой на руках одного. И что Эмми не выдержит его одержимости механическими куклами, а там и, будто бы, оставит напоследок пустую надежду на возвращение – развода ведь действительно не было. Она будто сама не могла понять, что творит, ослеплённая и загнанная в угол непонятными и странными обстоятельствами и мыслями, что так и вырывались из-под сознания женщины. В этом числе были поздние приходы мужа с работы. Ночные посиделки за инструментами и будто бы недостаточное внимание девочке. Даже несмотря на то, что Генри старался каждый день хоть немного быть рядом. Особенно, конечно, когда дочурка интересовалась его проектами, наблюдая за тем, как отец мастерит ей новую игрушку. А потом, миг – и всё. Эмми будто забыла об их существовании. Генри её не держал, прекрасно понимая, что уговоры её не остановят. Он отпустил её сам. Дал уйти. Всё произошло просто и быстро. Но из души будто вырвали маленький кусочек, оставив лишь пустоту. Ту частичку, которую невозможно было заменить быстро. Требовалось время. Месяцы. Может, даже целый год. И Эмили, хотя бы немного, да понимал, что именно сейчас чувствует Уильям. Пускай здесь ситуация была куда более сложнее. И пока Генри не осознавал это по-настоящему. Пережить смерть своих детей – невозможно. Так же невозможно, как внушить себе, что детей больше нет рядом. И так же невозможно, как сдержать злобу на весь белый свет, проклиная самого себя, высшие силы и страшное наказание, казалось, давно предначертанное судьбой. И Уильям не был способен выдержать этот удар должным образом. А что же насчёт жены и единственного оставшегося старшего сына? Эмили не мог предположить на этот счёт много, лишь незначительными деталями подмечая для себя возможные пути с их стороны. Неутешительно. Но выход должен быть. Как и в любой ситуации. Разве не так ему говорил Афтон, когда сам Генри не мог прийти в себя после того случая? Пора расплачиваться за те минуты помощи. И Эмили знает, что нужно сделать в первую очередь. Вихрастый мужчина, переводя дыхание от нахлынувших дум, на какой-то миг прочистил горло. Очки на носу вновь были поправлены. – У меня есть знакомый психолог. Я думаю, ты его знаешь. Он хороший специалист в нашем районе. Мне помог тогда тоже. Консультация очень важна. – Психолог? – Афтон вздохнул. – Да, Уилл. – Генри уверенно взглянул на мужчину, стараясь поймать взгляд собеседника. – Пойми, это важно. Ты один не справишься с этим расстройством. Тебе нужна помощь. И моя здесь будет полезна лишь частично. Нужна помощь специалиста, Уилл… – Я не шизофреник. Нет, он определённо ослышался. Эмили почувствовал, что подавился воздухом. – Ч-что?... – Я не шизофреник, Генри. И мне незачем ходить к тому, кто горазд суицидников вытаскивать, да и только. Глаза Уильяма взглянули на мужчину злобно и чуждо. Казалось, он видел это лицо впервые, видя в нём только заблудшего в своих изречениях человека, но не друга, что пытается его спасти. Чудилось, будто темноволосый и не услышал слов Генри должным образом, исказив их в своем сознании на свой лад. Будто он и не хотел слышать подобный расклад, прозвучавший для него как приговор о казни. Казни не только его самого, но и той жизни, которая будто ставила крест на нем и сломанном горестями мозге. Будто ставя на нём невидимое клеймо психа. Даже несмотря на, что тот человек, который не ведал всего ужасного и считал, что от жизни можно брать всё сполна, уже давно был убит внутри этого существа. И уже не верил, что это ещё можно исправить. И зачем, если он и так знает, что не болен… Как ведь говорят на этот счёт? Переболит. Переживёт. Сам справится. Психолог не нужен. Какие-либо консультации от него и подавно. Курсы от психиатра тоже. Всё не настолько плохо. Он не похож на тех людей по телевизору, которых вылавливали в ванне с перерезанными венами на руках и мёртвыми глазами… Никогда. – Я не пойду. – Уильям, мы не в детском саду. – Генри, казалось, поджал губы. – Это жизнь. И я хочу помочь тебе. Ты не справишься один. Пока только намёки ты и должен начать их лечить. – Я же сказал тебе. – Уильям говорит последние слова по слогам, будто вбивая их одним ударом. – Я в порядке. Я не шизофреник. – Не все люди, что обращаются к психологу - больны шизофренией, Уильям. Не все люди суицидники. Они часто приходят за помощью, если не знают, что делать дальше в жизни. В трудных ситуациях. И это не значит, что они психи. Психолог консультирует, выправляет. Пойми это. Генри говорил спокойно. Нравоучительно, выверено, будто преподаватель, что вычитывает лекцию. Уильям прищурился. В голове, подобно буравчику, разрасталась мигрень. Где-то глубоко вновь разрастался туман, нарастая полутонами и шумом. Намёки.… Нет. Ведь всё не так. – Я знаю, что делать и без посторонней помощи. – Может, и знаешь. Но ты не сможешь только знаниями вылечиться, Афтон. Нельзя быть самоуверенным на все сто. Особенно в своих силах. Ты же сам это знаешь. Нужно действовать. Нужно начать бороться с болезнью. На эту реплику, будто поставившую некую точку в словах Генри, последовала тишина. Какой-то миг, казалось, всё вокруг замерло, сменившись пульсом в висках от бьющегося сердца. Эмили не отрицал, что его действительно несколько раз пронизала некая лихорадка, пока он на ходу подбирал слова, что могли хоть немного изменить взгляд Афтона на сложившуюся ситуацию. Отчасти, мужчина понимал его настрой, и оттого старался рассказывать как можно более убедительно и без каких-либо резких слов. Ведь друг должен всё понять. По крайней мере, он должен попытаться, чтобы хоть как-то спасти останки семьи. На войне все средства хороши. Генри тихо вздохнул, снимая очки и протирая их платочком. Нужно спустить напряжение. – Хотя бы попробуй, Уильям. Можешь потом и Майклу предложить. И Мэри. – Я сам решу, что им нужно. – слова Афтона прозвучали в наступившей тишине резко. Эмили с трудом сдержался от испуганного жеста в виде вздрагивания. – Понимаю. Но, всё же… – Генри поднял глаза. – Что скажешь? Поедешь завтра со мной? Уильям не ответил, какой-то миг, храня лишь молчание. Приняв это как знак согласия, а там и некого ожидания продолжения, Эмили тихо вздохнул, поправив очки. Казалось, всё шло на верный путь. – Я позвоню ему сегодня. А потом и тебе. Скажу всё, хорошо? В ответ вновь тишина. Чудится, будто Афтон и вовсе не услышал слов Генри, предпочтя пропустить их мимо ушей, а, может быть, вновь исказив их в своём сознании на свой лад. Тот лад, который был непреклонен в своих мыслях по поводу отсутствия каких-либо намёков расстройства и болезни в психическом плане. Уильям всегда был прямолинейным в своих действиях и решениях, и Эмили это знал ещё со времён университета. И если тогда его выдержка выражалась в сдаче всяких лабораторных и заученных лекций на экзамен, а впоследствии и упорства в плане работы, которым Генри восхищался, сейчас такое качество лишь пугало. Настораживало. Афтон был сейчас похож не на человека, а на загнанного в угол зверька, мечущегося, но не способного сбежать из капкана. По крайней мере, потому, что он не видит этой опасности, повинующийся лишь возникающей тревоге – бежать, спасаться. Но не понимать, что смерть может настигнуть в любой момент. Генри наблюдал за молчаливым собеседником со спины недолго, в какой-то миг, попытавшись вновь прикоснуться к другу. Положить ладонь на плечо, дружески похлопать, а там, может, вновь сказать что-то в утверждение. Казалось, будто путь был уже намечен. Осталось только пройти по нему, вытаптывая дорожку. Только вот, Уильям отстранился, вновь отойдя от Эмили. Глаза были холодными и пустыми. – Мы не в детском саду. Сам сказал. – Да, знаю. Но, всё же. – Генри, опустил взгляд, замявшись. – Ты согласен? Афтон со вздохом опустился на диван. Старые пружины протяжно взвизгнули, заставив хозяина поморщиться. Мужчина туманно взглянул на Эмили, тяжело вздохнув. Сопротивляться, кажется, не было смысла. Ответ хриплый, сказанный лишь с одним желанием – чтобы оставили в покое. Мужчина обречённо прищуривается. – Хорошо. – Вот и отлично. – лицо Генри просветлело. На эту метаморфозу Уильям лишь усмехнулся в сердцах. Как же он наивен. – Всё будет хорошо, Уилл. Я уверен, он выправит тебя. Тебе станет лучше. – Не торопись с выводами. Афтон отвёл взгляд. Глубоко вздохнув, мужчина согнулся, вцепившись в волосы пальцами, смотря в пол. Разговаривать и продолжать беседу больше не хотелось ни при каких обстоятельствах и Уильям надеялся, что его ответ сможет хоть немного успокоить в поспешных словах и обещаниях Генри. Да, возможно, он хочет создать этими словами ту обстановку, которую так жаждет сейчас Афтон. Хочет прикрыть проблемы пустыми словами в духе «всё будет хорошо». Но спрятаться за куполом этих утверждений – не значит решить эти проблемы. И Уильям почти безоговорочно понимает, что так оно и есть. Почему почти? Потому что в голову наравне с усталостью проскальзывают мелкие иголочки сомнения. Но настолько крошечные, что они практически сразу растворяются, не повреждая внутренние убеждения Афтона. Уход Генри проскальзывает в уме мужчины туманом. Он почти не слышит, увязший в мыслях, только где-то отдалённо улавливая уже вполне обыденные слова, по типу «передавай привет», да «до завтра». Запоминает и то, что Эмили упоминает про пакеты – с продуктами. И откуда только вихрастый мужчина догадался, что они уже довольно долгое время не выходили в магазин? Мэри, как и он, не могли и не были способны так просто выйти куда-то, кроме их кладбища, да дома. А поручать такие заботы Майклу? Афтон кратко усмехается, вставая с дивана. Маловат будет для таких подвигов. И не смышлён. Доказано уже. Уильям резко захлопывает входную дверь, только, на короткий миг, бросая взгляд на часы в коридоре. Минуты текли мучительно долго. Где-то в голове вновь была пустота, а сердце сбивалось с такта, как только мысли устремились в сторону жены и сына. Останки семьи, которые, казалось, могли ускользнуть в любой момент. Выстраивалось слишком много исходов, подпитываемые некой паникой по ночам. Это перерастало в паранойю. Даже если насчёт последнего у Афтона до сих пор были слишком уж смешанные чувства. Не ушедший гнев мог в любой миг возобновиться вновь в более страшном свете – в тот день неутихающие крики и плач смешались в одну картинку, а Уильям очнулся только тогда, когда Мэри вывела его из комнаты Майкла. Кажется, именно в тот момент Уильям впервые сорвался на сына не только словесно, но и рукоприкладством, навсегда разорвав ту родственную ниточку, которая создавала в голове у подростка образ идеального и любящего отца. Мужчина даже не знал, что делать дальше, впервые столкнувшись с такой ситуацией. Тогда был только гнев. Боль. Сейчас же пустота. Холод. Апатия. Это и есть намёки, про которые говорил Генри? Но это просто эмоции. Он не справился с собой и своими желаниями. Болью. Это был приступ. Просто приступ. Не более. Но маленький намёк скоро перерастёт в большой пожар.