don't hurt me

боль пахнет рвотой. боль отпечатывается запахом на одежде, за ушами, под ногтями и во рту. чонгук слышит этот запах слишком часто (почти каждый день). он обжигает носоглотку, глотку и подкатывает жидким комом желудочного сока к гландам. он вдыхает, и в ушах начинает звенеть. постепенно шум нарастает, давит на барабанные перепонки, давит на виски. выходит потом на лбу и ладонях. омега впивается аккуратными ногтями в линии на мягкой коже. жмурит зарёванные глаза и плачет лишь сильнее. боль пахнет водкой. горькой элитной, фильтруемой через бриллиантовую крошку. в бутылке, отделанной белым мехом. чонгук распахивает мокрые слипшиеся ресницы, когда слышит звон разбитой совсем рядом с его головой посуды. он закусывает дрожащие от тихой истерики губы и подтягивает к груди подрагивающие колени. прикрывает живот. его ступни исколоты, в них впиваются мелкие острые крошки, оставшиеся от бывшей кухонной утвари, раскиданной на полу. в его белое лицо вглядываются чужие глаза. глаза психопата. мучителя. неподвижные. застывшие. когда-то горячо любимые, такие родные, но сейчас, внушавшие омеге лишь праведный ужас. дикий и первобытный. кричащий о том, что чонгуку надо бежать. о том, что: почему ты делаешь это со мной? боль пахнет его мужем. пахнет его кожей щёк после бритья. его шеей. воротом его тёмной кофты. пахнет гарью его сухих губ и сильными пальцами, жестоко сжимающие его тонкие, словно птичьи косточки, бледные щиколотки в кулаках, так немилосердно тянущих на себя. чонгук тихо вскрикивает, поджимая пальцы на ногах и отбрыкиваясь. он прячет болезненно покрасневшие глаза за ладонями и плачет навзрыд, слабо сотрясаясь всем телом. — пожалуйста, не надо, — жидкий ком желудочного сока к гландам. омега задыхается, когда выдавливает, выхаркивает из себя эти слова. его тошнит. от чужого запаха густого горького дыма, от недавно съеденной еды, от боли в израненных, кровоточащих ступнях и пульсирующих висках. от того, как простреливает низ живота, от того, что он на первом месяце беременности, а тэхён не знает. даже не догадывается. ему и неинтересно. он не слушает тихий скулёж и мольбу остановиться своего собственного омеги, с которым живёт бок о бок уже семь лет. не смотрит в заплаканное и перекошенное от боли и унижения лицо, что в слезах и со стеклянными блестящими глазами кажется ему идеальным. красивые полные губы кривятся, как у маленького ребёнка в преддверии истерики, и сквозь стиснутые зубы слышится животный вой раненного зверя. отчаянный и громкий. чонгук мотает головой, когда чужой рот накрывает его. изворачивается, брыкается, отпихивает от себя хоть и пьяного, но всё равно сильного в сравнении с ним альфу. царапает короткими ногтями его лицо и шею, распаляет тэхёна лишь сильнее. тот грубо сжимает мокрые щёки омеги пальцами, фиксируя голову на месте и целует солёные губы, жёстко сминая в кусачем, больнючем поцелуе. чонгук мычит, плачет, извивается, пытаясь оттолкнуть от себя альфу, и не может. даже когда его размазывают прямо по твёрдому паркету в такт глубоким толчкам. он не пытается отвечать, он не чувствует удовольствия, он не стонет, и горячие губы на его шее, оставляющие кровавые подтёки, вызывают только тошноту. вот сейчас-сейчас муж успокоится, кончит, как обычно в него (тэхён слишком любит наблюдать за вытекающим из него семенем, как правило, вперемешку с кровью, но кого это волнует), и оставит лежать на грязном полу, такого же грязного омегу, как внутри, так и снаружи. чонгук опять соскребёт себя с пола и, прикрываясь подранной, потасканной одеждой, запрётся в ванной, в надежде, что его больше не тронут. боль пахнет его согласием, которое омега дал много лет назад в одной маленькой, но красивой церквушке, и благословением его родителей, которым новый альфа их горячо любимого сына так быстро понравился. чонгук закрывается на два замка изнутри и встаёт под холодные струи душа. опомнившись, он делает воду потеплее, вспоминая, что теперь он не один и что внутри у него растёт, развивается с каждым днём новая маленькая жизнь. он больше не может думать только о себе, хоть о себе он думать не умеет. синяки на теле, укусы и царапины, кровоточащие ссадины и боль в заднем проходе об этом напоминают слишком живо и ощутимо, чтобы их можно было игнорировать. омега снова начинает тихо плакать, когда касается дрожащими кончиками пальцев распухших краёв сфинктера и чувствует, как внутри всё сжимается и щиплет от боли, от того, что собственный муж его порвал. и делает это с завидной регулярностью, не обращая внимания на попытки своего супруга его остановить. для тэхёна больше не существует слова нет. чонгук на цыпочках пробирается в спальню, где развалившись почти на полкровати лежит его муж. тот давно спит и видит десятый сон, а омега даже не представляет, как скоро у него получится заснуть после всего произошедшего. он кладёт ладони на тёплый, ещё совсем плоский живот и беззвучно всхлипывает. засыпает чонгук где-то через два часа, когда силы окончательно покидают его надорванный пережитым организм.

***

— прекрасно выглядишь. здесь многие даже взгляд от тебя оторвать не могут. омега вымученно улыбается, растягивая полные губы в слабую, неестественную улыбку и вздрагивает, когда чужие большие ладони по-собственнически ложатся на его живот. чонгука будто током прошибает от этого действия, но он не подаёт вида. тэхён никак не может знать о его беременности, но всё равно каждый такой раз ему становится страшно. не за себя, а за ребёнка. вдруг ударит? тёплый выдох щекочет изящное омежье ухо. чонгук слегка отклоняет голову в сторону и ловит на себе парочку заинтересованных, а кое-где и откровенно завистливых взглядов нескольких омег. все они смотрят на них, в частности на его мужа. высокого, красивого, с широкими плечами и твёрдым тёмным взглядом. знали бы эти омеги, как этот альфа любит поднимать на него руку и брать, когда вздумается. вероятно, уже бы не так текли по нему. чонгук хмыкает и отстраняется. — я отойду, — он разворачивается в чужих объятиях и получает в ответ вопросительно вздёрнутую бровь. поясняет. — хочу воздухом подышать. но тэхён не даёт так просто отстраниться, когда омега предпринимает мягкую попытку выбраться, и сквозь напускное спокойствие сразу же просачивается вездесущий страх. мягкие губы накрывают его приоткрытый от частого дыхания рот, а широкая ладонь ложится на взъерошенный загривок, слегка сжимая у самых корней. чонгук жмурится, потому что больно, и когда чужие зубы прерывисто кусают его за нижнюю губу, и когда горячий язык забирается во влажный рот, глубоко целуя. ладони упираются в крепкую грудь, пульс загнанной птицей бьётся в глотке, не давая вдохнуть, и омега отвечает на автомате, сталкиваясь с чужим языком. некогда приятные и такие нужные ласки сейчас кажутся ему пыткой, чем-то принудительным и инородным. теперь он может без них прожить, но до сих пор не знает, может ли прожить без этого альфы. — одна нога здесь, другая там, — зацелованные, блестящие от слюны губы лишь сильнее раззадоривают и подстёгивают альфу, чтобы накрыть, заклеймить их снова, но омега юркает назад из-под его руки и послушно кивает. — не заставляй меня ждать, солнце. чонгук улыбается уголками губ, а сам мысленно заламывает руки, почти не в силах сдержать рвущуюся прямо из груди истерику. ласковое прозвище, которым тэхён раньше называл его так часто и с любовью, теперь заставляет омежье сердце обливаться кровью. так неестественно и наигранно оно звучит. так издевательски и несправедливо по отношению к нему, ведь всё, что делает чонгук все эти годы — это любит своего альфу, а тот — украшает синяками его тело и душу.

***

они приезжают домой за полночь. и единственное о чём может думать омега — это как бы побыстрее оказаться в кровати и укрыться тёплым, мягким одеялом. закрыться от этого мира хотя бы на несколько часов. но его муж, кажется, считает иначе, когда, не успев толком раздеться, прижимает его к стене и крепко целует в шею. заученное, отскакивающее от зубов: пожалуйста, не надо, практически с воем, надрывным криком вырывается у чонгука из груди. но даже этого он не успевает сделать, потому что губы снова оказываются в чужом плену, а самого его грубо и нетерпеливо подхватывают на руки и несут в спальню. бросают на кровать, как маленького котёнка, и нависают сверху. чонгук сжимается под жгучим взглядом коньячных глаз и со страхом смотрит на медленно раздевающегося тэхёна. раньше он мог часами, после их секса лежать на обнажённой груди альфы и выводить пальцами узоры на вспотевшей смуглой коже. вдыхать естественный природный аромат и пряный, мускусный запах, витающий по комнате и посылающий по уставшему телу лёгкую, приятную, предвкушающую дрожь. сейчас же он явственно и чётко понимает, его жизнь поделилась на до и после. и он чёрт возьми не знает, что делать с этим, как перестать бояться собственного мужа, не только выпившего, но и трезвого, смотрящего так жадно и голодно, даже когда он полностью в одежде. как же так получилось, что его самый родной, самый близкий человек так изменился? как он проглядел это? альфа не церемонится с его рубашкой, разрывая прямо на омеге и заставляя матовые пуговицы разлетаться в стороны. — ты был таким потрясающим сегодня. чонгук прячет за ладонями покрасневшее лицо и никак больше не реагирует. только крупно сотрясается, стоит только чужим пальцам начать стаскивать с него узкие брюки вместе с бельём. от него слабо пахнет терпкой вишней и совершенно не пахнет возбуждением, но мужа это никогда не останавливало. он только хмыкает на детское, по его мнению, поведение супруга и накрывает его тело своим. омега только поднимает веки, так, что длинные густые ресницы касаются тёмных бровей, и говорит, едва открывая рот: — возьми смазку, пожалуйста, — едва ощутимо дотрагивается до скулы тэхёна холодными кончиками пальцев. нет смысла отказывать альфе, чонгук прекрасно чувствует обнажённым бедром чужую вставшую плоть, а станет сопротивляться — только хуже будет. плавали — знаем. омега с каждым днём всё сильнее замечает, что разговаривает с альфой, как с маленьким ребёнком. лишь бы послушал, только бы сделал так, как попросили. и почти счастливо, действительно счастливо выдыхает от того, что его слышат и даже вроде как собираются растянуть. он давно не испытывает удовлетворения от их близости и, следовательно, естественной смазке неоткуда взяться. впрочем её слишком часто заменяет кровь. ему бы впору начать беспокоиться о собственном здоровье, ведь он ждёт ребёнка, а у него даже течки в последнее время не бывает. пока его растягивают уже три пальца, чонгук думает о том, что завтра стоит записаться к врачу, и только когда в него начинает проталкиваться что-то покрупнее, он выныривает из собственных мыслей и хватается пальцами за крепкие плечи. альфа тычется носом в его белые кудри и сжимает пальцами дрожащие бёдра. зарывается глубже и втягивает лёгкий запах терпкой вишни в себя, одним слитным, резким толчком оказываясь внутри. омега со свистом втягивает воздух и прогибается с острым «ах», судорожно сжимаясь вокруг, когда что-то там глубоко прошибает его насквозь, заставляя царапать короткими ногтями широкую спину. чонгук не знает, что нашло сегодня на его мужа, почему тот вдруг решил сделать ему приятно, но не собирается отказываться, послушно раскрываясь и подстраиваясь под каждый жадный толчок. принимает в себя всё, что предлагает ему тэхён, который неожиданно отстраняется, возвышаясь над омегой, и укладывает вспотевшую ладонь на тёплый дрогнувший живот. выходит почти полностью, оставляя внутри одну только головку. ловит чужой потерянный взгляд. у чонгука глаза мокрые, полуприкрытые. расплываются. блестят. ресницы, слипшиеся чёрными пиками, подрагивают. волосы взъерошенные, кудрявые от влаги, а губы опухшие, раскрасневшиеся раскрываются, когда он делает вдох, а после раскрываются лишь сильнее, когда из них вырывается полноценный стон удовольствия, стоит только альфе резко насадить на себя омегу. на очередном толчке тот стонет громко и вымученно. шире расставляет ноги, выгибаясь до хруста в пояснице. его колени и бёдра напряжены, мышцы на руках натянуты, кожа на шее и лице блестит от пота и чужой слюны, что оставляют губы мужа. но чонгук этого не замечает. ни новые оставленные метки на своём теле, ни искусанные губы, ни собственного сбивчивого «ещё, ещё…». его тело потряхивает остатками, самая мощная волна жгучего удовольствия, прошившего до самого копчика уже прошла, хотя даже так с трудом получается прийти в себя. он, слишком разомлевший от переживаемого оргазма, которое получает от альфы так редко, слишком искренний и разнеженный, когда в очередной раз прогибается с чужим именем вместо стона — гулким, грудным, влажным, и слишком охочий и жадный до ласки, когда с силой, надрывом сжимается вокруг члена. когда держится пальцами за чёрные волосы, стискивает до боли, но чувствует, что тэхён не возражает, только целует блуждающий вверх-вниз кадык, чтобы после уткнуться лбом в изгиб его шеи и кончить глубоко внутрь. и это наверное единственный раз, когда чонгук на это только устало прикрывает глаза и довольно потягивается в чужих руках, как сытая кошка. ну и что на тебя нашло? — хочется спросить омеге, но ответ он получает уже на следующий день, когда альфа грубо берёт его прямо на кухне, потому что может. когда чонгук плачет уже в голос, потому что помимо грубого скоса дубового стола ему в спину упирается ещё и нож, которым он чуть ранее спокойно резал овощи для салата и который теперь оставляет свои метки на нежной коже. муж только отшвыривает его куда-то на пол и даже не думает остановиться. омега плачет, потому что отчаяние в мысли «за что ты так со мной» реально. реально. реально. как тошнота, поднимающая его желудок к лёгким каждый божий день.