Холод бетонных стен

Если смотреть с высоты птичьего полета, то дома будут напоминать маленькие муравьиные домики, где круглосуточно идет работа. День за днем все торопятся, бегут куда-то, а иногда так хочется остановиться и взглянуть на это со стороны. Вдохнуть полной грудью прохладный воздух, оглядеться вокруг и запомнить каждую деталь. Медленно, трепетно — нежно смаковать момент до тех пор, пока он не отпечатается на подкорке черепа. Чтоб на века. Как фотография, которая лежит и пылится в маленьком, всеми забытом сундучке. И появляется эта фотография только по одной ужасно нудной и неинтересной причине. Уборка. Банальная уборка квартиры, которая с каждой находкой старой вещи перерастает в настоящее ностальгическое путешествие. Людям, только переехавшим это сложно понять, но доступно тем, кто когда-либо возвращался домой. В дом, где рос, где воспитали и привили жизненно-необходимые ценности. Дом, который помнит первые слезы, ссоры, обиды, радость, улыбки и счастье. Разве это можно отнять у человека вместе с помещением? Ответ очевиден — нет. Дом — это всего-лишь здание, точка на карте, воспоминаниями выжженная в сердце. В самой сердцевине. Глядя в глубь ночи, в густую черноту, коснуться которой можно рукой, именно детство заезженной плёнкой мелькает перед глазами. Бегло проносится вся жизнь из каких-то странных обрывков. Они вроде и являются жизнью, но это далеко не все. Погружаясь глубже в воспоминания, с улыбкой осознаешь как меняются приоритеты, меняется сам человек. Как много было радости, обид и пустяковых ссор. И именно в этот момент заново хочется натянуть розовые очки и мчаться босиком по полю без сожалений и задней мысли. Но он зачем-то стоит тут. На крыше пятиэтажки, конструкцией своей напоминающую круг. Если посмотреть вниз кружится голова, тянет прыгнуть, но дрожащие пальцы касаются сигареты, и страх уходит. Стоит достать зажигалку, боязливо оглянуться, зная, что никто не смотрит, закурить, и умиротворение само тебя находит. Оно всегда находит тех, кто его не ищет. Стоит раскрыть глаза пошире, тихо выдыхая через нос, и жить хочется до боли в лёгких. Серая палитра, так часто мелькающая перед глазами, создает ложное ощущение дальтонизма, отчего проморгаться хочется еще сильнее. Мужчина сильно жмурится, трет кулаками глаза и вновь смотрит на город, но ничего не меняется. Разве что размытые — от слишком усердных стараний — круги пеленой закрывают обзор. Словно с издевкой плывут перед взором и щиплют веки: «Смотри же, ты никуда не убежишь, не спрячешься.» И это осознание воспоминанием из прошлого возвращается к нему, оставляя за собой шлейф забытых эмоций. Некогда ярких, но сейчас таких же тусклых, как картина перед глазами. Он медленно, растягивая момент, шагает в сторону края и смотрит на маленькое футбольное поле, рядом с детской площадкой. Оно находилось прямо посередине двора, окруженного огромной стеной пятиэтажного дома. За пределами будто существовал отдельный мир. «Задворный» — он так его и называл в детстве. Не сказать, что у мальчика тех лет был огромный словарный запас, ему хватало всего двух слов — задворный и внутридворный. Задворный мир казался мальчишке чуждым и неказистым, но, как известно, все дети любопытны и любознательны. Поэтому каждый поход за изгородь был равнозначен походу в джунгли. А внутридворный мир являлся крошечным, уютным раем, с привкусом топленого молока, ярко—оранжевыми оттенками и запахом блинов. Здесь было вечное лето и все время мира. На том дворе, казалось, прошло его детство — счастье и беззаботность. Мирные дни, воспоминание которых приносят радостный трепет сердца, теплоту и маленькое разочарование, которое мерзким слизнем щекочет где-то под селезенкой, напоминая о том, где ты и кто ты; что веселые дни уже давно за горами, а ты далеко не наивный ребенок со смешинкой в глазах и улыбкой до ушей. От этой мысли становится ещё противней. Мужчина с опозданием заметил, что сигарета подошла к концу, а в руках он уже держит помятый фильтр, из которого по непонятной причине пытается выжить ещё пару жалких затяжек никотина. Сжимая бычок пальцами, он неосознанно вспоминает тоскливый взгляд матери, с укором и досадой смотревшей на своего сына-подростка; с которым пыталась бороться: упрашивала, заставляла бросить вредное для здоровье увлечение, но он так и не послушал. За этим незамедлительно последовал укол совести, а после и раскаяние. Но есть ли толк в умалении грехов, если человек точно знает, что вновь согрешит? Конечно нет… А прекращают ли люди молиться? Молодой человек с презрением бросил окурок на землю, наступая на него ботинком и размазывая по поверхности, скорее в силу привычки, чем по другим объективным причинам. В подростковом возрасте все кажется ложным. Все знания, которыми владел, оказываются недостоверными: родители не всемогущие боги, а мир совсем не приветлив. Все переворачивается вверх дном, но лишь одна мысль утешает в пучине гормональных срывов и страха. Ты не один. Не один борешься, плачешь, страдаешь. Есть человек, который чувствует то же, что и ты, чье сердце бьется с твоим в унисон, а эмоции вы благородно делите на двоих. И как бы банально это не звучало, люди всегда будут искать, верить и чувствовать. Люди будут любить. Он не был исключением. Тоже искал ту самую, следил за каждой сменой своей эмоции, настроения. Высматривал все свое окружение и даже больше. Опускал руки, снова рвался в бой и… — …Никита? , — ржавая дверь со скрипом открылась, оповещая о пришествии.