Записки на полях

      Девушка ещё долго сидит у окна, вслушиваясь в звуки пианино.       Играющий на нём — удивительный человек. Она уверена: далёкие предки загадочного соседа сверху были волшебниками (или, по крайней мере, чернокнижниками-практикантами), бабка — ведуньей, а родители — экстрасенсами в десятом колене. Что-то из этого просто обязано быть правдой. Как иначе у пианиста получалось бы угадывать её настроение и каждый вечер подбирать композицию, которая бы находила отклик пульсирующих фибр отчаянно нуждающейся в отдыхе Скарлетт? Усаживаясь за инструмент в строго определённое время, он будто ненавязчиво проникает под кожу девушки вместе с надрывным скрипом ножек банкетки, разглядывает гулко стучащее сердце, наблюдает за вспышками возбуждённо-усталых нейронов, считывает самые тонкие порывы души и облекает их в ноты, которые незаметно просачиваются в комнату: глубокие, звучные, уверенно выстреливающие из-под тренированных пальцев.       Мелодия порхает под потолком; затем осыпается на пол и растекается по светлому линолеуму невидимыми лужицами; те вспыхивают искрами, когда сквозь питерский занавес туч проглядывают слабые лучики солнца. Тяжеловесные аккорды кричат о любви к миру и весне. Колючие форшлаги тоже торопятся высказаться, пока их не заглушат, но успевают лишь коротко пискнуть нечто нечленораздельное. Переливчатые триольки щебечут о будничных пустяках, которые приводят их в непомерный восторг, и медленно тают от тепла рук, как свежее сливочное мороженое.       Звуки приветствуют слушательницу, и она доверчиво наклоняет к ним уставшую голову, забитую проблемами и пустяками, словно ватой. Ноты спрашивают, что она чувствует — каждая по-своему, — и студентка, закрыв глаза, делится с ними кусочком себя. «Нынешней» себя.       Ей хочется подумать. «Без проблем, » — озаряется воздух, и клавишник едва слышно наигрывает «Лунную» сонату.       Взгрустнулось. «И тут справимся, » — уверяют шелестящие листы нотной тетради, шёпот которых едва слышно прорывается сквозь недолгую тишину и тут же теряется за лёгкими прелюдиями Бетховена, под которые очень приятно плакать.       Устала в универе. «Исправим, » — успокаивает её незатейливый, смутно знакомый мотив и, взяв на себя роль гонца, исчезает, пробившись сквозь потолок, чтобы сообщить новость пианисту. Скарлетт замирает, вслушивается в бессловесный диалог человека и музыки. Через некоторое время в открытую форточку влетают первые соловьиные трели одного из жизнерадостных, подвижных произведений Моцарта.       Дальше играют Мусоргского, Римского-Корсакова, Чайковского и Баха. Не сказать, что девушка хорошо разбирается в композиторах, тем более в классиках: их имена просто всплывают в голове, пока поёт фортепиано, и не особо хочется разбираться, правильно ли она определяет авторов звучащих аранжировок. По музыке у студентки частенько проскальзывали жирно-красные тройки, но её это не особо волновало даже в школе — что уж говорить про болото университетской рутины, где и предмета-то такого нет, и домашний уют широкого пыльного подоконника, залитого медовым сиянием круглого вечернего солнца.       Мысли смешиваются. Душу обволакивают смутные волнения. Сознание сжимается в блестящий электрическими разрядами клубок. А удивительный музыкант всё ещё творит чудеса и понимает девчушку лучше, чем кто бы то ни было. Убеждаться в этом каждый вечер приятно до щемящей сладости в сердце и улыбки, от которой болят скулы. Под дрожащие, но торжественные звуки пианино Скарлетт позволяет себе расслабиться и провалиться в полудрёму, подарив долгожданный отдых выгоревшему сознанию.       Ноты чуть слышно порхают у самых кончиков светлых волос, пока окончательно не исчезают, растворившись в персиковой тишине заката.