Записки на полях

      Внутри было душно до влажной соли на коже. Неотполированные дощатые стены, ощетинившиеся армией заноз и опилок, казалось, впитали в себя туман удушливого смрада и теперь источали его вместе с жарой, подражая раскрасневшейся коже вошедших людей, из-за чего атмосфера в домике понемногу приобретала незабываемо-гнилостный характер.       Однако снаружи летнее солнце, пользуясь привилегиями полуденных часов и кратковременного нахождения в зените, нещадно выжигало всё, что осмеливалось показаться под его слепяще-яркими лучами. Потому маленькая куцая избушка, снятая за небольшую плату у владельца базы, стала для путников не столько временным пристанищем, сколько единственным укрытием от зноя.       Их было четверо. Прежде всего стоит упомянуть мужчину, возглавлявшего экспедицию. Средних лет, матёрой наружности, с глубоко посаженными тёмно-серыми глазами, которые смотрели на мир тяжело, с заржавевшими от времени немым осуждением и глубоким недоверием. Давняя обида на жизнь оставила на его загрубевшем лице след в виде густой сетки морщин вокруг глаз, рта, начавшей затрагивать впалые щёки. Неровные брови на фоне кирпично-коричневого лба отчётливо выделялись серебристыми бесформенными пятнами — впрочем, отдельные седые волоски закрались и в некогда пышную копну выцветших каштановых косм. И хотя мужчина не придавал значения столько явным признакам старения, окружающие порой с тревогой заглядывали ему в зрачки, опасаясь не застать в них отражения прежней твëрдости и непреклонного желания идти дальше.       Его сопровождала скучная тусклая женщина с уставшим лицом. На бледной желтоватой коже то тут, то там невзрачно просвечивались зеленоватые сплетения вен. Некогда красивые тонкие пальцы топорщились в разные стороны вздутыми фалангами, точно, словно паук, намеревались вцепиться в жертву ломкими неровными ногтями. Вся нескладная фигура странницы мелко дрожала и звенела на ветру хрупкими костями запястий, бёдер, выпирающих ключиц. От каждой части её тела — начиная со спутанных чёрных волос, патлами лежавших у неё на плечах, и заканчивая израненными ступнями, стоптанными пальцами с затвердевшими волдырями — веяло глухой безнадёжностью, прочное влияние которой только закреплялось неловкими судорожным движениями и непроизвольными вздрагиваниями.       Кроме того, бросалось в глаза почти маниакальное желание женщины быть рядом с мужем, которое выражалось не столько в непрерывном мельтешении рядом с его сутулой фигурой, сколько в бессознательном стремлении прикасаться к позеленевшему обручальному кольцу; в минуты трудностей или напряжённой умственной работы она, задержав дыхание, стискивала безымянный палец левой руки, или усердно тёрла постаревшее золото постаревшими пальцами, или… Впрочем, порой за её машинальными движениями невозможно было уследить — так быстро они сменяли друг друга в бесконечной череде безмолвного страдания, сквозившего в преувеличенно отвлечённом взгляде её чёрных глаз и гротескно чёрных синяках на обвисших нижних веках.       Ещё с ними была девушка лет шестнадцати — семнадцати: едва распустившийся цветок, напоенный благоуханием юности и незамысловатого счастья существования. Она не была связана с сопровождающими кровью, но всё равно питала к ним почти родственные чувства, сходные с любовью ребёнка к родителям, которая основывается в первую очередь на благодарности. Как и прочие герои, девчушка вызывала смешанные эмоции у прохожих, в большей степени из-за слишком явного контраста с внешностью вышеупомянутых личностей. Суровость мужчины и отчаяние женщины оставляли слишком сильное впечатление, никак не желавшее гармонировать с почти беззаботной почти-радостью, что светились в лёгкой улыбке полусомкнутых губ.       По-детски пухлые щёки мягко розовели, оттеняя нежный персиковый оттенок гладкой кожи — и только несколько крупных угрей, масляно-алых холмиков на носу и подбородке, нарушали очарование нетронутой красоты. Однако мало кто обращал на временные подростковые изъяны внимание, и уж точно никто не задерживал на них взгляд так надолго, чтобы первое (и оттого особенно пылкое) восхищение цветением девушки исказилось и померкло. Каждый встречный, не думая, тянулся к чуду мерцающей юности, прорывавшейся в плавности жестов, певучести голоса и влажном блеске тёмно-карих глаз, цвет которых незнакомцы всегда неверно определяли как «лучисто-ореховый».       Последним путешественником был мальчик чудаковатой наружности с лохматыми бледными волосами, вечно помятыми и оттого лежащими под неправильным углом. Его симпатичное пухлое лицо украшала россыпь ярких веснушек на щеках и курносом носу, но безумно портила изломанная улыбка, которая, казалось, была крайне неравномерно распределена по нижней части головы. Левый краешек сухих губ поднимался всегда ниже правого, и ось «перегиба» проходила строго посередине рта, из-за чего желтозубая ухмылка приобретала вид неровной галочки и моментально разрушала всю прелесть детских невинных черт.       Более того, мальчик отличался склонностью к резким нервным движениям, доставшейся ему от матери, а потому повседневные обыденные жесты приобретали у него судорожный оттенок. Привычка искать защиты в зацикленности также проявилась у мальчугана во всей своей безудержной силе: стоило ему почувствовать себя неуверенно или — да не позволят боги — в опасности, как он вскидывал руки, будто пытался дотянуться до бесконечно далёкого неба, и принимался носиться кругами на шатких тонких ножках, что чаще всего приводило к появлению новых чернильно-чёрных синяков на коленках, локтях, разбитому носу и широкой улыбке безумца с подёргивающимся нижним веком левого глаза. Или правого. Никто не мог сказать наверняка.