Не подарок

— Что, снова провал? Феликс ковыряет остатки брауни на блюдце, изображая искренний интерес, но на самом деле, скорее всего, его голова снова забита собственными неудачами, нежели неудачами Сынмина. Сынмин, в целом, понимает, поэтому не бузит. Ему просто нужно выговориться. — Оглушительный, — допивая свой кофе, вздыхает Сынмин и видит Чанбина, заходящего в кофейню и поправляющего ремешок сумки на плече. — Снова при параде, говнюк… — Ты уверен, что у него никого нет и что он вообще по мальчикам? — На все сто. Я знаю его бывшего, Хёнджина, тот недавно хвастался, что они переспали и что у него наверняка есть шанс вернуть всё на круги своя. — Так, может, так и есть? Зачем тебе парень с прицепом в роли бывшего? — Да у Хёнджина ноль шансов. Чанбин мне сам говорил, что они разошлись как в море корабли и сходиться он не планирует. — Ну не планирует и не сходится — это всё ещё не одно и то же. Так что на этот раз? — Предложил ему в кино сходить. Сынмин пожимает плечами, наблюдая за тем, как Чанбин расстёгивает кожаную чёрную куртку и достаёт портмоне, чтобы рассчитаться за круассан и холодный чай. — А он? — Сказал, что у него диссер. — Аспиранты — такие аспиранты. Может, тебе уже пора начать использовать тяжёлую артиллерию? — вздыхает Феликс и наблюдает за тем, как в кофейню заходит Бан Чан, тут же расцветая прямо на глазах. — А вот и мой аспирант, я пошёл. Сынмин искренне завидует, что у Феликса и Бан Чана хотя бы специальность одна. У Чанбина же с Сынмином полная пропасть между гуманитарием и технарём. Сынмин, в отличие от Феликса, не может придумать миллион и тридцать три вопроса по спецухе, чтобы прикинуться тупым, мол, хён, объясни мне суть, а то не догоняю. Они с Чанбином нашлись в конце прошлого года, когда Феликсу выпало пожить с Чаном, потому что тот предложил по-дружески и по знакомству, давно уже разыскивая себе соседа. Сынмину же не пришло в голову ничего лучше, чем обратиться в профком, куда притащился и Чанбин, как оказалось, разъехавшийся с Хёнджином. Обоим жильё понадобилось срочно, а на двоих было найти проще, быстрее и дешевле. Пришлось согласиться, раз у Чанбина были деньги на залог за всю квартиру, коих у Сынмина уж точно не было. Тогда он ещё не подозревал, что втюрится в этого аспиранта по уши, проживя с ним всего ничего. — Ужинать будешь? Я там на столе оставил, — кивает в сторону кухни Чанбин и уходит к себе в комнату, как обычно. Сынмин давно замечает, что Чанбин сваливает к себе, стоит ему перешагнуть порог квартиры. До этого он, видимо, тусит на кухне или в гостиной, но потом собирает свои тонны бумаг, и молча меняет локацию. Они видятся в общем жилье крайне редко — чаще даже в кампусе сталкиваются, чем в квартире, и Сынмину хочется выть. Главным образом от неприступности крепости по имени Со Чанбин. Сынмин, кажется, испробовал уже всё. И завтраки по утрам, и даже обеды с собой, и комплименты, и приглашения в кино и погулять. Завтраки с обедами Чанбин молча уминал, не умея готовить вовсе и принося ужины из ресторанчиков неподалёку, на комплименты не реагировал, а для кино и прогулок у него совершенно не было времени. Чёртова диссертация. — Чанбин-хён, ты так и не надумал насчёт фильма? — убирая кроссовки в обувной шкаф, спрашивает Сынмин. — Прости, Сынмини, нет времени. Сынмин бы предположил уже, что Чанбин и вправду отмазывается от него настолько, насколько это возможно. Но свет в его комнате горит практически сутками, Сынмин порой просыпается от будильников в пять утра, а то и раньше, да и в кофейнях Чанбин только и делает, что читает научные статьи в лаптопе, гоняя холодные чаи стаканами. Сынмин пытается изо всех сил. Он даже шоколадку оставляет ему на день влюблённых, но никакого ответа на это не получает. Когда у Чанбина от перенапряжения идёт кровь носом, Сынмин не упускает момента и тут. — Хён, тебе надо отдохнуть. Ты за своим диссером помереть вздумал? — ругается Сынмин, а потом провожает Чанбина взглядом в его спальню, наказывая ложиться спать. Чанбин, правда, не спит — Сынмин заходит к нему через час, — но хотя бы лежит и смотрит на планшете мультики. — Что смотришь? А к тебе можно? Чанбин обычно не разрешает заходить к нему, но двигается и пускает на широкую кровать. Они оба смотрят в молчании «Тома и Джерри», и Сынмин не может не воспользоваться шансом и тут, придвигаясь вплотную к спине Чанбина, а потом и вовсе делая вид, что заснул. Чанбин, правда, гад такой, в ту ночь уходит спать на диван в гостиную, оставив Сынмину свой плед и забрав одеяло. Тяжёлую артиллерию приходится использовать летом. Сынмин понимает, что ещё семестр — и кончится аренда квартиры, а там уже Чанбин, выпустившийся из аспирантуры, помашет ручкой выпустившемуся из магистратуры Сынмину и свалит в закат. Феликсу всё так же не везёт с Чаном, но они хотя бы изредка ходят в кино и гуляют вместе, в отличие от полного штиля у Сынмина. Приходится идти на крайние меры, то «забывая» закрывать дверь в ванную по утрам и представая во всей красе перед Чанбином с зубной щёткой во рту, то слишком громко дроча за стенкой, а то и вовсе забывая какую-нибудь анальную пробку на полу у дивана в гостиной. Чанбин молча оставляет пробку с крупным камнем под изумруд на фиксаторе на полу у его двери в комнату с запиской «не разбрасывай свои интимные вещи в следующий раз где ни попадя», и больше они эту тему не поднимают ни разу. — Чёрт, он серьёзно с тобой даже не говорил об этом? Чувак, значит, ты ему стопудово безразличен, забей уже, — как обычно вздыхает Феликс, мешая трубочкой молочный коктейль. — А у тебя что? — А у меня досрочная сдача диссера в сентябре. Спасибо Чани-хёну, я уже дописал, — недовольно бурчит он. — Так это же классно, — Сынмин не видит подвоха — свою он пишет мерным ходом, как раз планируя закончить к концу следующего семестра. — Ага, а тупые вопросы я каким образом теперь буду задавать, если писать мне уже нечего?.. Сынмин тоже сдаётся. Перестаёт пытаться обратить на себя внимание, начинает вставать в университет позже обычного, зная, что в восемь-сорок-две хлопнет дверь квартиры и у него будет целых тринадцать минут собраться, чтобы успеть на последний автобус, приходящий вовремя на практику. Сынмин приходит раньше Чанбина домой, закрываясь в собственной комнате и ведя себя так тихо, словно и нет никого, а потом узнаёт про день рождения Чанбина, когда тот с утра разговаривает с мамой. — Прости, но я не приеду сегодня. Ну и что, что у тебя подарок на день рождения? Заберу на выходных, почему именно сегодня? Сынмин цепляет только конец разговора, но и этого достаточно, чтобы понять, что вот тот самый шанс, который он обязан использовать. Даже если Чанбин выгонит его из квартиры за банальщину и вульгарщину и пошлёт искать новое жильё. Ну а как ещё достучаться до человека, который в целом не реагирует на проявление к нему интереса? Никакого и никак. В коридоре сидеть на коленях в одних чёртовых шортах и заячьих ушках на голове, что он занял у Феликса, довольно прохладно, учитывая даже августовскую жару, потому что Сынмин врубил на полную кондиционер где-то за час до прихода Чанбина. Он понятия не имеет, вернётся ли Чанбин как обычно или внезапно пойдёт праздновать с кем-то — Сынмин бы так и сделал в свой день рождения — и вернётся поздно. Но сомнения сменяются ликованием в душе, когда он слышит набирающийся код на дверном замке. — Я вообще-то не планировал гостей, но я думаю, Сынмин меня простит в мой день ро… — Чанбин едва успевает пискнуть своему спутнику что-то вроде «я сейчас» и юркнуть в квартиру, закрыв за собой дверь, а Сынмин успевает увидеть сзади него макушку Хёнджина. Приехали. — Это что всё значит, не объяснишь? У Сынмина в глазах стоят слёзы, пришедшие с пониманием того, что Феликс, оказывается, был прав. Прицеп в виде бывшего у Чанбина и правда всё ещё был, есть и, кажется, будет и дальше. Сынмин закусывает до боли нижнюю губу, пытаясь не разрыдаться прямо сейчас. Грёбаный стыд затапливает с головой, и он неловко пожимает плечами, в тот момент, когда атласная лента, обвязанная вокруг его шеи и завязанная бантом, щекочет холодную кожу. В дверь раздаётся звонок вместе со стуком и настойчивым «Бинни, ты откроешь сегодня или где?», и Сынмина начинает мелко потряхивать. — Это твой подарок? — снова пожимает плечами Сынмин, поддевая бант за ушко указательным пальцем, делая всё настолько очевидным, что становится тошно от того факта, что он предлагает себя трахнуть парню, которому это совершенно, видимо, не нужно. Чанбин стоит истуканом с минуту, после чего вместе с уже яростным стуком вздыхает и уходит из квартиры, закрывая за собой дверь и оставляя Сынмина в одиночестве пытаться осмыслить происходящее. Не такого он ожидал. Точнее, такого он точно не ожидал, представляя в мыслях максимум жёсткий отказ Чанбина с пальцем у виска. Но точно не того, что тот припрётся не один, да ещё и с кем — с бывшим. На лестничной клетке шумит приехавший лифт, и Сынмину ничего не остаётся, кроме как встать с холодного пола и пойти в комнату придумывать оправдание себе на будущее, чтобы не вылететь из квартиры в два счёта прямо перед началом последнего семестра. Самонадеянно было не просто использовать тяжёлую артиллерию, а вообще действовать вот так вот в лоб. Только сейчас до Сынмина доходит абсурдность совершённого им и то, что он бы, наверно, так же поступил на месте Чанбина, если не ещё хуже. Перелив кодового замка велит остаться на месте и удостовериться в том, что это не глюк. За дверью действительно Чанбин. В той же самой клетчатой рубашке на майку с непотребными проймами, в тех же чёрных джинсах, обтягивающих мощные бёдра и с той же самой укладкой наверх тёмно-серых с отливом в глубокий синий волос. Чанбин молча скидывает кроссовки и рюкзак, подходит к нему и поднимает глаза, смотря так серьёзно, что кажется, Сынмин сама диссертация. Колени подгибаются от такого изучающего его глаза взгляда, переходящего на алый бант на шее и обратно. — Ты уверен? — спрашивает Чанбин, и это выбивает из колеи. Особенно после понимания того, что уже сделано и назад не отмотаешь. Чанбин даёт Сынмину последний шанс отступить, но тот лишь робко кивает, после чего Чанбин вжимает его в стену, сразу углубляя поцелуй и проталкивая колено между ног. Поцелуй выходит жадным и изучающим, словно у Чанбина секса не было по меньшей мере лет пять. У Сынмина, в принципе, как будто бы тоже. Чанбин с улицы горячий и нетерпеливый, шарит ладонями по его бокам, скидывая с себя рубашку, и подхватывает Сынмина под бёдра, заставляя обнять себя руками и ногами, чтобы переместиться в спальню. Ткань шорт натягивается, заставляя выдохнуть в поцелуй от смещающейся чуть внутрь пробки, и Чанбин кусает его губы, сваливая их обоих не особо аккуратно на свою широкую кровать. Сынмин проезжается лопатками по мягкому пледу и выгибается в спине, когда Чанбин засовывает снизу под шорты ладонь, ведя по бедру, и, не встречая препятствий в виде белья, натыкается пальцами на пушистый наконечник пробки-хвостика. — Чёрт… — ругается тихо Чанбин и тянет свободные шорты с бёдер, оставляя Сынмина абсолютно голым, в то время как на нём самом всё, кроме оставшейся на полу в коридоре рубашки. — Зайка, это всё для меня?.. Сынмин сгорает до пепла от этих искр в глазах Чанбина, который тут же приникает губами к его шее над лентой, груди, заставляя его метаться от ласк по постели и выгибаться телом вслед за упругими губами и языком, оставляющими влажные следы, кажется, по всему телу, после чего Чанбин, едва дойдя до паха поцелуями, целует лишь тазовые косточки и посылает горячим дыханием мурашки по телу, согревая ледяную после кондиционера кожу. Сынмина контраст температур распаляет ещё сильнее, особенно когда Чанбин переворачивает его, чтоб поставить на колени и прогнуть в пояснице, после чего целует уже между лопатками, прижимаясь теперь уже полностью к нему. Сынмин выдыхает громко, чувствуя теперь спиной, как Чанбин согревает его горячей грудью без майки и упирается собственным пахом в его задницу, заставляя игрушку проникать глубже, а Сынмина — содрогаться от грубо проезжающейся джинсы по коже. — Господи… — Сынмин тихо стонет, упираясь лбом, локтями и ладонями в плед, когда Чанбин слегка прикусывает кожу на его шее прямо над давящей лентой и ласкает внутреннюю сторону его бёдер ладонями, имитируя раскачиваниями фрикции. Напряжение достигает своего пика, когда он понимает, что Чанбин специально не касается ни его члена, ни сосков, ни пробки, распаляя поцелуями и поглаживаниями, после чего оставляет Сынмина без контакта, вставая, чтобы снять джинсы и бельё. Сынмин хочет повернуться, чтобы узнать, в чём дело, но слышит только: — Не двигайся, я хочу посмотреть на тебя, — произносит Чанбин тихо. Как он выглядит сзади, Сынмин предполагает, краснея, кажется, ещё сильнее от этого и прислушиваясь к тихому шуршанию одежды. Заячий хвостик, торчащий призывно из его задницы, расставленные широко ноги и прогнутая поясница, сочащийся смазкой и колом стоящий член, алый бант на шее из атласной ленты и заячьи ушки на ободке — всё это создавало даже в голове Сынмина непотребную картину, не говоря уж о том, что он не видел её со стороны. Наверно, на месте Чанбина Сынмин сейчас кончил бы только от созерцания. Чанбин возвращается так же резко, как ушёл, хлопая ящиком стола и кидая рядом на постель презервативы и смазку. На ногах сами по себе поджимаются пальцы, когда он возвращается в то же положение, и Сынмин остро чувствует прикосновение его члена к своему, а после — лента на шее тянет его назад. — Господи, не мучай… — молит Сынмин и подаётся назад, когда Чанбин обводит пальцами стержень пробки, касаясь чувствительных краёв входа и размазывая по коже излишки смазки, а потом ведёт подушечками пальцев вниз по мошонке, не давая почувствовать ладонь в полной мере. А потом Сынмин задыхается от ощущений, когда Чанбин вытаскивает пробку наполовину и вставляет обратно. Вытаскивает и вставляет снова. Тело дрожит и жаждет продолжения, но Чанбин оттягивает его настолько, насколько может. Дыхание сбивается до того, как Чанбин полностью вытаскивает из него пробку и, придерживая за бёдра, проезжается стволом без смазки по чувствительным краям. Эта пытка невыносима. Сынмин чувствует, что скоро кончит даже без проникновения, если так пойдёт и дальше, потому что он уже на пределе, и тяжёлое дыхание над ухом говорит, что он не один такой. Кажется, словно воздух между ними накалён до предела, когда Чанбин всё же входит резко до самого основания, скользит внутрь без сопротивления, наполняя его полностью и срывая с губ измученный стон в голос. Сцеловывает испарину вдоль его позвоночника и цепляет рукой узел банта под самым кадыком, дёргая на себя в такт толчкам. Всё это длится недолго, Сынмин успевает, кажется, сделать несколько глубоких глотков воздуха, когда Чанбин в нём твердеет до максимума и, помогая ему рукой, кончает сам. Спина чувствует прохладу, когда он отлипает, но тут же по коже бежит холодок, стоит пройти паре секунд. Чанбин валится рядом, тогда как Сынмин лишь проезжается по постели коленями, чтобы совершенно без сил упасть прямо на живот, не прилагая особых усилий. Даже наплевать, что под ним разлита его же сперма. Пару следующих секунд Сынмин лениво подглядывает за переводящим дух Чанбином рядом, а потом его сгребают в охапку, не слушая протестные стоны, и прижимаются к губам. У Чанбина губы такие же сухие и обкусанные, и, чёрт возьми, Сынмин бы убил сейчас за кружку воды вместо поцелуя, но, кажется, за неимением лучшего, и так сойдёт. Чанбин развязывает его бант на шее и тянет ленту за кончик, теперь имея возможность эту самую шею заобнимать и облапать полностью, что он и делает. — Прежде чем ты начнёшь думать обо всём, я хочу сказать, что это был лучший подарок и я хочу ещё, но да, ты был прав, когда подумал, что я привёл Хёнджина на потрахаться. И нет, потрахаться с ним и потрахаться с тобой — это абсолютно две разные вещи, — серьёзно заявляет Чанбин, глядя ему в глаза на очень близком расстоянии. — И чем же они разные? Из него зайчик вышел плохой? — Зайчик из него вообще никакущий, — ухмыляется Чанбин, — но дело не в этом. Просто я не хотел отношений, и потрахаться раз в месяц-два без обязательств — было нормой. Ты и сам знаешь, что у меня ни на что времени нет, я и сплю-то по три часа в сутки, редко когда больше. — И ты использовал его, зная, что он хочет вернуть отношения? — Мы обговорили всё на берегу, и я чётко дал ему понять, что я не хочу возвращаться в эти отношения и не вернусь. То, что он себе надумал сам после этих слов, меня не касается. — Ошибаешься, — Сынмин щурится, не понимая, Чанбин правда такой дурак или просто мудак. — Ты прекрасно понимал, что можно трахаться на выгодных условиях, потому что тебя всё ещё хотят заполучить как парня и тебе не придётся прикладывать для этого усилия. — Сынмин, когда я вышел, увидев тебя сидящим на полу в одних шортах и с этими дурацкими ушами, — Чанбин снимает с него ободок, откидывая в сторону, — Хёнджин прекрасно понял, что у нас с ним ничего не выйдет, и уехал домой. Мы были друзьями дохрена долго, и если ты думаешь, что эту дружбу сломает отказ трахаться раз в десятилетие, как это обычно бывало, то ты сильно ошибаешься. — То есть меня ждёт то же самое? Секс раз в десятилетку? — выгибает в возмущении бровь Сынмин, умалчивая о том, что ему в общем-то и встречаться-то не предлагали. — Можно повторить вотпрямща — будет два, — смеётся Чанбин и тут же получает тычок под рёбра, сгибаясь пополам. — Эй! Я вообще-то даже ничего не говорил про отношения… — А ты думаешь, после того как я тебе себя подарил, а ты принял, у тебя вообще есть право отказаться? Совесть есть вообще?! — И что ты мне сделаешь? Ты же зайчик! — вскакивая на кровати. — Саблезубый зайчик, хён! — кидает Сынмин подушку в сторону двери, куда сиганул Чанбин в одном лишь только презервативе. — Так что береги свои ценности, а то за жопу укушу и предупреждать не буду! — С бантиком ты был более покорным! Эх, принял подарок, а он совсем не подарок… — Чё сказал?! А ну повтори!