Пеплом несмелым подёрнулись угли костра

— Я не могу уснуть. — Тоном, полным презрения ко всему сущему, сообщил в потолок Австрия. Германия в очередной раз проклял всё на свете. — Да, Володь, чего ты? Нормально всё, спать ложимся, — Ивану никак не хватало совести прекратить ежевечерний сеанс одновременной беседы, а потому сначала он добрых полчаса общался с непризнанными республиками — те вопили в трубку так, что Германия против своей воли слышал каждое слово — затем методично посылал далеко и надолго Лукашевича, а теперь вот расслабленно болтал с президентом. Заснуть под этот монотонный бубнёж было решительно невозможно, но вылезти из спальника и прямо попросить Брагинского заткнуться, а лучше сразу выкинуть телефон в остатки костра не позволяло воспитание. — Чего? А, да, сидели, отдыхали. Не, не выпивали. Ну, а чего ты хочешь, Европа, блин, культурные все дохрена. Один Кевин нормальный. Да Австралия, говорю. Весёлый пацан, боевой. А остальные как спят на ходу, честное слово… Да, слежу за ними, куда ж я денусь. Всё пучком, говорю тебе. Давай, бди, полковник.       Ага, следит он. Конечно. Два раза. Да это Германия, как обычно, со всеми носится! Нет, почему на него спихнули неизвестно за каким чёртом увязавшегося Австрию, Людвиг ещё мог понять: логика простая — чья родня, тот пускай и возится. Но ответ на вопрос, за какие грехи он оказался вынужден разбирать бесконечные враго-дружеские склоки Англии и Франции, а также следить, чтобы Австралия, вроде как хозяин здешних мест, не таскал в лагерь всякую ползуче-кусаче-бегающую гадость, оставался величайшей загадкой. Казалось, его давно воспринимают как этакого всеобщего старшего брата, вот только спросил бы хоть кто-нибудь, что сам Людвиг думает на этот счёт… — Мне холодно. — Снова отчеканил Родерих, манерно расправляя рукава пижамы. Он не ныл, нет: это была поистине аристократичная, изысканная в высшей степени, невероятно утончённая игра на нервах. Германия вздохнул. — Накройся моей курткой. — Она грязная. — Всё с ней нормально! — Вспылил Людвиг, но постарался быстро взять себя в руки. Ну, брезгливый человек, что ж тут сделаешь? Вот только непонятно, зачем вообще тогда было ехать. И ведь прямо не спросишь: ещё обидится родственничек, ходи потом, улаживай дипломатический скандал… — Куртка чистая. Накрывайся и спи, время позднее. — Выключи свет. — Австрийского государство всем своим видом выражало лютую ненависть к плотной коричневой ветровке, однако в качестве одеяла предмет одежды приспособлен всё же был. Людвигу отчаянно хотелось ляпнуть что-то вроде: «Встань и выключи сам», но он держался из последних моральных сил. Спас ситуацию Иван, протянув руку к фонарику, покачивавшемуся под брезентовым потолком, и нажав кнопку.       Палатка погрузилась в чернильную тень.

***

      Кевин, сидя на ветке ближайшего дерева и свесив ноги, методично обрывал листья. Попутно он негромко насвистывал какую-то мелодию. Ручная коала висела на его спине, словно мягкий живой рюкзак, держась лапками. — Австралия! — Франция позвал парня, щурясь от бьющего в глаза утреннего солнца. — Куда ты вчера задевал кастрюлю? — Да там где-то она валяется. — Кевин неприцельно махнул рукой в направлении стола. — Вот именно, что «где-то» и «валяется». А мне нужно, чтобы на своём месте и аккуратно стояла! — Франциск для приличия возмутился, однако быстро осознал бесполезность своих внушений. Воспитывать свою бывшую колонию стоило Англии, но тот, очевидно, добирался до Австралии ещё реже, чем до Америки. А потому и результат вырос…взрывной. — Ладно. Я пошёл готовить завтрак, так что слезай с несчастного эвкалипта и помоги разжечь костёр.       Лагерь потихоньку просыпался. Артур всё ещё бессовестно дрых, а вот в палатке Германии, Австрии и России наблюдалось некое шевеление. И действительно: через несколько минут оттуда вывалился сначала помятый и сонный Иван, а затем Людвиг с таким выражением лица, что впору вспоминать Вторую Мировую и по новой собирать альянс Союзных Сил. Кажется, он что-то настойчиво высказывал России. — Нет, просто объясни мне хоть ты. Для чего он с нами поехал? Ведь не походник ни разу, но надо было тащиться сюда через полмира и потом выносить мне мозги! То ему холодно, то ему жарко, то ему мешок не нравится. Ну и спал бы дома на кровати! — Люда, уймись, — Отвечал на изложенную тираду Иван с поразительным спокойствием. — В каждом походе всегда есть такой кадр. Смотришь на него и думаешь: «Кто тебя, ущербного, сюда за шкирку волок?». Не воспринимай всё так близко к сердцу, бубнит себе человек, ну и пусть бубнит. А ты делом занимайся. Вон, у нас опять умывальник отваливается, сходи подкрути обратно к дереву. О, Франц, чего бодяжишь? — Оладьи готовлю, — Франциск за годы сравнительно близкого общения с Иваном научился понимать его безумный сленг. Ну, как понимать… скорее, заучить самые частоприменяемые слова и постараться не делать круглые глаза каждый раз, когда слышит нечто подобное. — Не откажусь, кстати, от помощи. — Намёк понял. Только мне надо сначала мальчишкам позвонить, я обещал вчера, — Иван выудил из кармана побитый жизнью телефон и набрал номер. В трубке раздались печально знакомые громкие голоса. — Тёма, Лёшка, день добрый! Как дела? У вас сколько времени сейчас? — Ну, всё. Заладил…       Солнце стояло высоко, освещая рыже-жёлтыми лучами красную землю, тёмно-синий брезент палаток и верхушки высоких эвкалиптов. Народ потихоньку стягивался к костру: даже Кевин со своей коалой соизволил таки спуститься с дерева, чтобы погреться у весёлого, задорно потрескивающего огонька. Австрия демонстративно мыл руки, сонный Артур зевал и пытался не упасть лицом в землю, Иван болтал по телефону. Людвиг выстругивал что-то из толстой щепы. — Сегодня смотаемся чуть севернее, к водопаду, — Воодушевлённо трещал Кевин, подкидывая ветки в костёр. — Там куча всякого прикольного зверья живёт, вам понравится. Будет что и посмотреть, и пофоткать. — Интересно было бы на птиц посмотреть. — Сказал Франция, переворачивая оладьи. Кевин бодро закивал. — Да там их ужас сколько, этих птиц, насмотришься выше головы! После завтрака как раз и пойдём. Чего ждать-то. — Не «чего», а «зачем». Разговаривай нормально, я тебя прошу. — Начал было воспитательный процесс Артур, но Кевин гулко хлопнул его по плечу и рассмеялся. — Чувак, не грузи, а? Погода хорошая, солнце, жарища, еда вон почти готова, а ты тут со своим воспитанием. И вообще, я вроде как не маленький уже. — Да-а, Артур. Хорошо, что ты не человек, — Хмыкнул Франциск, наблюдая за этой сценой. — И что родных детей у тебя нет. А то, чувствую я, там бы такое выросло… — На себя-то посмотри, чмо! — Огрызнулся англичанин. — Воспитывал вон Канаду, да так довоспитывался, что ребёнка никто не замечает. Явные проблемы с самоподачей. А ещё на меня наезжаешь. — Поверь, mon ami, твой бесценный опыт по взращению Соединённых Штатов Америки не способно переплюнуть ничто в этом мире. — А ну заткнись, лягушатник! — О, у нас тут очередная ссора? Опять? — Иван, убирая телефон, заинтересованно разглядывал происходящую сцену. Людвиг сидел на бревне, закрыв рукой лицо. Какой же бардак… — Давайте, завязывайте со своим погорелым театром двух актёров на выезде. Когда там завтрак?       Процесс питания прошёл, как обычно, с шумом, пиханием друг друга локтями, непрекращающимся пиликанием русского телефона и полнейшим отчаяньем на немецком лице. Кевин болтал без умолку, расписывая место, куда группе предстояло отправиться, как сущий рай земной, где обитают чуть ли не единороги и произрастают удивительные растения. Его коала, кажется, сонно поддакивала и с ненавистью косилась на Англию. Тот, впрочем, отвечал тем же: отношения со зверюшкой не задались у него с самого начала. Даже в этот раз в аэропорту, пока Австралия приветственно обнимался, угрожая поломать рёбра, бешеное животное умудрилось расцарапать Артуру щёку, и теперь он походил не на истинного британского джентльмена, а скорее на кое-как протрезвевшего пирата. Случался, конечно, и такой эпизод в его истории, но, как говорит Брагинский, это было давно и неправда. Когда все наконец доели, решение немедленно выдвигаться в путь приняли быстро и единогласно — слишком уж даже самых прожжённых скептиков зацепили австралийские рассказы. — А вообще далеко нам идти? — Спросил Иван, фотографируя странный цветок, чтобы потом показать сестре. Наташе, хоть она и не захотела ехать с остальными, наверняка будет интересно. — Да не, тут где-то час, — Кевин махнул рукой. Франция страдальчески выдохнул: ему, в отличие от жизнерадостного Австралии, вовсе не улыбалось тащиться под жарким солнцем так долго. Высокие эвкалипты толком не давали тени, голову пекло так, что приходилось смачивать волосы водой. Надо было шляпу брать… — Да ладно вам, ребят, бодрее, бодрее! Щас дойдём, там так круто будет, не пожалеете! — Не «щас», а «сейчас». Не позорь язык. — Продолжал нудить Англия. Франциск закатил глаза. — Mon ami, отстань от человека. И вообще, раньше надо было думать вместо того, чтобы по всему миру интриги крутить. Тогда бы, глядишь, и колонии были воспитанные. — Самый умный, да?! — Опять собачатся… — Простонал Германия, понимая, что в случае драки разнимать заклятых друзей придётся снова ему. И это в тот момент, когда на шее висит собственная ноющая без конца родня! Родериху не нравилось всё: жара, насекомые — брызгаться спреем он отказался, заявив, что тот слишком вонючий — Россия, от которого, по заверениям австрийца несло спиртом за милю, хотя это было вовсе не так, безмерно счастливый Австралия, никак не желающие прекратить ссору Франция с Англией, да и, кажется, даже сам Людвиг чем-то умудрился не угодить. Чем — вселенская загадка. В добавок ко всему Австрия постоянно уставал, из-за чего приходилось чуть ли не вести его под руку. — Слушай, ты зачем с нами поехал? — Не выдержал Германия после очередной жалобы. Родерих посмотрел на него, как на полнейшего идиота. — Людвиг, я творческий человек. А творческий человек не может жить без новых впечатлений, неужели это непонятно? — Понятно, понятно. — Поспешно ответил Людвиг, поднимая руки. Разругаться с обидчивым родственником и потом полгода бегать с извинениями не очень-то хотелось. Иван, глядя на всю эту картину, сочувствующе похлопал его по плечу.       Лес был редкий, светлый, с зарослями широколистных папоротников под невысокими деревьями. Кое-где встречался плотный колючий кустарник, из которого то и дело брызгами вылетали разноцветные попугаи. Под ногами бегали быстрые коричневые ящерицы с переливающимися на солнце чешуйками, на ветках деревьев тут и там висели сонные коалы. Кевин с гордым видом проводника топал впереди, пока остальные тащились с поистине улиточной скоростью, останавливались через каждый шаг и фотографировали окружающую природу, не замечая, как лучи солнца выжигают головы и плечи. Даже Германия не выпускал фотоаппарат из рук — Италия ведь будет ныть до конца света, если не прислать ему красивые кадры. А Иван тем временем заметил впереди медленно приближающийся просвет между стволов. — Почти пришли! — Крикнул Кевин. По колонне прокатился вздох облегчения: посидеть в прохладе у воды хотелось всем. — Там чисто, можно купаться! — О-о, — Россия обрадованно хлопнул в ладоши. — Это хорошо. Я уже запарился на солнцепёке. А рыба там есть? — И рыба есть, и лягушки есть, и чего только там нет! — Австралия уже чуть не подпрыгивал на месте от нетерпения. Кажется, сорваться и побежать вперёд, забыв про всех остальных, ему не давали только смутные клочки приличий Англии на радость. — Давайте, пошли быстрее, что вы ползёте, как черепахи! — Ты как со старшими разговариваешь?! — Артур снова с крейсерской скоростью вошёл в воспитательный режим. Кевин только отмахнулся и, не выдержав, помчался по тропе, поднимая столбы пыли из-под ног. Остальные потянулись за ним. У водопада ощущался приятный холод, на лица и руки летели мелкие белые брызги, а в глазах пестрело от попугаев. Если в лесу они лишь иногда взлетали над кустами, то здесь целые стаи зелёных, жёлтых и белых птиц сидели на земле, опуская клювы в прозрачную воду. То и дело некоторые из них перелетали с места на место, совершенно не боясь людей и почти задевая их яркими крыльями, такими заметными на фоне изумрудной листвы и серого камня, поросшего корнями и тёмным мхом. Вода, стекая сверху, образовывала небольшое озеро с неровным дном, над которым лениво перемещались большие серебристые рыбы. Германия огляделся: Австралия куда-то лез по скале, явно не страшась перспективы навернуться спиной о твёрдые булыжники, Иван, за секунду раздевшись, бодро грёб на середину водоёма, Англия и Франция фотографировали попугаев. Австрия с сосредоточенным лицом набрасывал что-то в блокноте, расчерченном под нотную тетрадь. Полная идиллия. — Идите сюда! — Крикнул Россия из озера. — Вода — зашибись! Чего вы там без толку жаритесь? — Так странно, — Сказал Англия скорее самому себе, чем стоящему рядом Франциску. — Меня всегда восхищали попугаи. Удивительные птицы, даже сейчас, хотя я столько раз видел их вблизи. И всё равно, как будто впервые. — А в этом, мой друг, и есть смысл бытия, — Ответил Франция, наблюдая, как зелёное существо едва не садится прямо к нему на ботинок. — Мир всегда найдёт, чем впечатлить даже бессмертных. Поэтому я и ценю жизнь: никогда не знаешь, чем удивит судьба, так что глупо сдаваться, что бы ни случилось. — Сбавь пафос, тебе не идёт, — Скривился Артур. Не проявить природную вредность он просто не мог, хотя и был отчасти согласен с Франциском. — И вообще, я считаю, что в этом мире в принципе мало хорошего помимо твоей рожи. — О-о, как мило!       Брагинский плескался не по-австралийски холодной водой, раздражая Родериха, кое-как прикрывшегося своей тетрадкой. Австралия зловредно хихикал над происходящим, сидя на дереве. Англия и Франция вот-вот грозили опять перессориться. Людвиг вздохнул.       Мир, конечно, чудесное место, способное любому подкинуть нечто новое. Но кое-что всегда остаётся неизменным. И, видимо, останется, пока он будет стоять.