Когда недостаточно света

То, что ему теперь приходилось постоянно скрываться, это еще полбеды. А вот где именно это приходилось делать… Вернее, даже не где именно, а как, и в каких условиях он при этом оказался. Кто бы мог подумать, что однажды Водяной Самодур, один из самых влиятельных небожителей, если не самый, будет вынужден спать на копне прелой соломы, пахнущей промозглой сыростью и надвигающимися снегопадами, и довольствоваться едой, на которую раньше не то чтобы не взглянул — не стал бы есть, даже пообещай ему за это любое количество золотых слитков, какое он только пожелает. Ши Уду с отвращением откусил от рисовой лепешки и с трудом подавил желание немедленно выплюнуть эту гадость. Скривился, повертел в руках сероватый кусок, пахнущий вовсе не рисом и свежей выпечкой, а чем-то затхлым и совсем не похожим на еду. А потом, почувствовав, что желудок снова отзывается голодными спазмами все же заставил себя проглотить неприглядный кусок. Выбора-то и не оставалось — или есть, что получилось найти, или выдать себя приспешникам Цзюнь У, если сосредоточиться на вкусной еде и удобстве слишком сильно, так, как в его ситуации нельзя было сосредотачиваться ни в коем случае. Несмотря на все случившееся, его тело по-прежнему оставалось телом божества, и духовные силы он не утратил полностью, и он не нуждался бы ни в отдыхе, ни в еде, если бы не необходимость скрывать свою божественную ауру. Скрывать тщательно, тратя на это духовные силы, которых — пока что — оставалось достаточно, которых — пока что — хватало на то, на что должно было хватать. И он не собирался тратить их бездумно, на то, на что можно не тратить. Проще было есть отвратительную на вкус рисовую лепешку и спать в покрытом толстым слоем пыли и грязи углу, чем позволить себе расслабиться хоть на мгновение и тем самым невольно выдать себя, когда сил на сокрытие ауры не останется. «Ну что, Пэй-сюн, посмотрим, настолько ли надежен твой храм, как укрытие, насколько всегда был надежен ты сам». Неуместная, глупая мысль — в этом заброшенном храме генерала Мин Гуана даже статуи-то не осталось, настолько давно и основательно он был заброшен. Ни статуи, ни единого изображения, лишь полустершаяся, выцветшая надпись подсказывала Ши Уду, в чьем храме он находится. Поселок на севере, столь крохотный, что никому из жителей даже не пришло в голову попробовать восстановить этот храм, когда он пришел в упадок, но для Ши Уду лучше места было не придумать. Ему нужно было время. Нужно. Как-то продержаться до того, как… До того, как настанет подходящий момент. *** Когда Цзюнь У — или теперь вернее было бы говорить Безликий Бай? — предложил им всем, всем небожителям, собравшимся в его Дворце, выбирать, Ши Уду ни на мгновение не усомнился в том, какое решение примет Цинсюань. Лишь досадливо поморщился, услышав его неподдельное возмущение и, само собой, отказ присоединиться к тому, кем оказался Цзюнь У на самом деле. Остальные недоумевали, перешептывались, хмурились, как будто сомневались в том, что происходящее вообще возможно и им не снится какой-то весьма неудачный, хотя и любопытный своей необычностью сон. Медлили. Раздумывали. Кто угодно, но не Цинсюань. «Вот не успел ему сказать промолчать». Ши Уду недовольно нахмурился, глядя на то, как сомневаются другие, почти физически ощущая чужое недоумение, до невозможности неуместное теперь, когда решать нужно было как можно скорее. Потянулся за веером, но столь привычное, столь давно ставшее его неотъемлемой частью движение в этот раз получилось чуть более медленным, чуть более неуклюжим, чем стоило бы. То ли неожиданность момента повлияла, то ли то, как удивленно ахнул Цинсюань, прижатый к стене силой Цзюнь У. И это промедление могло обойтись Ши Уду очень дорого — внимательность и скорость реакции Цзюнь У, как Бога войны, и так не вызывала сомнений, но когда в Ши Уду полетел тонкий меч, серебристое лезвие которого на мгновение поймало отсветы яркого предвечернего солнца, он получил сомнительное удовольствие убедиться в этом лично. Как-то отстраненно, краем сознания подумал, что не успеет отбить хищное лезвие, нацеленное прямо в него, не успеет ни раскрыть веер, ни призвать воду, ни сложить нужные печати. Сколько ни тренируйся, но до Богов войны не дотянуться ему, тому, кто повелевает морями, но не оружием. …Могло обойтись, но не обошлось. Перед ним мгновенно сверкнуло другое лезвие, знакомое и незнакомое одновременно. Он столько раз наблюдал за тренировками Пэй Мина — просто потому что тому временами наскучивало плескаться в горячих источниках и он, смеясь и развлекаясь, ничуть не серьезно показывал свое владение мечом им с Лин Вэнь. Или, если они выбирались к нему во владения не на один вечер, а на несколько дней, что случалось хоть и редко, но выходило каждый раз запоминающимся и ценным этой своей редкостью, и Пэй Мину не терпелось размяться с мечом. Причем он то и дело пытался в полушутку привлечь к этому и Ши Уду, ведь он тоже, как было известно Пэй Мину, владел мечом, хотя и не так совершенно, как сам Пэй Мин. Ши Уду вяло отмахивался и отговаривался первыми попавшимися словами, но однажды все же согласился. Всего однажды, но этого ему хватило, чтобы запомнить, как блестит каплями воды клинок, выбивший его собственное оружие из рук настолько быстро, что Ши Уду даже не успел толком устать, что до начала их несерьезного поединка казалось ему более вероятным исходом, нежели то, что он не продержится и пары минут. Воду он использовал неосознанно, пробуя защититься, но капли лишь насмешливо стекли по лезвию на землю, не причинив никакого вреда. И этот меч он узнал бы среди множества других — не по лезвию и металлу, поскольку Пэй Мин менял мечи, не имея постоянного, а по движению, по тому, как стремительно отлетел в сторону меч Цзюнь У, со звоном прочертив едва заметную полосу на полу. — Шуи-шисюн, уходи, — всего одно слово. Пэй Мин обернулся к нему, чтобы произнести это, всего на мгновение, такое короткое, что Ши Уду едва успел разглядеть сосредоточенное выражение в темных глазах и то, каким непривычно собранным выглядит Пэй Мин, когда речь идет не о развлечениях, а о сражениях. Ши Уду и сам понимал, что оставаться нет никакого смысла, так он не поможет ни Цинсюаню, ни вообще кому бы то ни было, появись у него такое намерение. И все же он медлил, слишком поглощенный мучительным выбором и тем, что придется оставить Цинсюаня одного впервые за много-много лет. Он колебался какие-то мгновения, но эти мгновения показались ему вечностью. А потом звенья веера все же раскрылись с тихим шорохом и, покрытые духовной силой, оставили глубокий алый след на его запястье. Сжатие тысячи ли было ему без надобности, он не любил ни спускаться в мир людей, ни пользоваться тем, что изобрел этот бесполезный середняк, Повелитель Земли. Но, несмотря на все эти отговорки и нежелание хоть как-то прикасаться к тому, что было создано Повелителем Земли, Ши Уду все же — нехотя, не распространяясь об этом — изучил и запомнил каждую линию, каждую черточку и изгиб заклинания Сжатия тысячи ли. И запомнил его ничуть не хуже, чем все те печати, которые привык использовать, чем все те движения веера, которые призывали воду и поднимали волны. Для него это не было необходимостью, но желание не оставлять для себя темных пятен ни в чем подсказывало освоить и эту технику, кем бы она ни была придумана. И вот теперь — пригодилась. Пригодилась через столько лет, когда Ши Уду уже начало казаться, что это зря потраченное время, пустая прихоть, которой он когда-то последовал. Капли крови легли на пол неровными потеками, но он знал, что нужно делать, знал, что поле, нарисованное кровью, намного мощнее. Хотя выбора у него и не оставалось, вряд ли присутствующие церемонно предоставили бы ему чернила или краски, которыми можно не торопясь и столь же церемонно начертить нужное поле, тщательно выведя каждую черту. Линии получались резче, чем обычно, алые липкие капли не слушались, так и норовили слиться неправильными штрихами, растечься и вывести не то, не так, не в указанном направлении. Ши Уду не вслушивался в происходящее, просто ощущал присутствие Пэй Мина недалеко, совсем рядом, слышал звон его меча, то тихий, едва уловимый, то громкий и яростный, как и сам поединок. Но, прежде чем обдать получившееся поле духовной силой, заставив его выполнить свое предназначение, Ши Уду все же обернулся. И то, что он увидел, заставило его снова на мгновение засомневаться, снова почувствовать зыбкую неправильность такого решения. Что-то смутное, почти необъяснимое нахлынуло, подобно водам зимнего моря, холодного и темного. Словно он собирался совершить нечто такое, о чем впоследствии пожалел бы не единожды. И все же Ши Уду заставил себя шагнуть к получившемуся из алых росчерков полю, а потом его накрыло собственной духовной силой, вложенной в перемещение, и ощущением стремительного падения в никуда. Незнакомым и оттого особенно странным. *** Вода здесь на вкус ощущалась не лучше полузасохшей рисовой лепешки, но Ши Уду все же сделал еще несколько глотков, прежде чем с нескрываемым отвращением отставить ветхую плошку, заменившую ему роскошные чаши его Дворца. Все те, кто его знали — хотя вернее будет сказать, не знали — наверняка решили бы, что именно это — отсутствие привычной роскоши и богатства тяготит его больше всего, именно это заставляет хмуриться и кривиться каждый раз, когда он устраивается отдохнуть на прелой соломе или подносит к губам еду и воду. Но нет, все это было несущественно, эти мелочи, хотя и неприятные, но вполне терпимые, не шли ни в какое сравнение с тем, какая неизвестность и необходимость ждать, не имея возможности ничего изменить, его сопровождали неотступно. Он не знал, что с Цинсюанем. Вернее, он рассчитывал на то, что для Цзюнь У выгоднее просто держать его в плену, как способ связать Ши Уду руки и не позволить действовать, но наверняка этого знать не мог. Он столько раз касался светлого золота Замка долголетия, столько раз прислушивался в тщетной надежде уловить хоть отголосок состояния Цинсюаня, хоть что-то, подсказывающее, где он и что с ним. Но Замок долголетия безмолвствовал, охваченный той же тишиной, что и давно заброшенный храм, теперь ставший укрытием для Ши Уду. Он не знал, что с Пэй Мином. Рана, нанесенная ему мечом Цзюнь У за мгновение до того, как Ши Уду набросал завершающие символы Сжатия тысячи ли, выглядела ужасной, кровь заливала его одежды алым потоком, стекала на пол, вычерчивая искривленные, неровные линии. Но свой меч он все же смог удержать в руках и снова поднял его, готовясь продолжать сражаться ровно столько, сколько потребуется. Да, он был генералом, прошедшим множество сражений и выбирался и не из таких сложностей, столько раз он со смехом рассказывал Ши Уду о той или иной битве — как о чем-то простом и не требующем ни навыков, ни силы, как о чем-то само собой разумеющемся. Но вся эта кровь и то, как дрогнул на какое-то немыслимо короткое, едва уловимое мгновение меч в его руках, все это оставляло мало надежды на то, что Ши Уду, как и всегда, сможет еще когда-то рассчитывать на Пэй Мина. Он не знал, что с Лин Вэнь. Но воспоминание о том, как, не задумываясь и не колеблясьона сделала свой выбор в пользу Цзюнь У, каждый раз заставляло его усмехаться. Ши Уду никогда не питал иллюзий относительно людей, его окружавших: опасное заблуждение — думать о ком-то лучше, чем он того стоит, не замечать недостатки, поддаваться искушению привязаться по-настоящему к тому, кто умеет лишь пользоваться этим в своих целях. Ши Уду слишком хорошо знал цену фальшивым комплиментам и показной добродетели, чтобы позволить себе не разбираться в тех, с кем он имеет дело. Так что нет, он не был удивлен. Но и радости это знание не добавляло. Но он знал, знал наверняка, что с Хэ Сюанем. Хотя вот это он как раз предпочел бы не знать. По многим причинам. Но случившееся несколько месяцев назад вновь и вновь напоминало о себе этим странным, ни на что не похожим ощущением, этой связью — нежеланной и ненужной, — которую Ши Уду не смог бы теперь разорвать при всем желании. — Вот только еще с этим демоном не хватало столкнуться, — едва слышно, для самого себя обозначил Ши Уду. И подтянул ближе побольше соломы, решив немного отдохнуть, а если получится, то и поспать.