Some Mistakes

      Утро встречает Кибу солнцем, свежим августовским воздухом сквозь прикрытые шторы и мирно дремлющим Канкуро в своем излюбленном коконе из лёгкого одеяла. Все теряется в расфокусе, стоит паре глаз застыть на прикрытых веках умиротворенного лица, чуть сжатых губах и трогательно растрёпанных волосах. На щеке от подушки след – видимо, не так давно сменил положение и перевернулся к нему лицом. Ему же лучше – губы Кибы изгибает нежная улыбка, а тело сковывает нега, охватившая его не проснувшийся организм целиком и полностью.       В голове играют образы прошедшей ночи один ярче другого, и Инузука бы абсолютно спокойно списал все на разбушевавшееся сознание из-за своих примитивнейших потребностей, но полностью голое тело, абсолютно точно ощущающее всем собой мягкость постели, не даёт обмануться. Слишком сильный всплеск эмоций, немало сказанного вслух и нескончаемая кинолента страстных обрывков кричат, что да, это было, не привиделось, не показалось и не приснилось. А именно, что было, пришло в один момент и... Разъебало Кибу в щепки. Снесло ему крышу одним сильным дуновением, словно тончайшую картонку.       "Называйте теперь ураганы женскими именами, — думает Киба со смешком, — глупцы и твердолобы". Вот она, настоящая буря, посапывает и дышит размеренно, ненароком обнажает плечо и вытягивает шею, все ещё пребывая во сне. Киба хочет придушить себя, чтобы потерять сознание и не наброситься. Чтобы, как честный, учтивый и добросовестный партнёр, дать своему парню выспаться в свой выходной, а не это вот всё. Глаз падает на часы и чуть дёргается, потому что даже, черт возьми, нет и девяти утра. Нет бы просто прижаться и подремать на пару хотя бы до полудня...        Но Кибе сложно, в самом деле сложно, отказаться от такой редкой возможности, ведь чаще Канкуро встает рано, а Киба с лёгким уколом в сердце застаёт пустоту постели, хоть его и предупреждают об этом.       Сначала он, еле касаясь, проводит пальцами по волосам, стараясь придать им вид более послушных. Прикосновения должны отдавать лёгкой щекоткой, Киба знает, что от такого пустяка Собаку-но не должен проснуться, но бдительность не теряет. Он проводит подушечкой большого пальца по ровным бровям, скользит ими ниже и оглаживает скулу, заправляя короткие прядки за уши. Затевает опасное, когда то же проделывает сухими после сна губами, потянувшись со всей осторожностью, на которую только способен. Касания совсем трепетные, он даже не целует, просто держится близко-близко примыкая ими, вбирает в себя тепло спящего, позволяет себе любоваться им. Жмется губами где-то за ухом, даже дышать старается медленно, совсем бесшумно, когда шелестит ими вниз по шее и чересчур трепетно целует жилку, ощущая размеренно бьющийся пульс.       Хочется покусать, потому что он к этому привык, потому что Канкуро сам всегда на это подначивает и крышесносно мычит с придыханием после. Вот и Киба не отказывает себе в удовольствии: кончиком носа ведёт по ключице, вбирая запах кожи, а после слабо, насколько позволяет выдержка, смыкает зубы на плече.       Плечо под клыками опускается с более шумным выдохом и Киба слышит хриплый от пробуждения голос:       — И тебе доброе утро.       — Черт нет, не просыпайся, — конючит Киба, нехотя отрываясь, — спи.       Канкуро медленно разлепляет глаза и хмыкает себе, высвобождает руку из одеяла и вплетает пальцы в густую копну волос. Киба же вновь исследует губами шею, уже не размениваясь на осторожность.       — Все не привыкну что могу это делать, — шепчет он, пока Канкуро лениво моргает, жмурясь, когда особенно приятно.       — Все что хочешь.       — Я все ещё считаю, что ты бессовестный, знаешь? — Киба льнет к нему сильнее, утыкаясь носом между плечом и шеей, но звучит убедительно, все ещё хочет немного застыдить. Пытается, по крайней мере.       — Было от кого перенимать, — слышит повеселевший голос, на что Киба не выдерживает и зажимает ему щеки двумя руками.       — Ты, блять, вообще не понимаешь, да? — шипит он с полуулыбкой почти в самые губы, стараясь сохранить хотя бы толику серьезности. — Не понимаешь, что со мной творишь? У меня чуть сердце не остановилось только от осознания. Ты иногда хоть думай, — тычет он пальцем в чужой висок, — думай, думай, думай, что делаешь, или хотя бы предупреждай. Меня чуть паничка не взяла. Я ебал.       Он видит веселье в чужом взгляде, вместо подобия расскаяния. Киба сильнее зажимает щеки и оставляет притворно злой поцелуй на губах, толкает Канкуро на его же подушку и даёт леща своей. Тот лишь смеётся, зажатый между подушками, сотрясаясь всем телом. Младший несильно придавливает ее, матерясь сквозь свой смех и пропускает момент, когда подушку вырывают из его рук и пускают ему же в лицо. С лёгкой досадой осознает, что остался без подушки, оказавшейся в конце комнаты и что за ней, сверкая голым задом, он точно не поплетется.       — Конечно не понимаю, всем предлагаю себя по доброте душевной, — Канкуро задорно щурит глаза и опирается на заведенные за голову руки. Киба бурчит "придурок", а сам не может увести глаз от голой кожи тут и там. Одеяло еле доходит до тазобедренных костей, а у Инузуки теплеет лицо. — Заходи как-нибудь, может и в следующий раз перепадёт.       Киба недолго пихается, больше для себя, чем в отместку, старается спрятать теплеющий румянец и чуть не лишается одеяла в шуточной драке.       — Как себя чувствуешь? — участливо спрашивает он минутами позже. Лежит на животе, голова на согнутых руках, заменяющих лежавшую ныне подушку, а глаза блестящие, совсем влюбленные.       — Нормально, — легко отвечает Канкуро, дёргая уголком губ, — ты оказался не настолько малым, как я предполагал, но жить буду.       Киба уязвленно стонет, падая лицом в согнутые в локте руки, а Канкуро снова вплетает пальцы в отросшие волосы, тихо посмеиваясь, умиляясь с его реакции.       — Мне понравилось, — доверительно шепчет он, поглаживая плечо, Киба им лишь дёргает, не поднимая горячего лица, мол "ты специально это говоришь".       — Честно, клянусь тебе, — гладит он по волосам. Киба на это отрывисто выдыхает, решаясь на ещё не сформулированный адекватно вопрос.       — Ты же меня...— почти на грани слышимости, — ты же меня тоже...       Кибе кажется, что он сейчас вспыхнет спичкой. Но Канкуро вмиг смекает, что до него хотят донести, так по-детски прячась. Киба слышит теплый хмык и чувствует, как его пряди зачесывают назад аккуратными движениями разведенных пальцев.       — Когда будешь готов, — говорит он.       — Или скорее ты, — бубнит Киба, уже осознав, что у Канкуро больше опасений, чем у него, по ряду причин. Тому подтверждение вся предыдущая ночь.       — Или так, — слышит он в голосе улыбку.       Киба уламывает его на "или так" к концу той же недели. Никаких вспышек сверхновой он в первый раз не ждет, что к лучшему, ведь этого и не случается. Случается кое-что похуже – Киба, похоже, потерял доверие Канкуро на неопределенный период. А всё из-за того, что он упорно молчал, когда было неприятно и, что хуже, промолчал, когда стало действительно больно. И тот заметил.       Киба помнит огороченный взгляд и все реплики настигшей их ссоры после того, как вновь натянули на себя пижамы, толком и не закончив, потому что, да, Киба проебался, виноват, ничего тут не скажешь. А он всего лишь хотел, чтобы Канкуро было хорошо, ровно как и ему в тот раз. Но сильно жалеет, когда спешит сказать это вслух, ведь только сильнее отхватывает словесно.       И всё. И ничего. Слова не подбираются, он плетется понурой фигурой обратно в постель, когда Канкуро его об этом просит уставшим, почти разочарованным тоном. И смотрит в чужую изогнутую спину с виноватой досадой и царапающей душу недосказанностью.        Они ещё не засыпали не помирившись после перепалок, и Киба упорно не хочет начинать. В робкой попытке к примирению он сдвигается ближе тычется носом в спину и жмется губами к хлопку футболки, не целуя. Старается дышать ровно, как и Канкуро напротив – хотя Киба уже достаточно хорошо различает даже когда у него дыхание недовольное – а потом на пробу касается талии, ведёт вверх по ребрам и жмется со спины, чтобы оставить ладонь там, где у того бьётся сердце. Шумный обречённый выдох следом Киба трактует как "придурок" и не может сдержать губы от слабой улыбки.       — Киба, не делай так больше, — нарушает тишину Канкуро мрачно серьезный, а второй снова хочет заскулить от досады, но лишь жмется теснее и целует в щеку, мыча в знак согласия. Канкуро мягко перехватывает его руку у сердца, и Киба это считает хорошим знаком.       Но не настолько хорошим, видимо, потому что осадок остаётся, и Инузука это чувствует с каждым последующим поцелуем, который днями позже тактично обрывает Канкуро, не давая им зайти дальше.       Обида вновь и вновь проглатывается, пока застрявший в горле ком не перекрывает кислород. Да, Киба понимает, что проебался, что скорее всего пробудил его прошлые триггеры. Но он бы ни в каком из возможных сценариев не стал избегать его неделю из-за неудавшегося секса, как это делала Ясу. И нет, Киба не будет сравнивать, люди все разные, физиология у женщин другая совсем, чувствительность к боли у каждого различна, хотя он и не жаловался особо на это никогда... Так что да. Киба просто хочет, чтобы все было, как было, а не так, как сейчас.       — Больше ты до меня не дотронешься? — спрашивает Киба полусерьезно в какой-то из таких моментов. Старается разрядить ситуацию, ведь, помнится, именно это выдала Белла, после первой ночи с Эдвардом, которая оставила на ней синяки. Канкуро аналогию не оценивает и вторая часть фразы, которая "как человек, я не представляю, что может быть лучше" сама же отбрасывается за ненужностью. Стыд снова накрывает с головой, хотя с чего бы, все нормально же.       Должно было быть.       — Эй, ну серьезно. Я же извинился, — Киба выглядит раздосадованным и потерянным этим непониманием.       — Извинился, — соглашается Канкуро.       — Мало этого?       — Не вижу осознания, Киба, — серьезность неизменно отображается на его лице, а Инузука честно выдерживает строгий взгляд темных глаз.       Осознания, ебаный рот. Осознания.       — И как ты, блять, собираешься его увидеть? — раздражается младший, упрямо не отводя взгляда. Следует шумный, усталый выдох, и Киба легко угадывает в нем смену настроения.       — Ты обещал мне, — с мягкой искренностью, но не лишенный настойчивости напоминает Собаку-но.        — Обещал, помнишь? Говорить все прямо, — Киба на это отводит глаза и понуро кивает. — Я бы очень не хотел терять к тебе доверие, но как его сохранить, зная, что ты будешь вот так отмалчиваться? А если бы я тебе сделал действительно больно? А если бы навредил? Мне казалось, что мы поняли друг друга. Последнее, чего бы я хотел, чтобы это повторилось снова.       Как с ней, думает Киба досадливо, как с Ясу. Да-да-да.       — В этом и проблема! Снова. Ты будто, — Киба вздыхает и продолжает, понизив голос и поумерив пыл, — ты будто копишь все свои проебы и считаешь, что каждый следующий будет последним. Но это же не так. Ты словно не даёшь нам права на ошибку, но как без этого? Я не фарфоровый и ты тоже. Все нормально. Я понятливый. Хорошо?       — Понятливый? Киба, мне не нужно твое принятие, когда тебе больно. Когда я тебе делаю больно! Мне не нужно удовольствие ценой твоего, я думал, что это очевидно.       — Да я...— Киба вновь тушуется, — Да, окей, хорошо, тут ты прав, я не буду так больше. Но не отдаляйся из-за этого, ладно, — он извиняется всем собой: просящими глазами, робким изгибом губ, языком тела, когда садится на кровать и мягко берет ладонь Канкуро в свою, прося сесть рядом.       — Ты не обязан быть во всем идеальным сейчас, только потому что считаешь, что все испортил когда-то, — говорит, он, не отпуская сухой теплой ладони, когда Канкуро всё-таки садится к нему. — Ты ни в чем передо мной не виноват и я уверен абсолютно, что и перед собой тоже. Ни перед ней, ни перед кем. Не нужно нести этот груз, он к нам не имеет никакого отношения. Да, мы еще чистый лист, но как ты собираешься рисовать, если боишься выйти за контур, — Канкуро, до этого чутко слушавший, дрогнул в плечах от незлого смешка. — Отстань, я не силен в метафорах, ты понял меня.        — Дай себе больше вольности, расслабься, — не останавливается Киба, — Меня ты не разочаруешь, это я главный косячник средни нас, так что будь добр не лишать меня этого звания. Спасибо.       Канкуро наблюдает за ним немигающим взглядом, а Киба, уже на опыте, интерпретирует его как благодарный. Инузука думает, что он более чем прав, когда оказывается прижатым в теплых объятиях в достаточно сильной хватке. Младший на радостях целует его в шею и жмется ближе.       — Все хорошо, — уверяет он. — Ты же меня принял. И я тебя тоже, причем, намного раньше. Если ты совсем не будешь ошибаться, я буду бояться этого вдвое больше и буду косячить сам. И вот зачем нам это надо?       Канкуро тепло хмыкает, целует его куда-то под ухом и ведёт ладонями по лопаткам. Киба ждёт вербального ответа хоть на что-то из сказанного, а потом не выдерживает и интересуется со слабой издевкой:       — Чего молчишь?       — Радуюсь, что все так сложилось, — отвечают ему искренне и просто.       — С чем?       — С тобой.       А Киба млеет. В душе тепло растекается тягучим медом.       — То-то же.       Ситуация вмиг меняется, когда Канкуро перехватывает его руки, роняет его на кровать, а кисти, крепко зажатые одной правой, заводит за голову, припечатывая к постели. Киба, расширив в удивлении глаза, приходит в себя через долю секунды, уже надеясь, что дело движется к "прикосновениям", о которых так и грезила Белла. Впрочем, Инузуке не впервой заблуждаться.       — Но я не беру свои слова назад. Не смей больше отмалчиваться якобы из-за меня, понял? Тебе что-то не нравится – ты говоришь мне. Сразу, — настаивает Канкуро, вновь вернувшись к режиму строгости, и Киба бы безбожно соврал, сказав, что его не ведёт с этого.       — Идёт, — соглашается он, с довольной, нарастающей, почти что дерзкой улыбкой.       Было бы чему не нравиться, думает Киба.       — Даже если ты думаешь, что тебе нравится всё, — словно перехватывает его мысли Канкуро.       — Я понял, — смеётся Киба.       — И ещё кое что, — говорит Канкуро, обращая на себя итак пристальное внимание. — Ты же понимаешь, что секс не всегда должен быть с проникновением?       А вот теперь Киба чувствует себя загнанным в угол.       — Блин, вот давай не надо, — почти что жалобно просит младший.       — Нет, послушай всё-таки. Злоупотреблять этим не особо хорошо. И большая часть порнухи – лютая туфта, представь себе, а также...       — Я не настолько не просвещен, блять, спасибо!       — Серьезно, будешь отмалчиваться, я тебе проведу лекции с мельчайшими подробностями, о которых ты знать точно не захочешь, — грозится Канкуро.       — Ладно, я верю. Всё, — пытается пресечь все попытки Киба.       — Хорошо, — и у него получается как-то уж слишком легко.        — И последнее, — Канкуро сканирует его нечитаемым взглядом. — В тот раз вышло... В общем, не вышло. И я бы хотел отбить послевкусие от произошедшего чем-нибудь другим. Как на это смотришь?       Киба теряется и молчит. А как он смотрит на что? Глаза его вопрошающе бегают по чужому лицу в поисках подсказок, но в ответ глядят с какой-то снисходительной нежностью, расценивая ступор за немое согласие, видимо, потому что Киба так и не находит слов – те где-то в горле застряли.       Смысл сказанного начинает допирать до изведенной мыслями головы Кибы по мере влажных поцелуев, спускающихся все ниже и ниже по оголенному торсу. Инузука, пялясь во все глаза, благополучно упускает момент, когда приподнимают футболку и мягко проводят пальцами по плоскому животу. А теперь ещё и не дышит, застыв с открытым ртом, когда с нажимом ведут рукой по бедру, сжимая задницу.       — Эм, я...ой       Щеки печет, глаза мечутся от темной макушки до невозможных пальцев, блуждающих себе, собственически исследующих, вызывающих рябь мурашек по коже. Пытка приятным продолжается ровно до тех пор, пока Канкуро не дожидается закономерной реакции тела. Ждать, к слову, долго не приходится, и Киба уже дышит отрывисто, с шипением сквозь зубы, чуть ёрзая в попытке урвать хоть какое-нибудь трение. Старается не распускать руки, держать их при себе, чтобы не спугнуть момент, уже потерявший всякий контроль с его стороны. Правда, с терпением у него всегда была беда.       Кусачий поцелуй в живот становится неожиданностью, но не сказать, что бы полной. Научил на свою голову, думает Киба и вытягивается пружиной, хватается за простынь побелевшими пальцами и дышит, дышит сквозь вздувающиеся ноздри, ощущая как вся кровь схлынула вниз. Как же тесно, блядство.       Тело бросает в дрожь, когда горячий шершавый язык следует до края джинс. Киба сдавленно охает и сжимает зубы, ощущая, как горячий выдох опаляет влажные следы на его коже. Хочется взвыть от переполняющих чувств, что Канкуро и видит своим зорким глазом, когда мгновение поднимает их кверху, практически говоря: "Скажи "нет" и я прекращу". А Киба, кажется, напрочь забыл про существование этого слова.       На откровенный голод в глазах Инузуки Канкуро реагирует фирменной ухмылкой, с которой и цепляет язычок молнии зубами, медленно стягиваая вниз, расправившись проворными руками и с пуговицей. Ебаный пиздец.       Кибе кажется, что он сейчас взорвется, а Канкуро, чувствуя его напряжение ведёт вверх-вниз по бёдрам в "утешительном" жесте. Младший старается дышать глубже, но чуть не давится вдохом, когда губами припадают к возбуждению сквозь натянутую ткань белья.              — Бля-я-ять, — отчаянно вырывается у него.       — Продолжаю?       — Не издевайся.       — И не думал, — отвечает Канкуро, но глаза блестят нездоровым блеском, словно черти приплясывают, однако взгляд какими-то образом не теряет нежности. И Киба смотрит. Смотрит, как Канкуро стягивает с него все, не прерывая зрительного контакта.       Киба храбрится. Киба собирает свою микроскопическую волю в дрожащий кулак. Киба старается заставить сердце биться ровно, но когда получалось? Он хочет выдержать это достойно, но стонет высоко, как девица, когда голова опускается, вбирая его наполовину. Захват на бедрах почти что мертвый, словно Канкуро знал, что Киба дернется с непривычки. И не прогадал. Инузука вскидывает бедра, словно по нему током прошлись и шепчет "блять-блять-блять", но Канкуро не даёт двинуться, припечатывая к кровати. И это горячо. Всё абсолютно: от пальцев, сжимающих до хруста, до рта, в жаре которого он теряется.       Рука непринужденно скользит в волосы, но Киба не давит, нет, лишь мычит, заломив брови и судорожно хватая потяжелевший воздух. Держится лишь на том, что не смотрит вниз, но слух четко улавливает непристойные звуки, подливающие масло в разгорающийся огонь.       Канкуро берёт его. Берёт ртом, то мягко, то напористо. Окуная в ощущения с головой, теряя в умелых движениях рта, языка и рук. Дышит носом, сводит брови, честно старается, выкладываясь полностью, и Киба сдается, когда всё же опускает взгляд. Впитывает скулы, припухшие губы и практически хнычет от эмоционального изнурения от невозможности всей этой картины.       — Покусаешь мои пальцы? — просит Канкуро надсадно, ведёт ладонью по груди и останавливается у шеи. И где-то здесь Киба мог бы сказать, что умирает, ведь с таким пульсом долго не живут. Он ладонь перехватывает и целует, вмиг кусая фалангу, когда чувствует на себе этот рот. Из груди рвутся стоны, но он их сдерживает через раз, то посасывая пальцы, то ведя клыком по костяшкам и целуя ладонь.       Его штормит, взгляд мечется, приятные импульсы пронизывают всё тело, а Канкуро чуть ослабляет захват бедер, чтобы дать некий простор и его движениям. Киба мешкает, но двигается, вскидывает бедра в их общем темпе, и пальцы изо рта выпадают на резком глотательном движении старшего. Выражение лица Кибы почти мученическое, а ухмылку Канкуро он чувствует даже так.       — Обожаю тебя, — шепчет старший, вновь припадая к нему ртом, и темп движений набирает обороты ровно настолько, чтобы начать лишать его рассудка. Киба чуть ли не хнычет, цепляется пальцами в голову будто бы в попытке остановить, и Канкуро верно смекает, что тот почти на грани.        Глаз младшего цепляет чужие бедра, которые из раза в раз жмутся к кровати механически отточенными движениями. И когда он ощущает вибрации стона, исходящие из чужого горла, всего становится слишком.       Ещё через пару дней, когда Киба оказывается снизу во второй раз, он начинает понимать, в чем соль всего этого, ловя отголоски наслаждения, о котором пророчил весь интернет. Раз в третий Канкуро уже вынужден зажимать ему рот, еле сдерживаясь сам.

***

      Момент, когда Канкуро застаёт Хану на балконе поздним вечером, направляясь вновь к Кибе, заставляет его замедлить шаг. А потом сдать чуть назад, чтобы неспешно пройти и встать рядом.       Хана краем уха улавливает движение, но чуть дёргает опущенными плечами лишь когда ощущает на них теплый жакет, явно с его же плеча. Канкуро складывает на перила согнутые в локтях руки и выдает робкую полуулыбку, поджав губы.       — Привет, — кротко улыбается она в благодарность, не сумев сразу замаскировать грусть под что-то менее унылое.       — Сегодня прохладно. Чего ты тут?       — Наушники сели на пике хандры. Стою, жду зарядки, дышу воздухом.       Канкуро кивает, опустив глаза. Он мало знал, а что знал и то от Кибы, о том, что Хану тревожит вот уже несколько дней к ряду. Но ненавязчиво пытался сгладить ситуацию хоть чем-нибудь, несмотря на то, что и Киба, и Темари с этой ролью справлялись лучше.       — Сбегать за кофе?       Потому что он понимает.       — Чай?       И чувствует особую необходимость сделать хоть что-то в благодарность за помощь, которую когда-то получил сам.       — Нет, спасибо. Ничего не хочу, — мягко отказывается Хана. — Направляешься к нему?       Канкуро кивает, не видя смысла в отрицании очевидного.       — Сколько вы уже засыпаете так? Не могу поверить, что мама до сих пор не застала вас.       — Не уверен, в этом, — усмехается он, потирая пальцы.       — Поверь, я бы знала, — оповещает она, приподняв для убедительности брови. Голос сквозит лёгким озорством, но это не мешает нарастающей тишине после давить на плечи. — Ты же понимаешь, что ты делаешь?       Канкуро вмиг трезвеет от смены настроения. Не то, что бы он не ждал подобного, напротив, даже хотел, чтобы этот разговор состоялся, чувствуя висящую в воздухе недосказанность время от времени. Правда, не думал, что будут сразу вот так с плеча рубить.       — Сейчас или вообще? — спрашивает он, давая себе мизерную отсрочку для того, чтобы настроиться.       — С Кибой. Я давно думала спросить, но возможности не было. Понимаешь же? — напирает она на вопросе.        — Конечно понимаю, — отвечает Канкуро, стараясь не оскорбиться, — Я настолько не вызываю доверия?       — Не в том дело, я… — осекается Хана и вздыхает, сбавляя тон. — Надеюсь, что ты осознаешь, как влияешь на него. И что это все для него впервые. И что если что-то пойдет не так...       Канкуро внимает, хмуря брови, смотря также вдаль, но так и не дожидается конца фразы:       — Я даю отчет своим действиям, — отвечает он достаточно ровно. — Я бы не стал ничего делать просто так, я все понимаю и буду с ним, пока он это позволяет и хочет сам.       — Это не то, что можно обещать, — утверждает она недоверчиво, а после поджимает губы, явно фильтруя в моменте свою речь, чтобы не сказать лишнего.       — Я знаю, но...       — Я понимаю, что в жизни бывает всякое дерьмо, правда, — продолжает Хана чуть мягче. — Поэтому, если ты поймёшь, что это не то для тебя… что это чересчур и ты не готов, просто постарайся...       — Я не..       — Канкуро, пожалуйста! — почти молит Хана, ища его взгляд. — Ты не можешь этого знать. Сейчас ты можешь думать, что уверен, а через год начать сомневаться. Но я знаю нас, я знаю нашу семью и почему мать до сих пор была одна. И я вижу Кибу. Мы же преданные как собаки. Первое чувство сложно забыть, ты-то должен это понимать.       Канкуро понимает ее, понимает, почему она так говорит и что хочет этим донести, поэтому все же сдерживается от обиды. Он решает, что должен взять себя в руки и звучать решительнее, чем когда-либо. Он не должен дать каких-либо поводов для подобных разговоров в будущем. А он, честно, искренне планирует провести его с этими людьми.       — Я тоже его вижу, Хана, и поверь, я ничего не делаю ему из одолжения. Никогда не делал, — начинает он кротко и сдержанно, а когда видит, что Хана чуть более расслабленно выдыхает, начинает звучать почти что мягко, доверительно, как с боязливым зверьком. — Я сам этого хочу и в себе я уверен. Не думал, что смогу так скоро отойти от всего, что было со мной до, но это он, Киба один из тех, кто меня вытянул, сам даже не осознавая. И я тоже беспокоюсь. Потому что вы с Темари подсознательно видите угрозу во мне, но не понимаете, что я боюсь его отказа не меньше.       Хана слушает со всей серьёзностью, не отводя внимательных глаз, но на последнем предложении не может сдержать невпечатленного фырка. Ее лицо смягчается и смотрит она на него, как на Кибу иногда – с явно читающимся во взгляде "дурак ты".       — Он тебя обожает. О-бо-жа-ет. Насколько это возможно, — и звучит она правдиво, прекрасно осознавая, что для второго это не тайна. Просто чтобы Канкуро понимал, что это не тайна и для всех остальных тоже. — Он тебе в самом деле нравится, да?       Хана ждёт ответа с щемящей надеждой, ожидая услышать именно это, прямым текстом, без уклонений и запинок.       Канкуро словно с теплой ухмылкой выдыхает: "да, само собой", а Хана смотрит, верит, и необходимость в словах спадает сама собой.       — Он очень...— неопределенные движения руками пытаются передать то, каким бесконечно потрясающим хаосом может иной раз предстать Инузука Киба, и что такое в двух словах не описать       Хана, наконец, по-настоящему смеётся, обнажая острые, как заметил Канкуро, семейные резцы своей белозубой улыбки.       — Да, — соглашается она. — О даа, он такой. Он думает, что не особо похож на мать. Но они одинаково упертые. Просто немного по-разному это проявляют.       Канкуро привычно хмыкает, не скрывая полуулыбку.       — Я был бессилен с самого начала.       Хана с долей удивления вглядывается в Канкуро от несвойственного ему откровения, но молчит, давая возможность поделиться большим.       — Он...хороший, — продолжает он доверительно. — Замечательный. Безусловно привлекательный. Открытый, способный. Живой и настоящий. Иногда дурачок такой, конечно...       Хана заливается смехом, а Канкуро подхватывает, но его глаза все равно сияют умеренно спокойным огнем, обнажая нежность.       — Он на меня смотрит так...— Канкуро замолкает, не находя нужного слова, но Хана кивает, прекрасно понимая, как именно, тем самым лишая его необходимости объяснять. — Я каждый раз.. выпадаю с этого, слов лишаюсь. Думаю: "За что черт возьми?". У меня в жизни такого не было, я ведь поэтому это не сразу понял. И я не знаю, насколько этого в нем хватит.       — Успокоится потом немного, да, — отвечает Хана, — но это в нем вряд ли куда-нибудь денется, учитывая, что вы вместе и с каждым днём поводы множатся. Ты...— на секунду смолкает она, засомневавшись, — сможешь так же, как думаешь? Сможешь полюбить его?       И нет, она не имеет в виду, что Киба уже любит сам, она бы вряд ли стала утверждать такое за него. Но не спросить она не может. Даже если это и чересчур, даже если это и спугнет немного. А может она и намеренно так, проверяет.       Но Канкуро не теряется, она видит это по приподнятым уголкам рта.       — Я думаю, что это уже происходит и...— раздумывает, подбирая слова, — хотел бы, чтобы он был первым, кто это услышит.       Хана оценивает такой красивый уход от ответа беззлобным хмыком и пихается локтем.       — Ладно, справедливо, — соглашается она. — Но пообещай мне тогда другое.       Канкуро готовится пообещать практически что угодно.       — Если что-то пойдет не так. Неважно из-за чего или из-за кого, — Хана взглядом просит не перебивать ее. — Если вы поймёте, что уже ничего не сможете сделать с этим, что вы изменились, переросли друг друга и прочее, и прочее, чего я ни в коем случае вам не желаю... Пообещай, что сделаешь, блять, всё, чтобы это было наименее болезненно для него. И для тебя. Для вас обоих, в общем. Что угодно. Чтобы я не собирала его потом по частям... и Темари тебя тоже. Договорились?       Канкуро кивает. Как бы ему ни хотелось думать о плохом в самом начале пути, это хорошее обещание. Он так ей и говорит, а потом обещает. Такой серьезной клятвы на мизинчиках не видел ещё свет, но Собаку-но и не против. Похоже, он рожден, чтобы потакать мелким хотелкам семьи Инузука.       Хана усмехается чему-то своему после, а второй не возьмёт в толк, что же на этот раз вызвало у нее веселье.       — Хорош, — единственное, что выдает она, ловя недоуменный взгляд.       — Ты, — поясняет Хана. — Хорош и сам знаешь. Я лично вообще не удивлена, что Киба без ума. Вот ты прям его.       — Брось, — отнекивается Канкуро, сдерживаясь от какого-либо проявления смущения.       — Нет, серьезно. Я поэтому и боюсь. Он не найдет для себя лучше. Он засрет каждого, кто не ты, — произносит Хана полушутя, но правды здесь чувствуется гораздо больше.       — Можешь быть спокойна. Я сам ни на кого бы его не променял, — убеждённо отзывается Канкуро. — И ты ведь тоже замечательная. Я не знаю, твоей истории. Но не закрывайся надолго и дай начаться чему-то новому. Возможно, оно появится совсем не там, где ты ждёшь, и сразит тебя похлеще самого долгожданного.       — Мне ждать своего Кибу? — улыбается Хана.       — По крайней мере, дай шанс тому, кто будет действительно в этом заинтересован. Вероятно, он и окажется "твоим Кибой".       — Но таких больше нет, я уверена.       — Я...согласен в какой-то степени, — смеётся Канкуро, а Хана улыбается, — Но кто-то точно будет близок.       Та отпускает его с шуточным "иди уже", а Канкуро залезает в теплую постель к уже уснувшему Кибе после и жмется ближе, обнимая сзади поперек талии. Думает много, но засыпает с хорошим настроением под звук чужого дыхания и ровный стук сердца, которое он пообещал сберечь.       Ещё спустя несколько дней они ожидают двадцать второе августа –двадцатый день рождения Темари. Сговариваются на вечеринке и в честь юбилея и в честь переезда. Ремонт официально подходит к концу, чему Киба и рад, но в то же время ловит и грустные мысли, ведь как дитё отпускать, честное слово. И сам вложился, старался вот, и делали что-то вместе полезное, целовались иногда по углам. Много. И не то что бы причин для этого будет меньше, отнюдь. Просто было в этом что-то. С этого же все и началось.       Киба обещает сыграть на гитаре. Выпытывает список желаемых песен у Темари и садится учить, а часть итак знает. Она говорит, что и подарка не надо, если он действительно за это возьмётся, а Киба кивает, но без подарка решает не оставлять, юбилей всё-таки. Смеётся с шутки Темари о том, что они с Канкуро должны повстречаться ещё минимум два года, чтобы он сыграл ей избитую песню Тейлор "22" в этот же день. На том и порешали.       Гостей ожидается человек пятьдесят, но вот шесть вечера и дом оказывается забитым людьми раза в полтора больше. Впрочем, они к этому оказываются полностью готовы, напитков и еды хватает на всех с лихвой. Киба приветствует Шикамару, и Темари говорит, что они могут позвать и остальных из их большой дружной компашки, если они в нормальных отношениях с алкоголем. Парни переглядываются, явно вспоминая о Ли, но оба приходят к выводу, что Неджи его приструнит, если оно будет нужно. А оно будет.       Ещё через полчаса дом оглушают гогот и веселье выше упомянутой компании, а у Кибы закономерно поднимается настроение. С Канкуро они держатся хорошо, сразу видно, что настоящие бро. Рука, вот только, старшего иногда ощущается трепетным касанием по лопаткам, плечо касается плеча уж слишком часто и пальцы чисто случайно пересекаются в робком касании. И только знающие видят, как близки они к тому, чтобы где-нибудь да завалить друг друга.       Кибу знакомят с главой семейства Собаку-но и Гаарой, и, честное слово, только ради этого он не прикасался к алкоголю до. Ну и чтобы его тяга к другому из семейства не была такой уж очевидной, конечно. И вроде бы даже ничего, начало положено. Раса Собаку-но теперь знает, что у его сына есть хороший(ну очень хороший в самом деле) друг Киба, о чем он итак был в курсе, но теперь ещё и удостоверился. Лишним не будет. Пусть привыкает, думает Киба не без ухмылки.       Он максимально включается в веселье, выходит с гитарой и приковывает внимание всех и вся на полчаса точно. Кто-то даже норовит познакомиться то с ним, то с Канкуро. Чисто из вежливости поддерживают диалоги минуты три, придерживаясь заядлых шаблонов и, извинившись, отлучаются. А потом уходят от шумных басов, запираются в комнате и целуются до умопомрачения, потому что хочется, сил нет. Договариваются, что ненадолго – иначе некрасиво. И выходят запыхавшиеся, румяные. Заскакивают в ванную, смеясь и приводя себя наспех в порядок. И снова вниз, к толпе, словно и не было ничего.       Подключаются к играм с алкоголем, и там Хана уделывает всех. А у Кибы с Канкуро следующим же днём болит голова. Никто из них не помнит, как они оказались каждый в своей постели.       Киба высовывается из окна и видит помятого ото сна Канкуро, лениво улыбающегося ему и чему-то своему. И улыбается сам. Это у них вместо доброго утра теперь.       Так и сменяются дни. У Кибы последний класс, у Канкуро – универ с работой. Девчонки всегда рядом и щебечут о своем. Уже реже, но собираются вместе, отдыхают, смеются, бездельничают иногда. Говорят о будущем, лежат на ковре и строят планы. Киба ценит свое маленькое счастье, держит бережно в руках и особо о нем не распространяется.       Теперь его. Не отдаст.       Смотрит иногда из окна своего, выглядывает Канкуро, ожидая того то с работы, то с учебы... И вспоминает свое лето.       Думает, как же много соседей помнит этот дом. Ну а Киба теперь едва ли вспомнит кого-либо другого.       Он был уверен, что новый житель не продержится здесь дольше полугода.       И как, черт возьми, он рад, что ошибался.