Some Mistakes

      «Вот как ты смотришь на меня», —пишет Канкуро на обрывке бумаги с его, Кибы, глазами.        Глазами такими, что его самого прошибает по первости. Обрывок в недавно одолженной книжке. С «Цветами для Элджернона» Киба закончил быстро – сильно увлекла –  потом хандрил в его объятиях добрых дня два, пока Канкуро не вручил ему новую книжку для поднятия настроения.       Себя сложно признать, но Киба уверен: это он. Чувства смешанные – он никогда не думал, что может вот так. Вероятно, это Канкуро перестарался. Субъективное видение, все дела. Ну не могут глаза так сиять в реальности. Не могут же?       И с ресницами он ему польстил знатно, думает Киба. Или может, это он их особо не разглядывал никогда. Сам взгляд светлый, такой теплый и искренний, без сомнений источает счастье и то глубокое внутреннее, которое греет изнутри их обоих. Зеркально чистый, такой лучистый почти детский взгляд отражается мягким светом в темных радужках. Правда, вся «детскость» утопает в зрачках, занявших большую часть отведенного им пространства, что в самом деле похоже на реальность.       Что еще примечательно — едва заметный надлом бровей дает взору оттенок надежды, веры и будто бы даже мольбы. Вот только мольбы на что? На такой же ответный взгляд? Киба не знает или же думает, что не знает.       То был август. Уже декабрь, и Киба пришел к реальному осознанию, что он любит. Не просто влюблён, очарован или без ума, а именно что любит. Но так ни разу и не выразил вслух эту мысль, не поделился ею, не осмелился.       А слова всё мечутся где-то в груди, бьют по ребрам, отлетают от сердца и прямо к горлу. Те оседают на языке, коварно выжидая, заставляя его сильнее сжать зубы каждый гребаный раз. Хоть рот заклеивай. Цементом заливай или зашивай стальными нитями. Киба мысленно тормошит изобретательность, уснувшую на задних рядах своих мыслей, чтобы найти и другие способы, но всё как-то мимо, глупо и нелепо.       Я тебя люблю.       Иногда до зуда в сердце, рвется наружу и хоть какими цепями, ну никак – совсем невмоготу. Особенно, когда жмутся к спине во сне, осознанно и нет; когда обнимают крепко, пока бухтишь над ебучей физикой; когда целуют как в первый раз; едва касаются пальцев в транспорте; улыбаются хорошей шутке или сжимают челюсти, чтобы не заржать от совсем уж дерьмовой; когда рисуют тебя раз в сотый; когда чувствуешь скольжение пальцев по спине сквозь сон:       — Не хотел будить, — шепчет Канкуро над ухом в такие моменты.       — Продолжай. Люблю твои руки, — хрипло просит Киба, дыша медленно, не открывая глаз. — Ты уходишь?       — Да. Поделать так, пока не уснёшь?       Канкуро получает очевидный ответ на свой очевидный вопрос.       Хочется проскулить «люблю» каждый чертов раз, когда Канкуро бывает с ним чрезмерно нежен, стоит Кибе оказаться в принимающей позиции. А как меняются — Кибе остается лишь сомкнуть зубы на плече и мычать жалостливо сомкнув брови, чтобы не сказать лишнего и тут.       Кидает в воспоминания, когда все только начиналось. Канкуро часто смотрел извиняющимися глазами, сжимал челюсти и почти не дышал, стойко вынося потребность тела, оставаясь неподвижным. Спрашивал: «Тебе не больно?» И много целовал, гладил плечи, руки, прижимал к шее, зная, что запах кожи его успокаивает, а Киба им тихонечко дышал, уверяя, что все хорошо. Заканчивалось все тем же вопросом. В ответ – игривый укус Кибы в плечо, в челюсть, в шею – да куда попадает, и его же приглушенный смех.       Инузука таки добивается своего со временем, и в момент, когда Канкуро себя отпускает, Кибе кажется, что он взорвется, если не скажет «люблю» в то время, как его крышесносно вбивают в матрас рваными отточенными движениями бедер. Его ноги распластаны, между ними — подушка для фиксации позы. К слову, подушке пиздец, но Киба клал, трение ощущается потрясающе, а набирающие обороты толчки за  спиной выбивают последний воздух. Второй подушке, той, что Киба мусолит губами, отчаянно за нее хватаясь, тоже несладко. Та хранит в себе аромат чужого одеколона, а младшего с него итак крышу рвет на постоянке.       В горле сухость пустыни от частых вдохов-выдохов , им нельзя быть сегодня громкими, но ебаный ты в рот… легче лишь оттого, что Канкуро тоже тяжелее.       Киба не понимает, как сдерживаться, когда тебя штормит и размазывает уже не первым оргазмом, но откровенное удовольствие, ласкающее самолюбие, – получать удивительные по контрастности ласки. Вот тут-то и боится, что не стерпит, что выпалит все как на духу и осядет пеплом, сгорев от смущения. Ну как молчать, как терпеть пытки блаженством, когда так хорошо отдают, так точно двигаются, пылко толкаются в бедра…       Но руки обхватывает шею, тянут назад на себя, а губы трогательно целуют щеки, как если бы и не было ничего другого. Сочетания похоти и нежности, желания и чувственности доводят Кибу до края и в секунду уводят обратно.       Киба чувствует тяжесть раскаленного тела и не сдерживает почти что детского хныка. Чувствует жар чужих выдохов на лопатках, на тату, которые обводят мягкими поцелуями практически по контуру с каким-то внеземным трепетом. Шепчет «люблю» одними лишь губами в чертову подушку, чтобы хоть как-то унять эту зудящую потребность, но выдыхает лишь «нарцисс», сдавленно охая. Без особого эффекта, правда, – выходит слишком мягко для укора.        — Совсем немного, — соглашается Канкуро с тихим хмыком, а потом, потянувшись, находит его губы, не убавляя темпа. Ровно в тот момент, когда Киба чуть не проговаривается.       Пиздец – одним словом, а если несколькими, то лучше даже не начинать. Сильная взволнованность учащает сердце не хуже их близости. Признаться во время секса – как убого, думает Киба после и тихо радуется, что мизерной воли хватило, чтобы сдержаться. Они заслуживают большего. Канкуро уж точно.       Другим поздним вечером лежит без сна в глазу. С похожим настроением и теми же мыслями. В комнате Канкуро чувствует себя более расслабленным, чем мог бы в своей. Тихо встает, стараясь не скрипеть половицами, подходит к стулу, на спинке которого перекинута сегодняшняя толстовка старшего и с довольством надевает её сам. На пару секунд позволяет себе прижаться носом к вороту и медленно вдохнуть. Родной запах его обволакивает, заключает в купол, оседает в легких и выходит наружу невысказанным «люблю»,  наверное, уже пятисотым на его памяти.       В постели снова жмется к Канкуро, сон которого безмятежен и невозмутим. Его спокойствие медленно передается и ему, но голова чуть ли не скрипит от переполняющих её мыслей. Руки старшего обнимают Акамару, который соизволил сегодня прилечь с ними, что с холодами он стал проделывать чаще. Прохлада ощущается острее, Киба сильнее поджимает похолодевшие ноги и чуть не цыкает на спящего из-за того, что тот вновь оголен по пояс. Просовывает руку, обвивая его грудь, чтобы заботливо согреть хотя бы со спины, и дышит почти в такт.        «Моя маленькая семья», — прокрадывается вдруг трогательная мысль.       Одежда Канкуро уже с августа не пахнет сигаретами, но воспоминание само пробирается в закоулки сознания, подкидывая момент, где Киба умоляет его закурить при нем в последний раз:       — Ну давай, ну пожалуйста. Я просто посмотрю, — вкладывает Инузука всего себя в эту мольбу.       — У меня их нет, — отрезает Канкуро. Ложь.       — Да не ври, ты не мог так быстро их бросить, — не верит Киба. — Хотя бы одну в пару дней выкуриваешь же, ну.       Он даже хочет начать речи про честность — уже понял, что оружие старшего прекрасно работает и против него. Однако, препираются они недолго – Канкуро долго врать не любит, даже во благо – он все же выуживает последнюю пачку сигарет, долго ковыряясь во втором ящике комода.       У Кибы взгляд выжидающий, волнительный, настроенный на нечто с эффектом «вау». Старший ищет зажигалку с пепельницей и бросает на него короткий взгляд.       — Киба, это странно, — выдает он со смешком.       — Наверное, — соглашается тот, но ему откровенно все равно, он практически чувствует, как запотели ладони и ведет ими вниз по джинсам. Хочется запомнить этот момент и крутить его заезженной пластиной в будущем. Ох, он уверен, что будет. Киба правда соскучился по этому, но знает, что Канкуро лучше оставить эту привычку в прошлом. Как и многое другое.       — Придвинься. Ближе, — просит Собаку-но, упираясь спиной к спинке кровати. — Последний раз, — говорит уже серьезней, для себя, для него и для них обоих.       — Последний, — на выдохе шепчет Киба и оказывается лицом к лицу, устраиваясь у того на бедрах, зажав коленями его талию по обе стороны. Трепет предвкушения накрывает его и просачивается внутрь, где из ребер рвется сердце, а на лице отражается румянцем.       — Вдыхай, но только медленно, — наставляет Канкуро с улыбкой. Киба помогает зажечь сигарету и немигающим взглядом следит за процессом, когда Канкуро впервые затягивается. Его теплая рука ложится на талию, губы тянутся к губам, чтобы неспешно выпустить сизую дымку.       Киба томно опускает глаза к губам и не спешит вдохнуть дым, держит его во рту смакуя, пробуя. Глаза прикрывает в откровенном удовольствии и водит сухими губами по губам, недолго примыкает к ним и постепенно вдыхает горечь.       — Давай еще, — просит понизив голос.       Киба бы хотел растянуть момент, но сигарета в чужих пальцах тлеет, не разгуляешься. Он чувствует ладонь на обратной стороне шеи и поддается её напору, приоткрывая рот для следующего выдоха. Инузука ухмыляется интимности момента и уверен, что если они так продолжат, то придется этому мероприятию завершится в горизонтальном положении.       Их окутывает шлейф дыма, от которого Киба уже успел отвыкнуть. Голову кружит вдвойне, что от него, что от человека рядом. Такое тонкое щекотливое чувство, но одновременно тягучее, уносящее вдаль, тянущее то вверх, то вниз. Он обвивает руками шею, трется носом о кончик чужого, смотрит, как Канкуро вновь затягивается и запоминает…       На этом завершается август, с ним и то лето. Киба водит рукой по холодной коже чужого плеча в попытках согреть и вновь уходит в размышления. Вспоминает сентябрь, как раз и подаривший то ошеломляющее осознание:       Киба разевает в изумлении рот. Кажется, он понимает, почему Канкуро не хотел пускать его сюда какое-то время. Эффект должен был быть именно таким и никаким больше.       Эмоции захлестывают, он словно утопает в оттенках голубого, а сам чувствует себя в стоп-кадре, будто еще секунда – и его накроет большой шипящей волной. Расписанная Канкуро стена комнаты вызывает именно такое чувство. Нельзя было видеть её частями, только так, сразу, целиком. Без полумеров.       — Это просто…Вау. Чёрт возьми, ебануться! — не сдерживает восторга Киба.       — Рад, что тебе нравится, —  раздается мягко за спиной.       «Нравиться» даже близко не стоит с тем, что он сейчас чувствует. Кибе жаль, что ничего более путного и достойного не может выдать сходу, но зато он искренен, думается ему. Он обязательно выскажет все в красках, когда зайдет в следующий раз или десятки раз после. Канкуро в самом деле этого заслуживает, и лишить его хотя бы теплых слов за неимоверный труд – кощунство.        Искрящиеся глаза бегают по стене, цепляясь за ожившие всплески волн тут и там, морской бриз ощутим почти физически. Его резво уносит в воспоминания: как он впервые пришел с помощью в эту же комнату, совсем зеленый, ничего не смыслящий в ремонте; как кидал взгляды украдкой, радовался каждой адресованной ему фразе и пялился на руки; как впитывал каждый хмык и запоминал запахи помещения, сигарет, тела…Складывал все в только известную ему шкатулку и тайком открывал её каждый раз, когда успевал соскучиться.       Думает о том, что будь волна живой, накрыла бы уже их давно с головой, вобрала бы в себя, впитала, растворила. И целовались бы они, как в тот день, под толщей искрящейся воды, в окружении соли, пузырей и преломляющихся лучей солнца.       — Мне правда жаль, что я не могу выразить словами то, что у меня в голове.., — подает голос Киба, а глаза все еще прикованы к волне словно гипнозом.       — Не мучайся, — усмехается Канкуро своим теплым, добрым хмыком, — я по лицу все вижу.        Всё, да не всё. Наверное, в этот самый момент, Киба впервые отчетливо слышит «люблю» в подсознании своим же голосом. Может, оно и было где-то там, выжидало терпеливо, нашептывало едва различимо, созревало. А когда созрело, вырвалось и пронзило тело, впилось в сердце. Как лозой окутало, словно подтверждая: «Да, ты услышал». Киба даже пугается и оборачивается на Куро.        Нет, он не заметил.       Тот тоже стоит, окутанный ностальгией, но лицо его проще, расслабленнее. Все хорошо, и Киба выдыхает и сам. Слишком много чувств, к которым он оказался вдруг не готов. Раз словам не находится места, он решает выразить их по-иному.       Берет его расслабленную ладонь в свою и подносит к губам. Такой нежный жест отражается на лице старшего в неоднозначных чувствах, но Киба уже научился различать его бледный румянец, поэтому останавливаться не спешит. Ласково целует раскрытую ладонь, согревает теплыми выдохами и переходит губами на костяшки. Глаз не сводит с растроганных глаз и кладет ладонь себе на щеку, притираясь, вымаливая ответную ласку.       — Это потрясающе, — шепчет он, — и ты потрясающий. Весь, целиком. Клянусь.       — Ну а теперь я лишен дара речи, — мягко улыбается Канкуро, поглаживая скулу большим пальцем.       — Поцелуешь?       Волна все же оживает и накрывает их.       Сентябрь оказывается щедр на волнующие открытия, но контрольным в голову оказывается «лучший мальчик» хрипловатым голосом Канкуро. Кибе хватило недели три на то, чтобы отбросить остатки скованности в постели и принять тот факт, что он действительно, в самом деле, взаправду честно и искренне кому-то нравится целиком. Без всяких там.         А Канкуро словно этого и ждал, а когда дождался, ошарашил его «этим».  Киба в первый раз даже не сразу осознал, что услышал. Тот вел носом по щеке, руками вверх по бокам – Киба уже давно им изнежен, прелюдиями избалован бесспорно. Массировал голову невзначай, пропускал сквозь пальцы пряди полувьющихся волос, расстапливал как воск и топил в наслаждении. Киба даже передумал стричься из-за него, особенно после его трогательно просящего «не надо, оставь».       — Лучший мальчик, — горячо прошептал в ухо он. Очертил губами челюсть, сомкнул зубы на подбородке, и руки скользнули вниз, за кромку белья.  — Лучший, самый лучший.       И нет, это не первые ласковые слова для Кибы от него, но именно они возымели наибольший эффект. Старший реакцию запомнил, отметил галочкой где-то в своих мыслях и временами к этому прибегал абсолютно беспощадно.        — О чем ты думал, чего я ещё не делал с тобой? — как-то спрашивает он, прекрасная зная, что Киба думал и думал много.       Ты делал то, о чем я даже и мечтать не смел, думает Киба, но говорит:       — А если я тебя спрошу?       Вопрос остается без вербального ответа. Но Киба уламывает Канкуро на предположительно самый неловкий для него минет. Что для Кибы он первый, не стоит и упоминания.       — Я тебя испортил, — констатирует Куро. Без упрека, с ничтожной долей сожаления. Киба хмыкает, когда пальцы уже норовят избавить того от домашних штанов.        — Не присваивай все лавры. Я сам себя испортил, просто думая о тебе.        Не показывает, но волнуется. Знает, что Канкуро малость переживает сам: все же излюбленные им клыки в данном случае только помеха. Старший нисколько не торопит, в его глазах вновь проскальзывают взгляды умиления. Киба хочет чертыхнуться, мол, да какого хера и в такой момент, но забивает. Пусть смотрит, пусть считает его забавным – пока это по-доброму, с этим несложно мириться.       Далеко не все получается, как надо: Канкуро напряжен в страхе не так двинуться, напугать и отчасти пострадать самому, но старательно не подает виду. Дышит через раз, ловит отголоски удовольствия и старается сосредоточиться на них целиком. Поощряет, когда надо, массирует затылок, ведет пальцами по бровям, очерчивает скулы и ласкает взглядом. Словно не Киба ему вознамерился сделать хорошо, а совсем наоборот.        Это его здорово раззадоривает, Хана бы сказала «в себя поверил» в момент, когда он решает ускориться и взять глубже. Чуда не случается, и он давится прямо как тогда, после первой затяжки крепкой сигареты.       — Ну куда так рванул? — корит его Канкуро полушутя, пока тот надсадно откашливается. Принимает сидячее положение наравне с Кибой и похлопывает того по спине. — Не хотелось бы объяснять следствию, как ты помер.       Киба смеется, прикрыв глаза и лицо руками – ему стыдно, что Канкуро еще возбужден, а он тут хи-хи да ха-ха. Но вместе с тем он благодарен, что даже в такие моменты они находят место смеху и тихим перешучиваниям. Каким бы идиотом он себя сейчас ни чувствовал, их таких двое. Канкуро не бросает его одного на растерзание этой роли, впрочем, недовольным он ни разу не выглядит.       — Лучший мальчик, — напротив, шепчет он, притягивая того к себе для поцелуя.       — Ничего не лучший, — бубнит он в губы, а думает, мол, че лучший, не получилось же как надо. Но целует, а потом обнимает и ответно зарывается в шею. Думает, что в следующий раз точно получится, ведь боятся проебов не его удел.       — Лучший, самый лучший, — упорно не соглашается Канкуро, а Киба это звание оправдывает, когда уверенно лезет рукой добить начатое.       Весь октябрь Киба настраивается на признание. Но каждый раз, как один: решительный вдох, упущенный момент, удрученный вздох и грустная улыбка, оттого что снова не смог. Будь то совместные посиделки за аниме, фильмами и сериалами, когда хочется прижаться к груди или шее и шепнуть какую-нибудь приторную муть, завершив этим самым «люблю». Будь то моменты, когда Канкуро вспыхивает желанием научиться игре на гитаре, а Киба жмется со спины, помогая чужим пальцам расположиться на грифе правильно. Будь то вечера, когда Куро занят готовкой(умеет же, оказывается). Будь то небольшие ссоры или препирания из-за бытовых мелочей, когда хочется заткнуть поцелуем. Будь то близость любого рода, когда в бреду, хочется наговорить лишнего, из ряда вон приличного и выстанывать слова любви как поехавший.       Пример последнего Киба помнит, как вчерашний день.       Он привычно сидит на ворсистом ковре в комнате Куро, уперев голову на край кровати. Тот расположился напротив, облокотившись о стену, сказал, что процесс пошел и не хочет марать кровать углем для рисования. А у Кибы процесс встал, химия совсем не хочет ему поддаваться, посему наблюдать за вторым оказывается многим занимательнее.       Глаза изучают кисти рук и матовый блеск угля на замаранных ладонях. Чужие брови сведены, а веки еле щурятся то ли в раздумьях, то ли прикидывая, где не хватает теней или же света. И выглядит это завораживающе, Канкуро в свою стихию вписывается очень гармонично. Дышит размеренно, скользит пальцами по бумаге и растушевывает материал одними длинными узловатыми пальцами. Такой близкий, но словно недосягаемый, сидит в своем вакууме, словно даже вой сирен не услышит.       Кибе бы впору себя сдержать и остаться на месте с учебником химии, но уже ловит себя на том, что расстояние уже преодолено, а ладонь обманчиво мягко ложится на скулу, обхватывая челюсть. Лицом зарывается куда-то за ухом, где губы скользят по шее, оставляя медленные поцелуи.       Следует длинный выдох:       — Тебе так нравится отрывать меня от работы? — Канкуро стремится включить недовольство, но куда там. Киба не слышит в голосе даже упрека.       — Слишком горяч, когда сосредоточен, — шепчет Киба, присасываясь к ключице, — не вини меня.       Канкуро деланно вздыхает, прикрывая в удовольствии глаза. Голову вбок кренит, недоволен, как же. Может и поворчит потом из-за прерванного вдохновения, но Киба прекрасно видит, как он сам подставляется и ластится, как миленький. Киба пользуется моментом и тянет альбом из расслабленных рук, оставляя его лежать на полу. От шеи так и не отлипает, прикусывая её, водит заостренными клыками в игривой манере, скользя губами по пульсу, надеясь перетянуть все внимание на себя любимого.       — Засранец, — резюмирует Куро, осознавая пропажу и приятно щурясь от утешительных покусываний.       Киба хмыкает.       — Киба, я в угле, — протестует старший, свесив расслабленные ладони, уперев локти на согнутых коленях – не хочет их испачкать. Более слабого аргумента от него Инузука еще не слышал.       Киба эти самые ладони перехватывает, припечатывая их к стене своими, бескомпромиссно целует в губы с языком и улыбается чему-то своему. Канкуро понимает чему именно, когда чувствует, как к его угольным ладоням жмутся чужие. И трутся об них в медленном порочном жесте, максимально по-блядски, словно если бы он пожелал притереться к телу телом. Грязный прием во всех смыслах.       — Супер, — мурлычет он, искря глазами. — Теперь я тоже.       Руки сцепляет в замок с чужими пальцами и притирается ими сильнее, распаляя трение, обжигая. Черные разводы должны быть теперь и на его руках, без сомнений.       «Вот как тебя хочу», — говорит он одними движениями. Губы снова находят его рот, теперь и Канкуро включается в игру, охотно отвечая, заряжаясь тем же настроением и жгучим желанием. Сцепленные руки со стен заводит Кибе за спину и уже от его напора хочется млеть, таять и трястись.       Снова думает «люблю», но говорит «позёр», когда Канкуро минутой позже нарочито медленно стягивает футболку, напрягая тренированные мышцы.       — Кто бы говорил, — довольно парирует тот, повторяя уже привычное движение Кибы – то самое языком по кромке зубов от клыка до клыка.       Руки младшего тянутся огладить его всего. Пальцы оставляют дымчатые следы, когда сжимают грудные мышцы и исследуют торс. Канкуро в долгу не остается и сам лишает Кибу футболки. Горячий рот накрывает затвердевший от прохлады сосок, а большие пальцы очерчивают тазовые кости, дразняще заходя за кромку джинс.       — Я как-нибудь порисую на тебе, — шепчет старший, темными глазами исследуя его всего.       — Напомню, если забудешь.       — А знаешь.., — вдруг озаряет его, — подожди минуту.       Киба сникает, лишаясь тепла и опоры, а взглядом следит за траекторией его движения. Канкуро лезет в комод, секундой позже кидая ему смазку.       И натягивая черные латексные перчатки.       — Нет.., — почти хрипит Киба на грани неверия.       — Не говори, что не думал, — а глазами стреляет, выискивая все скрытое и потаённое. — Не поверю.       Блядство, мысленно ругается Киба. Сначала бросает в жар, а после – по затылку рябью бежит холод. В мыслях эти руки уже на нем. И в нём.       — Тебе понравится, — ручается Канкуро. Киба не помнит, был ли он когда-нибудь настолько прав.       В ноябре Инузука также не может похвастать успехами относительно затянувшегося признания, но месяц все же запоминается одной казусной ситуацией:       Совсем заскучав на задней парте, Киба лезет в чат с Канкуро, который завершился эдитом с его любимым сериалом вчера вечером. Непрерывно листает выше уставшим взглядом и еле дергает бровью в заинтересованном жесте, когда глаза улавливают одну из фотографий месячной давности. Канкуро после утреннего душа в одном полотенце, держащегося на честном слове на рельефных бедрах. Лица во всей красе не видать, однако излом тонкой ухмылки неизменно дает узнать её обладателя.       Киба затеял это зря: румянец от жары тут же мигрирует по телу, он неосознанно сильнее стискивает ручку в левой руке и медленно натирает её колпачок большим пальцем, как если бы…как если бы…сука, вот же бля.       Приходится прикрыть глаза и перевести дыхание. Диалог их в тот день он боится перечитывать и подавно. Там итак все полыхает пожаром, уверен он. Еще несколько минут разглядывает фотографию и решает, сейчас же отправить свою. До дома еще дотерпит, но потом… Потом Канкуро лучше быть готовым, Киба за себя не ручается.       Едва заметным движением юрких пальцев расстегивает верхние пуговицы на белой рубашке, чуть обнажая ключицы и загорелую кожу. Наводит на себя камеру: отлично. Прикусывает злосчастный колпак ручки, намеренно обнажая клык в кривой усмешке, но глаза не прячет, по-лисьи щурится, зазывая, провоцируя и заманивая. Фиксирует это непотребство и отправляет сразу же, без фильтров и надписей.       «Убиваешь», — комментирует Канкуро минутой позже. Киба реакцией доволен, но пишет только многообещающее «жди меня». Учительница ходит по рядам, уже не развернешься.       Канкуро набрасывается на него тут же, как Киба спрыгивает с окна его комнаты, и младший смекает, что сегодня они явно предоставлены сами себе. Притирается, жмется, ерошит волосы, направляет голову, как ему хочется, и, не разрывая поцелуя, дает повалить себя на кровать. Не церемонясь, стягивает со старшего толстовку, с нажимом водит ладонями по плечам, груди и торсу, дурея от упругости и гладкости тела. Канкуро дает ему это, пока хватает терпения, упирается коленями в кровать, оглаживает разведанные в стороны ноги в обтягивающих джинсах и с каждой секундой набирает в легкие больше воздуха, отдаваясь настойчивым ласкам. Его руки тянутся к пуговицам белой рубашки, ловко расправляясь с каждой, губы вновь примыкают к теплу чужого рта, а стоит их голой коже соприкоснуться тело к телу, не сдерживает сытой улыбки, наконец получившего своё. Канкуро с пылом целует шею, жаркими выдохами опаляя её, нежно проводит руками по чужим ребрам, собственически сжимает их на боках, стискивает талию. Киба с блаженно раскрытым ртом шепчет одними только губами «люблю», пока тот не видит, и обнимает его всего, сам щедрясь на ответную ласку.       — У вас там открыто было, я... — слышится голос из приоткрытой двери.       Глаза обоих распахиваются, они отлетают друг от друга как ошпаренные, а их внешний вид оставляет желать лучшего: зацелованные губы, замутненный взор, расстрепанные волосы, один с расстегнутой рубашкой, другой – и вовсе без нее. Взгляд вошедшего ошарашенно застывает на увиденном, но их обладатель, единожды вздохнув, удивительно быстро приводит свои чувства в порядок. На первый взгляд.       — Не ждал тебя сегодня, Гаара, — виновато хрипит Канкуро, неловко прокашливаясь. Таким потерянным Киба его видел только в ночь признания летом.       — Эм.., — всё еще мнется он у порога в замешательстве, переводя глаза то на одного, то на другого, потом и вовсе стараясь ни на кого не смотреть, — мне жаль. Видимо, стоило предупредить.       Киба хочет тут же и провалиться. Обстановка крайне неловкая, напряжены все. Слова не находятся, время замедляется. Киба судорожно застегивает все пуговицы на рубашке, Канкуро тут же оказывается в толстовке, но неизбежно настает та самая тишина, в которой слышно перемещение секундной стрелки настенных часов. Тишина, когда начинаешь чувствовать биение сердца и кто как дышит. Он хочет влепить себе со всей дури за то, что стал инициатором всего этого так невовремя.       — Блять, я..,— пытается начать Канкуро, — Киба, пожалуйста, останься здесь, скоро вернусь. — на этих словах он поднимается, окинув того секундным извиняющимся взглядом и направляется к двери, обращаясь уже к опешившему брату, чей растерянный вид – зрелище редкое. — Выйдем?       Гаара кивает, Кибу передергивает, когда они единожды встречаются глазами. Но, придя в себя, Инузука осознает, что во взгляде ничего плохого и не было, только удивление и, может, любопытство? Они теряются для Кибы с тихим хлопком соседней двери, оставляя его одного со своими мыслями.       Твою, блять, мать.       — Мне правда жаль, — снова извиняется Гаара, когда они оказываются наедине, — не знаю, почему даже не предположил что-то такое, когда поднимался.       Канкуро не сразу находится с ответом, сильная взволнованность читается на его лице. Будь то кто-нибудь другой, не Киба, ему было бы все равно. Ну застали и застали, с кем не бывает. Но одна лишь мысль, что это как-то может повлиять на них, на него, да и на Гаару страшит сейчас больше всего.       — Не тебе надо извиняться. Не скажешь пока отцу?       — Надеюсь, что шутишь, — не задерживается за Гаарой, он уже окончательно возвращается к привычно спокойному выражению лица, но в голосе слышен укор. Справедливо, их младший ябедой никогда не был.       Канкуро мягко этому улыбается. Но разговор идет тяжело, пока что-то совсем не клеится. Обычно это старший находит нужные слова, а Гаара немногословен. Младший изучает его, подмечает скованность тела и руки в карманах. Когда останавливается на глазах, Канкуро стушевывается. Все же есть что-то в нем такое, что временами может и к полу пригвоздить и дара речи лишить. Что-то исходящее изнутри. Осуждает или нет?       — Это серьезно или «так»? — озвучивает тот, наконец, свои мысли.       Канкуро даже удивляет, почему из всех вопросов он выбрал этот. Знал ли он вообще, что Канкуро бисексуален? Неужто не смутило, что после стольких лет, проведенных с одной единственной, он вот так вот переключился на парня? И что думает, не разгадать так сходу – держать лицо когда надо у них обоих в отца.       — Абсолютно точно не «так», — уверенно отвечает Канкуро, нарочито выделяя последнее, — серьезно и очень. Поэтому я бы не хотел, чтобы он пока знал, думаю понимаешь.       Одно радует – Гаара хотя бы знаком с Кибой, уже видел его несколько раз и имеет представление о том, кто он есть и как долго это все длится. Радует, что он далеко не просто тот «с кем я тебя застал почти что ебущимся».       — Надо же, — на губах Гаары появляется ухмылка после небольшой паузы. Хорошая ухмылка, не плохая. — Я даже рад. Не думал, что ты так скоро отойдешь от… Ну и правильно. Ну и к черту. Устал слышать от него одно и то же. Я против таких «возвращений».       В такие моменты Канкуро немного жалеет, что он так и не рассказал о реальных причинах разрыва с Ясу. Что не стал портить ее образ в глазах отца, что сохранил уважение к ней как к партнеру и прочее прочее. Даже теперь не особо хочется этого всего. Хватало, что знала Темари, да и от Гаары долго скрывать не получилось. Ее дела его уже никоим разом не касаются, так зачем злословить, зачем лишний раз сотрясать воздух.       — Их и не будет, — уверяет Куро. Гара понятливо кивает, ничего не ответив. Но видно, что еще собирается.       — Так вы.., — мнется он, подбирая слова, — так у вас… все правда хорошо?       Канкуро тихо посмеивается, умиленный таким неравнодушием.       — Так, как я бы того хотел и пожелал бы любому другому.       Гаара, тонко улыбнувшись, кинул взгляд к окну, словно что-то вспомнил.       — Не скажу, что ожидал этого, но ты выглядишь…как раньше. Даже лучше. Я еще летом заметил, — говорит он.       — Теперь в курсе благодаря кому. — отвечает Канкуро, вторя улыбке, но вновь воцаряется молчание. Уже более комфортное, — Скажи честно, что думаешь? Я бы хотел знать.       — Что ты с парнем? — отрывается тот от разглядывания улиц. — Буду банален и скажу, что рад любому твоему счастью( в пределах разумного, конечно), хоть и весьма удивлен. Но с отцом нужно будет поговорить. Может, не сейчас, но когда-нибудь. В любом случае, рассчитывай на меня.       Канкуро знает наверняка, что разговор будет не из легких, но это потом. Сейчас же – Гаара принимает его, их и все что между ними. И уже это дает ему облегченно выдохнуть с глубоким чувством благодарности.       — Не скажу, что сильно разбираюсь в людях, но он кажется мне другим, — продолжает Гаара. — С ней… чувствовалось, что твоих чувств больше. Но не с ним.       — Это правда, — соглашается Канкуро. Раньше действительно не думал, что это имеет значение. Ребенком ему казалось, что его чувств хватит на двоих. Взрослым – понял, что это так не работает.       — Позови Кибу, попьем чай, извелся там, наверное. — просит Гаара невозмутимо. — Или мне вас оставить? — звучит не без тонкой издевки.       — Молчал бы, а, — смеется Канкуро. — Сейчас выйдем, ставь чайник. И спасибо, Гаара.       Для Кибы грызущее ожидание кончается крепким поцелуем и радостным «пошли». Для человека, представившего худшее минутой назад, он слишком быстро просиял.       За небольшим столиком для них троих они вроде как даже неплохо проводят время. Киба – не могло быть иначе – чувствует перемену атмосферы, но, к счастью, не в плохом ключе. Все же «просто друг с соседнего дома» ему уже не подходит и Гаара все чаще смотрит на них именно вместе, видимо прикидывая, примеряясь с мыслью и привыкая к его новой роли.       В момент, когда Канкуро незаметно находит руку Кибы под столом, младший млеет. Думает, что он так извиняется за то, что оставил его в комнате, хотя даже в мыслях не было дуться. Ладонь, его большая сухая теплая ладонь, ощущается в руке как никогда кстати. Киба робко скрепляет пальцы и дает себе утонуть в этом самом «люблю» хотя бы на это короткое мгновение.       Щеки Гаары трогает едва заметный румянец. Глядя на этих двоих, он не сдерживает слабого подрагивания губ и прячет улыбку в чашке чая.       До конца месяца Киба еще и штурмует телефон. Раз вслух не осмеливается, в моменты срывов пишет «люблююю тебя сука как уже заебало» и стирает ко всем чертям, отправляя «Темари просит купить чай».       В декабре им обоим приходится основательно взяться за учебу. Киба вообще не из инициативных, когда дело касается зубрежки, поэтому Канкуро со всей ответственностью берется за его подготовку. «Нет, Киба, секс не должен быть мотивацией», — отвечает как-то он, а Инузука сникает: «Ну почемууу?»       Воспоминания вызывают усмешку, трепет, радость и грусть, что за столько времени не нашел нужного момента для одного, блять, слова. Ну смешно же! Ухом прикладывается к спине тихо дышащего парня и думает: «Да как, блин, тебе и не сказать?» Вслушивается в гулкие удары сердца и лениво моргает, вяло улыбаясь. Сил нет.       Но вот если действительно подумать, что есть слово? Что будет-то, почему так боязно? Они вместе, они пара. В паре всегда, говорят, что чувствуют. Не прогонит же Куро Кибу, узнав, что его чувства сильнее и вышли на новый уровень? Даже звучит бредово. И сказать было бы честно.       Может дело в нем самом? Может он больше страшится неоправданных надежд нежели реакции Канкуро? Киба сам трусит, не хочет убеждаться в том, что чувствует больше, острее и глубже. Боится увидеть разницу, осознать, что ничего особо для старшего с начала зарождения их отношений и не изменилось. Что так и останутся они с разницей в несколько шагов, хоть и рядом, но недостаточно близко. Не так, как хочется. Ведь он бы сказал ему, если бы чувствовал, да? Канкуро всегда с ним искренен.       Может, ему время нужно? Ощущает ли он до сих пор, что исчерпан? Боится ли всё ещё, что не сможет дать Кибе столько, сколько человеку до него? Копит ли он силы, копит ли эти чувства? Он бы не стал признаваться не будучи уверенным, он это знает. Так может действительно… он не уверен?       Нет, что чувства есть и их немало, Киба знает. Ощущает пылкими поцелуями, объятиями чуть дольше обычного, необязательными касаниями, тихими улыбками и нежными взглядами. Но быть влюбленным и любить не одно и то же. По крайней мере, так кажется ему самому. Первое проходит, а если нет фундамента в лице второго, то… не хочется и думать, что.       Не убавит ли его признание чужой уверенности? Не будет ли давить тяжесть чувств Кибы или это, напротив, станет катализатором, усилит, возвысит их. Что Канкуро его в обиду не даст даже ему самому, он итак уверен, но все равно тревога давит изнутри, терроризирует сердце, вгрызается в душу.       Киба ведет носом по затылку, водит кончиком по шее, легко-легко целует, пальцами совсем мягко оглаживает бока, живот, вслушивается в ритм дыхания и двигается ближе, хотя казалось бы, куда. Киба помешан он не отрицает. Вдыхает его полностью и соглашается с недавно услышанной фразой: «Иногда нужно просто прыгнуть и надеяться что ты не на обрыве». Так и засыпает.       На прыжок в обрыв Киба решается в предновогоднюю ночь. Символично, думает он, по-домашнему тепло и запомнится. Но хочется без лишнего пафоса и навязчивости.       Планирует бросить фразу невзначай, но чтобы не прям совсем. Хочет разбавить нежностью, но чуть сдержанной. Обозначить позицию – ничего грандиозного, просто чтобы знал.       Упускает момент, когда завершают украшение елки по просьбе девочек. Сомневается, когда развешивают гирлянды по периметру помещения. Но внутренне чертыхается именно тогда, когда они валятся на диван немного передохнуть. Оно бы все так гармонично вписалось, думает он с сожалением, но лишь вздыхает, следя глазами за рукой, с легким нажимом проводящей по его коленям в черных джинсах.       Ну вот сейчас точно, настраивается он. Стоят рядом, занимаются заготовками для новогоднего стола, пока девчонки заняты уборкой комнат. Киба слышит топот ног сверху, хихиканья, смешки и шуточные переругивания. Но сам сосредоточен только на чужом спокойном дыхании и размеренном стуке ножа о доску. Канкуро стоит совсем близко, занимается сырной тарелкой, Киба при желании может трогательно склонить голову к его плечу или поцеловать в щеку, но стоит и невидящим взглядом пырит на томаты, которые неспешно режет кубиками.       Думает, как рад его простому присутствию, не отягощающему их молчанию, спокойствию, которое тот источает всем собой. Как рад их тихому счастью. Канкуро, заметив его глубокую задумчивость задорно пихает того локтем. Киба едва дергает губы в тонкой улыбке, ответно бьется плечом и продолжает нарезку овощей.        Думает, как любит эти руки, как любит его в мешковатой одежде, чтобы можно было лезть под свитер и сжимать в кольце рук до хруста. Как любит одежду, вобравшую аромат его тела. Как любит волосы, которые его временами не слушаются. Как любит губы в полуулыбке и глаза лукавые. Уверенность голоса и чувство юмора. Силу характера и скрытую от многих нерастраченную нежность.       Думает о том, что теперь не представляет, чтобы вернулся в ту жизнь, в которой не было Канкуро, хотя он никогда на нее и не жаловался. Думает, что не надо оно ему теперь. Как раньше ничего уже не будет, отныне Киба знает, какого любить. Думает, что сейчас сорвется, взорвется как тикающая бомба, если что-нибудь не предпримет.       Скажет, вот прям сейчас скажет.       Привычно вдыхает, как перед прыжком в воду, чуть поворачивается корпусом и размыкает губы, чтобы наконец выразить это чувство. Разделить его с ним, вскрыть грудную клетку и выпустить его наружу, сделать видимым и оттого уязвимым, но зато более реальным и свободным от оков.       — Я люблю тебя.       Голос не его, не Кибы. Канкуро опережает его совсем внезапно. Тело немеет и засыхает в горле после осознания. Инузука не верит в такие совпадения. Он тут же поворачивается к старшему целиком и в удивлении пялится во все глаза, затаив дыхание. Тот смотрит тепло-тепло, но еле держится, чтобы не рассмеяться. В выражении лица, блеске глаз, чуть виноватом изгибе губ — во всем читается одно: знал.       — Да как ты.., — спотыкается он о бесчисленные мысли, — я же, да как…       Канкуро даже не вникает в обрывки фраз, тянет в теплые, почти медвежьи объятия и еле раскачивает их из стороны в сторону, оставляя долгий поцелуй на копне вьющихся волос. Киба до сих пор переваривает чужое признание и не дает себе облегченно выдохнуть, загрузившись полностью.       — Ты как-то пробубнил это во сне, — объясняет Канкуро добродушно улыбаясь. — Я не сразу понял, отчего ты иногда застываешь и нервничаешь, но потом сложил два и два. И так обрадовался. Только не дуйся.       — Черт, иди нахуй, — багровеет Киба и бухтит почти обиженно, будто и не веря до сих пор, но жмется к теплу так сильно, что слова теряются где-то в чужих ключицах и не воспринимаются всерьез.       — Я просто в какой-то момент начал думать, что если ты всё же скажешь, я перестану получать твое «люблю» настолько часто, — Киба мстительно щипает того в бок, но второй рукой не перестает оглаживать лопатки, притирясь носом к шее. — Знаю, что глупо и немного бесчестно. Но милее ничего не видел. Я восполню, обещаю.       Киба не отвечает, прерывисто выдыхает и старается игнорировать пощипывание в глазах. Цепляется пальцами за свитер и крутит в голове «он тебя любит». Кривит рот и брови от избытка чувств и кусает в месте между плечом и шеей. Сука, хоть бы не заплакать.       — Я тоже люблю, — продолжает Канкуро почти как убаюкивает, —правда люблю. И, может, оно не настолько очевидно на первый взгляд, но я надеюсь, ты чувствуешь.       — Чувствую, — чуть хрипит Киба. Не врёт, но он обязан был удостовериться.       — Тогда почему так долго мешкал?       — Не знаю я, — бурчит в шею, чуть краснея от напряжения из-за сдерживаемых слез. — Не знаю.       Так и не размыкают объятий, дыша друг другом. Его особенным, уже до боли родным запахом. Киба млеет, была бы воля, слился бы воедино, впитал бы его в себя и сам бы впитался, настолько пьянит это тепло. Настолько хочется ему отдаться, подчиниться, им укрыться и насытиться. Канкуро это желание считывает или же, вероятно, разделяет, и резво подхватывает под бедра, чтобы усадить на кухонный шкафчик. Так объятия становятся теснее, крепче, Киба обвивает его талию ногами, руками – шею. Не может отлепить нос от голой кожи под воротом свитера и дуреет, позволяя крыше съехать окончательно.       — Я люблю тебя, — повторяет Канкуро ласково. Хочет вбить это в голову, дать свыкнуться с мыслью, заставить действительно поверить.       «Верь мне. Чувствуй меня», — слышит без слов Инузука, прячась в сильных руках от всего мира.       Киба жмурится, оставляет поцелуй на ключице и медленно дышит, словно приятное мучительно. Но приятное приятно настолько, что не поддается описанию. До боли хочется еще нежности, еще ласки, еще касаний и трепета в каждом жесте.       — Люблю, — напирает старший, исследуя губами шею, примыкая к ней, силясь не оставить следов: они ждут еще и отца с Гаарой сегодняшним вечером.       — Я верю, — нежно улыбается Киба, вконец смутившись такой настойчивости. Послушно подставляется, в блаженстве приоткрыв губы и не поднимая век.       — Ну-ка, что я сказал? — подначивает он, отлипнув. Бля, ну как с ребенком.       — Что любишь меня, — отвечает Киба и зарывается пальцами в волосы, возвращая к себе и притягивая ближе, чтобы не прекращал целовать.       — А почему я это сказал?       — Потому что правда любишь… Блять, хочу тебя прямо сейчас, — выпаливает Киба, а руки сами тянутся к горячему торсу под свитером, оглаживая тело вплоть до груди.       — Нельзя прямо сейчас, Киба, — слабо протестует Канкуро, однако видит, что легко оно ему не дается. — Но потом, обещаю, — изучает глазами, втискивается в душу. — Скажи мне это словами.       Как бы очевидно оно ни было, Киба осознает, что сам ни разу и не сказал этого, хотя так долго грезил и выжидал. Зато сколько признаний получил в ответ… Ну нет, это нельзя так оставлять, не этого ли он ждал, не ради этого ли храбрился. Инузука пылко целует в губы, отдаляется и, держа чужое лицо в теплых ладонях, встречает ждущие глаза.       — Я люблю тебя, — шепчет Киба почти уязвленно, — так сильно люблю, чёрт возьми, просто пиздецки. Ты бы знал. Слов не существует, чтобы выразиться так, как я бы того хотел, как ты того заслуживаешь. Ты настолько «мой», что даже страшно. Я бы лучше никого для себя не придумал, даже если бы попытался. Видеть тебя, слышать, касаться, обнимать, целовать до скачки давления и так охуенно с тобой спать, — моя несбыточная мечта всего каких-то полгода назад. Я неимоверный счастливчик и понятия не имею, что такого сделал в прошлой жизни, чтобы заслужить тебя в этой. Чтобы любить тебя в этой и быть любимым тобой в этой. Быть настолько изнеженным тобой, обласканным, избалованным и немного испорченным. Я не знаю, что со мной должно произойти, чтобы восстановить баланс Вселенной, потому что этого счастья слишком много для одного неготового к нему меня. Но что бы оно ни было, я не боюсь, потому что знаю, что могу опереться на твое сексуальное плечо. Люблю тебя, — лепечет он, целуя в шею, — люблю, — в подбородок, — так сумасбродно люблю, — в губы, — как умалишенный. – снова смотрит в глаза. – Я в край ебнулся. Занавес, спасибо.       Киба обожает, когда получается ошарашить и оставить без земли под ногами. Просто в восторге.       — Как ты все время это делаешь? — спрашивает Канкуро почти пораженно.       — Делаю? — звучит игриво.       — У тебя там где-то бумажка с текстом?       — Когда честен, слова сами находятся. Так что ты думаешь о честных мальчиках? — добивает он с улыбкой Чеширского кота, поглаживая пальцами теплеющее ухо. Канкуро натурально вспыхивает щеками, насколько бы редким это явление ни было, оно реально.       — Киба, нам нужно готовить, — говорит он уязвлённо, будто себе самому.       — Хотя бы дрочка в ванной, ну пожалуйста, — умоляет Киба, давя на жалость. Любой щенок бы позавидовал настолько искусно состроенным глазкам. — Мне не нужно много.       Им все равно потом в душ и переодеваться. Скажут, что привели себя в порядок заранее, делов-то.       Канкуро прикрывает глаза и тяжело выдыхает, силясь отказать. Но эти слова, этот взгляд, эти чувства, это неподдельное желание и загустевший вмиг воздух… Киба бесстыдно толкается бедрами в бедра, и Канкуро физически ощущает, насколько же ему невтерпеж. И насколько самому.       — Ладно. ЛАДНО! Иди сюда.       Кибу как дамбу прорывает. Лавина нежности рушится на второго с периодичной частотой, а тот и рад: сам ластится, сам стискивает до победного, вжимает в стены и шепчет «люблю», сжимая бедра. Хана с Темари определено чувствуют эти перемены, это слово еще не мелькало в их отношениях, а как стало, словно те обогатились новыми цветами, заиграли по-другому.       Но что самое примечательное, Канкуро начинает использовать их «люблю» еще и в корыстных, как посчитал Киба, целях.       Один вечер, который заканчивается разборками, Киба вспоминает не без смешка. Канкуро глаза строила официантка на их совместном ужине, и Киба не дебил, понимает, что лишний раз лучше не открываться всем, сидел себе, молчал зло, пока окончательно не взбесился её настойчивостью. Канкуро прямо сказал, что он занят, не заинтересован и отстаньте вообще от моего мужика, думал Киба. Но она даже на сраном чеке оставила свой номер, и младший бесился, что он не поставил её на место, так как ему самому хотелось.       — Скажи мне, — настаивает Канкуро, вновь зажав его щеки, когда они валятся спать.       «Скажи, что любишь меня», — понимает его Киба без уточнений.       Густое молчание ощущается громче людского гула. Инузука непреклонен, хмурится с зажатыми щеками, хоть и выглядит смешно и совсем не угрожающе, гордость ему не дает поддаться так просто.       — Киба, я не отстану. Скажи мне. Одно слово, — Канкуро наваливается сверху, устраиваясь меж бедер, как оба любят. Руки с лица не убирает, глядит испытающе, но больше ничего не предпринимает. Оба знают: если старший пойдет в наступление – дело с концом, Киба выпалит «люблю» в предоргазменных судорогах. Но Канкуро нужно не это.       — Она тебе понравилась? — не унимается Киба.       — Ни разу, десять раз сказал.       — А если бы?       Канкуро прикрывает глаза и вздыхает, набираясь терпения. Инузука, хоть и находится в плену чужой руки, упрямо косит глаза в сторону, хмуря лоб.       — Ну-ка посмотри на меня, — просит Собаку-но.       Киба не подчиняется, но спустя затянувшееся между ними молчание, таки возвращает взгляд ему. Почти давится добротой, нежностью и покорной любовью в черных омутах.       — Не смешно самому? — вновь спрашивает Канкуро.       Теперь смешно, думается ему.       — А сейчас скажи мне и давай ляжем спать.       — Сам скажи, — говорят в Кибе остатки обиды.       — Хорошо. Чертовски тебя люблю, Инузука Киба, — шепчет он в губы их не касаясь и ведет бровями, мол, твой черед.       — И я, блять, тебя люблю, — сдается он с большим облегчением, чем готов признать. Канкуро улыбается, мягко целует в губы, потом в висок и с чувством выполненного долга сгребает парня в охапку, настраиваясь на лучший совместный сон.       Кибе кажется, что выше лететь некуда, сильнее чувствовать не получится, а сердце уже заполнено тем светлым и теплым настолько, что больше и нельзя. До того момента, пока не замечает на внутренней стороне руки Канкуро нечто непривычное.       Они лежат на кровати после насыщенного для обоих дня, приятно уставшие и уже согревшиеся под мягким пледом. Киба жмется со спины, гладит его руки, а когда доходит до ладоней, замирает. Чувствует что-то инородное у основания ладони и просит Канкуро перевернуться, чтобы рассмотреть. Тот не сопротивляется, а напротив, словно ждал, что Киба заметит перемену, оказывается к нему лицом с мягкой улыбкой. Инузука вертит руку, аккуратно закатывает рукав и удивленно моргает.       Тату. И заживляющая пленка. Ну ничего себе!       — Ты же… ты же не хотел, — неверяще изрекает Киба, разглядывая рисунок.       — Я искал что-то значимое для себя. И вроде как нашел, — отвечает он до боли искренне.       Киба секунду окидывает его озадаченным взглядом и возвращается к тату. А потом его прошибает. Он видит луну, красивую луну, детализированную. И узор ветвей по её краям. Прям как… у него на спине. Незнающий не поймет, чужой глаз не сопоставит такую тонкую работу. Но Киба знает: точно они, без сомнений. Только там, у лопаток, нет луны, она здесь, у Канкуро.       Осознание читается на лице и Собаку-но тихо улыбается тому, что ему не нужно объяснятья.       — Ты же сказал, что парные тату – глупости, — шепчет Киба в неверии.       — Нет, так точно не говорил, — мягко возражает он, — подумал, как же моему волчоноку без луны?       Киба ебал быть таким сентиментальным. Его сшибает ностальгией, он вновь чувствует подступающую к глазам влагу и тянет того на себя в нужные как воздух объятия. Так и лежат какое-то время, младший обвивает его ноги двумя своими, согревает и согревается сам.       — Помнишь я говорил, что боялся? — прерывает их прекраснейшую тишину Куро. Киба помнит все до мелочей: и про «больше не полюблю», и про «всё раздал», и про «ничего светлого не осталось». Помнит его страх обделить нового человека той любовью, на которую был способен изначально. Все помнит. Он кивает и внутренне чувствует необходимость в зрительном контакте, немного боясь того, что может услышать.       — Больше нет, — всё, что говорит Канкуро. Тихо, уверенно, так что не поверить невозможно.       Киба заглядывает в глаза, и чувство свободного падения охватывает его целиком.       «Вот как ты смотришь на меня», — вспоминает он и теперь понимает, как именно.