Голос ветра

      Однажды богини воспоют легенды о тех, кто бороздил воды бескрайних морей и океанов. Однажды на бескрайнем звёздном небе будут сиять созвездия, сотканные ловкими пальцами бога ночи, которые будут указывать путникам дорогу под холодным светом бездушной луны, но эта история вовсе не об этом. В один день, легенды, переданные людьми людям, из уст в уста, перестанут лгать, но время, дарованное им беспощадной и суровой судьбой, уже было утеряно. Минута за минутой, час за часом, день за днем, оно текло сквозь пальцы, как кристально-чистая родниковая вода. Минул уже не один год, и даже не одно десятилетие — чем дальше бежала жизнь, тем сильнее стирались границы времени, уходя, будто бы песок сквозь ладони. В порт того города, который широко раскинулся в небольшой гавани, не раз заходили всё новые и новые корабли, сияя белоснежными парусами. Тот город — место, которое стояло на своих трех слонах — на злобе, работе и рыбе, особенно рыбе — стал важнейшим городом Элдийского королевства. Некогда некрупный прибрежный городок разросся до невероятных размеров, объединив в себе семь портов и став центром поставок всевозможных товаров — начиная от морепродуктов и заканчивая марлийскими шелками, что везли купцы из-за моря с другого континента. Здесь всегда шла торговля: рыбаки ловили рыбу, её выкупали перекупщики, затем она шла дальше — на рынки города, в лавки торговцев, а после — в самый низ этой сложной цепочки — к чистильщикам рыбы. Женщины ткали волшебного вида ткани всевозможных цветов, со сложными этническими орнаментами, воздушные и лёгкие, как прикосновения морского бриза.       Было и то, что ни капли не изменилось за долгие годы — отвратительный смрад, поднимающийся с пристаней вверх. В нем смешались и подгнивающие водоросли, и неприятный рыбный дух, и тяжесть летнего душного воздуха. Город казался все таким же сумбурным, полным суеты и шума, он всё так же пестрил яркими занавесками, цветами в горшках, стоящих в темных проемах окон, полотнами, развешанными на бельевых верёвках, торговцами и местными жителями любых народностей, но город всё так же дышал жизнью. Здесь, на узких кривых мостовых, вымощенных грубым камнем, можно было встретить и суровых невысоких северян с их леденящими душу взглядами, и загорелых улыбчивых южан, и жителей столицы, которые особо выделялись дорогими одеяниями и обилием массивных украшений. Город жил, дышал и развивался, с каждым днем становясь всё краше и краше. Теперь помимо черепичных крыш небольших домиков вверх по склону горы струились змейкой и более крупные, богатые многоэтажные дома, чьи фасады были украшены лепниной, а окна прикрывали резные ставни. Город трепетал. С моря он казался огромным живым существом или красивой дорогой игрушкой, выточенной с особой точностью и любовью мастером своего дела.       День только начинался. Только-только уходила утренняя морская прохлада, которая привычно струилась по улицам города, пока самые ранние жители неспешно выходили из своих домов, а в небе начинали пронзительно кричать чайки, то и дело взмывая высоко в небо над гаванью, после чего камнем падая обратно к водной глади. Море, которое дарило множество эмоций — радости, печали, ликования, разочарований — вновь раскинулось у берега континента, игриво поблёскивая в лучах утреннего солнца и белея гребешками морской пены. В гавань снова прибывало судно, но его отличие от всех других кораблей тут же бросалось в глаза. Большой, царственно красивый трехмачтовый корабль под белоснежными парусами виднелся почти у самой линии горизонта. Судно уверенно двигалось к пристани, вспенивая и разрезая носом морскую воду, чтобы пришвартоваться здесь, в этом огромном городе. Может это было иностранное посольство — пусть раньше война с Марлией шла беспрерывно, со временем её течение сошлось лишь к мелким стычкам в море, а позже — и вовсе сошло на нет. Королева Хистория стремилась развивать внешнюю политику, сотрудничать с другими государствами и поставлять товары с элдийского рынка на рынки многих стран мира, и появление богатых иностранных кораблей хоть и привлекало много внимания, но ничем необычным для жителей города уже не являлось. А может, это был просто богатый купеческий корабль, который зашел в порт, чтобы пополнить запасы и дальше пуститься в далекое плавание, полное опасностей и рисков — народу, столпившемуся на пирсе, оставалось только гадать, глядя на начищенную до блеска корму судна.       Корабль подошёл достаточно близко, чтобы у стоявших на берегу получилось рассмотреть капитана — эта женщина сразу же бросалась в глаза. Загорелая и чуть обветренная кожа, копна ярких рыжих вьющихся волос, местами заплетённых в мелкие косички, и россыпь веснушек на носу и щеках. Горделивая, идеально ровная осанка, уверенная хватка на штурвале, хитрый и даже, можно было сказать, пронзительный прищур грозовых глаз — всё говорило о том, что она, если понадобится, сможет провести корабль хоть через тысячу штормов и бурь. В лицо капитану бил свежий морской воздух, принося за собой лёгкий запах соли и откидывая назад мелкие кудряшки. Женщина улыбалась чему-то своему, о чем не знал никто, и улыбка её напоминала последние солнечные лучи уходящего лета.       Матросы — красивые, подтянутые, загорелые парни, суетились на палубе, готовясь к швартовке и спуску на берег. Они, кажется, и не помнили вовсе, когда в последний раз им выдавалась возможность ступить на берег. Подчиненные этой властной женщины напоминали котов — гибкие, поджарые, юркие и удивительно ловкие — они взлетали вверх по канатам, с завидной легкостью взбирались на мачты и порой замирали, слыша уверенный звонкий голос, отдающий очередной приказ.       Когда трап опустился на доски причала, вся толпа на мгновение замолкла, будто бы зачарованная. Казалось, на эти несколько секунд пропали все посторонние звуки. Вокруг стоял лишь размеренный шум прибоя, да крики чаек над гаванью. Все взгляды вмиг устремились на капитана и это было не удивительно — женщин-капитанов встречали редко, а если и встречали, то они вызывали искренний восторг, как у мужчин, так и у девушек, забирая на себя всё внимание и приковывая к себе каждый взгляд. Женщина с кошачьей грацией соскочила с корабля на деревянный настил, негромко стукнув каблуками по доскам. Следом за ней по трапу неспешно спустился невысокий мужчина, который выглядел немногим старше неё, но взгляд льдистых глаз, в уголках которых уже залегли мелкие морщинки, выдавал его настоящий возраст. Тот и вправду старел как самый настоящий северянин. Моряк усмехнулся, негромко обращаясь к своему капитану: — А когда-то ты буквально спотыкалась и падала на ровном месте, — тонкие губы мужчины тронула лёгкая полуулыбка, которая пропала столь же быстро, как и появилась. — Все приходит с опытом, — отчего-то вмиг посерьезнев, холодно бросила женщина. Её красивые мягкие черты лица на мгновение заострились, но тут же морщинка, которая залегла у капитана меж бровей, разгладилась, и та снова вернулась к спокойному и даже несколько умиротворённому выражению лица. Мужчина кивнул ей, не то соглашаясь, не то безмолвно извиняясь за поднятую тему. На щеке моряка розоватой, почти белой полоской лежал старый шрам, пересекавший и глаз, и лоб — напоминание о трагедии былых времён. Время и вправду не щадило никого.       Капитану не приходилось расталкивать людей, чтобы пройти дальше, вглубь одного из городских портов, люди сами расступались перед ней, давая дорогу, и она шла вперед, уверенно и гордо. Под тяжелыми сапогами шуршал камень и мелкие кусочки гальки, в нос бил привычный запах портового города — женщина будто бы и не покидала столь привычное ей место. Ей казалось, что если она сейчас сорвется с места и побежит вверх по склону, петляя проулками и расталкивая суетящихся людей, она выйдет к своему родному проулку, сможет пройти мимо тех лавок, в которых она знала каждую трещинку, каждое пятно и каждый мазок краски на выцветших вывесках, а затем открыть тяжёлую дубовую дверь, дернув за металлическую ручку, чтобы оказаться дома. Капитан и вовсе забыла, что такое дом — её домом стал бескрайний океан, и каждую ночь, проведённую на корабле, её укрывало одеяло, сотканное из звёзд. Город казался ей до боли знакомым, но в то же время и вовсе чужим. Лица. Сотни, тысячи всевозможных лиц, от болезненно бледных до смуглых и обветренных, от нежных и приятно красивых до грубых и уродливых — все они были чужими. Ни в одном из тех людей, что видела капитан, даже на мгновение не промелькнуло ни одной знакомой черты. В груди противно затянуло странное чувство, стоило ей лишь разойтись с её подчинённым на пристани. Все моряки с её корабля точно знали негласное правило — на рассвете каждый из них был обязан вернуться обратно на борт корабля, но всё равно расставаясь с командой и оставаясь наедине с собой, женщина чувствовала горькое, странное одиночество, которое сжимало горло как железный грубый ошейник, не давая ей сделать лишнего вздоха и вдохнуть полной грудью.       Ещё лишь подплывая к гавани, капитан завидела вдалеке огромный маяк — всё такой же, каким он остался в её памяти много лет назад. Краска давным-давно облупилась, стёкла в высоких проемах окон были разбиты, а по высоким стенам то тут, то там струились дикие лозы, цепляясь за шероховатую поверхность камня и прорастая сквозь трещинки в краске. У подножия в своем великолепии разрастались бурные травы, цепкие, колючие и спутанные меж собой. И вот маяк снова перед ней, лицом к лицу — такой же огромный и величественный, но явно задетый течением времени и силами природы. Узкие ступеньки, ведущие на самый верх, как раньше казалось женщине — под самые облака, заметно обрушились. Камень покрошился под морским ветром, стал удивительно хрупким и пошёл трещинами. В этот раз подниматься наверх было сложнее — несмотря на грациозность движений, каменные плиты так и норовили рассыпаться под ногами мелкой каменной крошкой, шурша и осыпаясь вниз. Капитан, легко, будто бы раньше проделывала это сотни раз, пробежала по последнему узкому проходу, не глядя вниз, на темную неизвестность под ногами, чтобы снова остановиться перед проёмом, прикрытым буйным покрывалом лозы.       В её укромном тайном уголке не поменялось ничего — скорее всего в городе ещё не нашлось смельчаков для того, чтобы взбираться на старый маяк, или просто никому не удалось отыскать это место в коконе витиеватых зелёных побегов и нежных треугольных листиков. Вовсе не изменились и стены, и её собственные рисунки на них — почти живые, совсем по-детски неровные, и настолько знакомые, что в груди у капитана невольно и болезненно защемило — она не была здесь ужасно долго, но это место всё равно ждало её, даже спустя столько времени. Здесь пахло сыростью и солью, как и раньше, много лет назад, и женщина вдохнула этот привычный запах полной грудью. На её губах отразилась печальная полуулыбка.       Капитан привычно и удобно устроилась в узком проёме, который когда-то был окошком — то время она не застала, но отчего-то была уверена в том, что стёкла в нем были витражные, красивые, яркие, и что свет, проходя сквозь них, окрашивался во все цвета радуги, делая комнату ещё более волшебной. Резкий порыв ветра заставил женщину поёжиться — ветра становились всё холоднее и холоднее, а камзол, который она заказала во время швартовки в одном из приморских городов, был совсем лёгким, вовсе не давал согреться и не защищал от пронизывающего холода. Она помнила — когда-то её грели вовсе не ткани, не шелка, не меха, а теплота объятий и того самого прекрасного золотого чувства, что звалось любовью. Море было беспощадно к ней — море забрало у неё и это, ту самую последнюю крупицу счастья среди океана отчаяния. На одно мгновение ей показалось, что родные горячие ладони вновь опустились на её плечи в мимолётной ласке, но морок пропал столь же быстро, как и появился.       Капитан сжала пальцами переносицу, чуть помассировала кожу пальцами, но глаза все равно продолжало щипать от невольно подступивших слёз. Отчего-то нахлынули воспоминания — тёплая, немного насмешливая улыбка, задорные искорки в карих глазах и тонкий розовый шрам на щеке, красивый низкий голос, что переливался бархатом, и грубоватые, но до боли нежные и родные руки — всё это ушло в туман, густой и белый. Это всё отобрало у неё море.       А может быть виновато было и вовсе не оно — может были виноваты те, кто приукрашивал легенды, вплетая в их сложную вязь всё больше и больше лжи, а может вина лежит и на ней самой — женщина давным-давно запуталась в попытках понять, что же и кто сделал не так. Гавань с высоты выглядела крохотной, она разворачивалась перед глазами от и до, от гладких склонов холмов, поросших последними полевыми цветами, до острых склонов утёсов, чьи верхушки тронул красивыми мелкими соцветиями белый вереск. Гавань была ей родной, но сейчас, по возвращению, она вовсе не хотела принимать ту, что когда-то без размышлений покинула её.       Капитан так предалась воспоминаниям, время от времени часто моргая или сжимая переносицу — слёзы иногда так и норовили скользнуть по щекам, усыпанным яркими веснушками, что и не заметила, как небо вдалеке на горизонте постепенно окрашивается в розоватый цвет, как солнце последними лучами скользит по морской воде, пуская игривые золотистые блики по воде, и как на стыке воды и неба вода кажется алой в закатном свете уходящего дня. Завтра будет ветренно — это женщина подметила для себя машинально, давным-давно научившись у кого-то из команды определять погоду по мельчайшим признакам, будь то маленькие облачка в чистом лазурном небе или отблеск заката поздним вечером.       Холодало. Осень была близка, в этом году она начиналась удивительно рано, уже тронув позолотой некоторые деревца и пустив по земле непривычную для позднего лета прохладу. Близился сезон штормов. Морская вода казалась еще более мутной и неспокойной, она с особым рвением билась о крепкие брёвна пристани, будто бы желая сломить дерево своей силой. В один из таких дней женщина и покинула этот некогда крохотный городок — вспоминалось всё невольно, накатывая, будто волны в прибое, пока капитан спускалась обратно к причалу, чтобы насладиться ночными холодом и свежестью, спокойствием города, когда все медленно расходятся по своим домам, запираясь, а фонарщики зажигали огонек за огоньком, чтобы тёплый приятный мерцающий свет лился на улицы, вымощенные камнем.       Когда капитан вернулась на пристань, солнце уже совсем скрылось за горизонтом, прячась за толщей воды, а небо стремительно темнело, и нежные краски заката сходили с него, уступая место ночи. Женщина сидела на самом краю пристани, свесив ноги в воду, тёмную и мутную, казавшуюся бездонной. Море больше не было таким по-летнему теплым, и прошло не так много времени, прежде чем ступни капитана стали неметь от холода и ей пришлось притянуть колени к груди, чтобы хотя бы немного согреться.       Позади послышались тихие осторожные шаги. Женщина обернулась — за ней стояла совсем юная девушка. Она выглядела удивительно лёгкой, воздушной и нежной, а её тонкие пальцы нервно сжимали чехол небольшой арфы. Её волосы были чуть собраны на затылке, а на плечах лежала лёгкая темная накидка, скрывая одежду под ней. — Мэм капитан, — девушка заговорила робко и тихо, — Расскажите мне историю из вашего плавания, — она замялась, глядя на носки своих ботинок, а женщина печально улыбнулась — эта юная особа напоминала ей её саму, робкую, нерешительную и скромную. На мгновение в грозовых глазах сверкнули задорные искорки насмешливости: — А если и расскажу, какой мне с этого прок? — щеки девушки вмиг вспыхнули румянцем, а пальцы побелели от того, как крепко она сжала футляр. Наивность этой по-детски очаровательной арфистки и вправду забавляла. — Я спою вам песню, — совсем тихо пробормотала смущенная девушка, и её слова почти заглушил шум прибоя, но капитан лишь кивнула, соглашаясь. Девушка опустилась на доски, поправляя длинную юбку и тоже спустила ноги к воде, не касаясь ударяющихся о брёвна волн, готовая слушать историю. — Это было так давно, что я бы и не вспомнила, если бы не пообещала себе хранить память о том, что случилось тогда, — невесело усмехнулась капитан, откидываясь назад и опираясь на ладони, — Может быть мне было столько же лет, сколько и тебе, а может я была чуть старше, это не так важно, — женщина улыбалась уголками губ, подставляя лицо под порывы ветра, вспоминая, как так же радовалась этому в юности, — Тогда я впервые попала на корабль. Именно на этот, — капитан кивнула на необыкновенно красивое судно, что сейчас бросило якорь в этом порту, — Его прежний капитан была… — на мгновение она замялась, пытаясь подобрать слова, в глазах явно отразилось смятение, но тут же, несмотря на это, продолжила, — Она была будто бы волшебной. Её любили все, а со временем её полюбила и я. Полюбила так, как её не любил никто, а потом поплатилась за это, — улыбка вмиг пропала с красивого лица, на нем отразилась неподдельная боль, — Она казалась такой лишь внешне. Стоило лишь скрыться от лишних глаз, и эта идеальная маска ломалась — капитан неподдельно страдала — на неё была наложена черная метка - проклятие самих богов.       Девушка с явным восхищением во взгляде смотрела на женщину, что сейчас расслабленно сидела рядом с ней. Арфистке отчего-то не верилось, что то, о чем повествует капитан, и вправду было. А она в свою очередь, продолжала плести тонкую вязь рассказа: — Кто-то рассказал мне эту историю, даже уже и позабылось, кто, но та капитан, не подозревая о проклятии, взяла вещицу, которую когда-то даровала людям богиня. Тогда… — капитан негромко вздохнула, — Ей пришлось заплатить непомерную цену за эту вещь. Непомерную не только для неё одной, — чем дальше шел рассказ, тем печальнее становилась женщина. Улыбка её угасала, а в глазах больше не было и намека на насмешку, — Судьба отмерила ей всего ничего, и этого времени не хватило на то, чтобы искупить вину, да никто и не знал, как это сделать. Мы искали, мы цеплялись за малейшую возможность, — голос будто бы надорвался, дрогнул и вдруг затих. Капитан неотрывно смотрела на темный провал воды, а её дыхание стало глубже, — Но люди слишком любят лгать, — вдруг с какой-то неясной девушке злобой выплюнула она, — Легенда, которую мы складывали по частям, ради которой повидали почти весь мир, оказалась всего лишь очередной ложью — искуссной и до неузнаваемости похожей на правду, — глаза влажно заблестели в тусклом свете луны, — Было принято решение — отплыть на Парадиз, — голос капитана задрожал, она прикусила губу, и едва смогла выдавить из себя, — И это было моим предложением, которое и стало последним для неё.       Девушка не смела сказать ни слова, она лишь зачарованно слушала печальную историю этой женщины, которая в один миг смогла потерять больше, чем смогла восполнить. И эта история звучала как сказка — жестокая и слишком поучительная. Злая-злая сказка. — Она погибла там, куда мы и направлялись — в самом центре острова. В ту роковую ночь взошла последняя полная луна, которую отмерила ей судьба, и проклятье выжгло её до тла, — слезинка, будто бы маленький драгоценный камень, все же скатилась по побледневшей щеке, — Она ушла в туман, — голос женщины надломился. Ещё одна слеза оставила влажную дорожку на коже и сорвалась вниз.       Вдруг послышался хрустальный перезвон струн. Тишину ночи и шум прибоя вдруг разбил на удивление сильный и нежный девичий голос. Ночь опустила подол на холмы… Заведи хоровод перед началом зимы. Тени уходят в дождливый поход До чужого порога, до небесных широт…       Песня звучала нежно, переливаясь и отдавая искорками едва заметной печали. Она сохранила её ржавый меч. Ночь на обрыве будет травы жечь В память о тех, кто остался вечно Пленником ночи на пути млечном.       Арфистка прикрыла глаза, перебирая натянутые струны нежными пальчиками и извлекая звук, который золотой лентой плыл по ночному небу, подхватываемый ветром. Звезды шепчут серебром: «Вспомни Другую жизнь за раскатами грома, Ночью открыты у многих сердца. Ты уже любила её, но когда?»       Плечи капитана расслабились, а влажные следы от слёз блестели в полумраке. Когда-то она пела точно так же, звонко и легко, может вечером, когда вся команда отдыхала, а может и просто напевала себе под нос во время работы. Она не пела давно, с тех самых пор, когда корабль перешел из рук прошлого капитана в её собственные — это навевало воспоминания, а раны были слишком свежими. Запах шалфея и земляники, На каждой травинке лунные блики. Уходить в туманы не так уж больно… Этой ночью холодно и спокойно…       Последние переливы песни растворились в ночном морозном воздухе, и вновь все вокруг погрузилось в тишину. Плескались волны, потрескивали фонари, мерцали звезды, и на душе у капитана стало удивительно спокойно. — Я храню память о ней сквозь боль, штормы и бури, — женщина вдруг снова заговорила, — Потому что у меня осталось лишь одно сокровище — моя память, — она улыбалась, и в улыбке её скользила печаль, — Море, которым я грезила с самого детства, забрало у меня всё, что я имела.