Серебро

      В этот раз темноты не было.       Незнакомых потолков тоже.       Взгляд Суэ скользит по узорам на многослойной одежде из тончайших материалов. Она зарывается рукой в волосы, пропуская через пальцы длинные серебристые пряди, рассыпающиеся шелком. Ноги в изящных босоножках, практически не скрывающих ступни, но им не холодно. Мозаичный пол теплый и приятный.       Помещение темное. Высокие стрельчатые окна скрыты тяжелыми плотными шторами. Потолок теряется в сумраке, как и книжные полки, уходящие ввысь. Стеллажи разбегаются лабиринтом в разные стороны. Магические огни освещают коридоры из книжных шкафов голубоватым светом.       Это место. Такое знакомое. Такое родное. Незыблемое.       Средоточие тишины, спокойствия и уверенности.       И сама Суэ здесь чувствует себя настоящей.       Пальцы касаются книг, едва-едва, ласково и осторожно, со страхом разрушить мираж. Все увереннее она надавливает подушечками на корешки, смахивает пылинки. Вдыхает запах. Прислушивается, слушает, прикрывая глаза.       Шепот, отрывки фраз и цитат. Книги переговариваются, рассказывают друг другу свои истории, зазывают своих читателей. Будоражат на грани слуха, завлекают, дурманят, грозят свести с ума неудачливого ротозея. Суэ ведет пальцами по корешкам, как по неровной лестнице. Одна, две, три. Вверх на одну ступень, вниз.       Конец стеллажа, поворот. Вспыхнувшие голубоватым светом огни. Этот коридор шире, чем ответвления. Если пройти дальше, то можно выйти к любимому месту Господина Юаэна.       Суэ шагает бесшумно. Не спеша. После смерти спешить некуда.       Этой библиотеки больше не существует. Она знает это так же четко, как и то, что она мертва. Башня Тайн Храма-на-могиле была разрушена. Книги преданы огню и пеплом развеяны по ветру.       Защитники Храма-на-могиле уходили, не оставляя за собой ничего. Только пустоту. Суэ видела развалины Храма незадолго до своей смерти. Издалека, подойти близко не осмелилась. Каменное нагромождение среди искореженного огнем леса. До нападения магов Храм был скрыт в лесах, окружен искусственно созданной топью. Пройти могли только знающие, где лежит костяная дорога и как ее вызывать.       Суэ помнит, как уходила вместе с Господином по костям сгинувших в этих местах тех, кому не повезло, с умыслом или без, забрести в эти гиблые для не ведающих верной дороги места. Как из чужих костей выстраивалась тропа, на которую им указывал Мастер Тени. Три шага вперед, три шага назад. Кости появлялись под ногами и так же исчезали, стоило им пройти дальше. Древние или свежие, белоснежные или еще не до конца выбеленные.       Древняя магия, недоступная к тому времени, в котором жила Суэ, практически никому.       Тени ушли в Тень. Снова. Оставили после себя пепелище. Но Суэ не беспокоилась о своих братьях и сестрах. Учение будет жить — будут жить и они. Передавая знания. Тысячу лет до — тысячу лет после.       Нет ничего заразительней идеи. А изначально заложенная первыми основателями, она уже давно обратилась в смысл жизни и жизненный путь для многих.       Одно из стрельчатых окон не было скрыто тяжелой тканью. Лунный свет падал на мозаичный пол.       Господин сидел на широком подоконнике с книгой, расслабленно опустив одну из своих ног свисать к полу. Он собирал свет на страницах, подсвечивая лунное серебристое письмо. Длинные черные волосы были, как и прежде, до казни, на которой их срезали, собраны в косу, что свободно лежала тут же, на подоконнике, своим темным концом.       Все такой же.       Суэ замирает на месте, чувствуя тупую боль под ребрами. Не от физических ран, от других.       Ей казалось, что больше она его не увидит никогда. Но… Неисповедимы пути судьбы и божьей игры.       — Ты пришла, — пальцы мальчика скользят по странице, закрывая книгу. Он поднимает на нее взгляд невероятных синих глаз и тепло улыбается. — Я рад. Но я и опечален.       — Почему вы опечалены, мой Господин? — голос у Суэ тихий, как и прежде, едва слышным шелестом скользящий по каменным стенам.       Она скучала.       — Я больше не твой Господин, — качает головой Юаэн. — Ты пришла слишком рано. Это печалит.       Суэ смотрит, ищет что-то, что может подсказать, дать ответ.       — Но в моей душе нет места печали. Я рада, что мы вновь встретились, Господин, — неужели он не желает ее видеть? Не желает. Она его подвела. Точно. — Вы не желаете меня видеть?       Он отводит взгляд, сжимает пальцами книгу.       — Я объясню, Суэ, — улыбка, полная печали. — Я неверно выразил свою мысль. Я рад видеть тебя, но опечален тем, что твоя новая жизнь была слишком коротка.       — Она была мне в тягость, — признается Суэ.       — Вот как, — мальчик хмурится и смотрит на нее с разочарованием. — Я думал, ты оценишь дар и выполнишь мое последнее желание.       — Я…       — Молчи! — семнадцатый наследник горько улыбается. — Прости. Это моя вина…       — Неправда!       — Правда! — на красивом лице ребенка проступает упрямство. — Ты всегда спасала меня. Защищала. Билась за меня насмерть. Боролась и сражалась, когда я… беспомощный и ни на что не годный, прятался среди пыльных книг, не желая бороться за свою жизнь, доверяя тебе, надеясь, что все образуется.       — Это была моя работа. Мой долг и обязанность. И я не выполнила ее.       — Не вини себя! Я сам виноват в своей смерти. Я слишком труслив, чтобы взять в руки оружие и сражаться. Даже за себя. Я был… недостойным тебя Господином, — по детским щекам потекли слезы. — Я просто не захотел жить. Но умирать одному мне было страшно. Даже если я тебя отпустил. Я так слаб… ты сражалась за меня со всем миром. А я…       — Не надо, Господин Юаэн…       — Надо! Это правда! Ты столько всего делала ради меня, а я даже не смог оценить всех твоих трудов! Господин тоже должен защищать своего верного слугу. Я тебя не защищал. Слишком труслив. Даже сейчас. Я слишком боюсь оставаться один и отпустить тебя окончательно, Суэ.       — Отпустить?       Суэ хмурится. Он уже отпустил ее. И разве эта встреча — не встреча в загробном мире?       — Ты должна была умереть и отправиться на круг перерождения, но я слишком эгоистичен… И заключил договор. Пожелал, чтобы ты помнила свою жизнь. Помнила меня. Я был слаб. Я заплатил свою цену. И получил место, о котором мечтал, — он вскинул руку, обводя библиотеку, и горькая улыбка коснулась лица. — Бесконечное число чужих жизней. Чужих историй, которые я вынужден проживать через страницы книг и никогда сам. За мою дерзость мне воздали по заслугам. За мою трусость меня наказали справедливо. Я мог лишь мечтать самостоятельно отправиться в путешествие и узреть весь мир, говорить громкие слова и давать пустые обещания, но быть слишком трусливым для того, чтобы решиться на этот шаг. Не боролся за свои мечты. Теперь мне не надо никуда идти. Я навечно прикован к этому месту, и мой удел — читать чужие жизни, потрясающие истории, не в состоянии больше никогда познать вкус настоящей жизни. И написать свою историю.       — Вы…       — Моей истории никогда не будет на этих полках. Ни одной из моих воплощений. Я посадил себя на цепь сам…       Суэ качает головой, закрывает в неверии глаза.       — А я? — слетает с ее губ.       — Прости меня, Суэ… — маленький Господин посмотрел на нее глазами, полными боли. — Ты обретешь покой лишь тогда, когда найдешь нечто, что будет дороже меня. А до тех пор я обрек тебя на такое проклятие, как память.       Нечто или некто дороже Господина. Невозможно!       — Память?       — Ты будешь помнить. Даже если попытаешься забыть, рано или поздно ты вспомнишь свою жизнь. Твоя душа будет вечно скитаться неупокоенной, без права начать все сначала. С чистого листа. Родиться вновь свободной от оков памяти обо мне и о других, чужих жизнях. А мой удел — смотреть за тем, как ты страдаешь. И страдать самому от понимания своей трусости и слабости.       Вечный скиталец. И когда-нибудь безумец, потерявшийся в чужих жизнях, как человек, впервые попавший в библиотеку Храма-на-могиле, среди бесчисленных стеллажей и книг.       Ноги не держали. Суэ опустилась на пол, подогнув колени.       Свобода была ложью. Всегда. Смерть — не значит покой.       Руки, изящные, словно выточенные искусным мастером из мрамора, под собственным взглядом трясутся.       — А что же или кто же… Дороже вас, Господин? — тихо спрашивает она.       — Я не знаю. В книгах говорится, что свое счастье человек должен найти сам, — тихо говорит вечный пленник Библиотеки Бесконечных Жизней. В его глазах вина и боль. А также стыд и раскаяние. — Прости меня, Суэ.       Покой — ложь. Свобода — ложь. И даже смерть теперь становится наказанием.       — Я могу остаться здесь?       — Нет, — отвечает он.       — И что дальше?       — Ты вернешься и будешь жить. Снова и снова.       — Пока не предам вас в угоду другому, верно?       Он улыбается ломко, болезненно.       — Я больше не твой Господин. Это не будет предательством, если ты отречешься от меня. Я… Пойму. И приму.       — Меня убили, — собственным клинком. Какая ирония.       — Рана у тебя справа. А сердце с другой стороны. Если хочешь, можешь вернуться. А можешь отправиться дальше. В новую оболочку.       Суэ сидит неподвижно, смотрит на падающий из окна лунный свет и в бессилии понимает одну простую истину. Рано или поздно — она возненавидит все это. И Господина, и невозможность получить покой.       Всю жизнь ее воспитывали в верности. Целиком и полностью. А сейчас она должна откинуть все в сторону и идти дальше? Предать память о своем Господине, предать его ради кого-то или чего-то другого, что будет дороже Его? Какая… Чушь. Какое изысканное наказание.       Она не слышит, как маленький Господин спускается со своего подоконника. Лишь замечает, когда его тень падает на нее. Он опускается на колени, звеня цепями на тонких щиколотках, протягивает ладони, обхватывая ее лицо. Слезы. Крупные и чистые. Срываются с черных ресниц.       — Я так виноват. Прости меня. Пожалуйста, прости меня, — шепчет он срывающимся голосом. — Я просто хотел, чтобы ты была всегда рядом. Я обманул тебя. Обрек на мучения. Я такой эгоист, мерзавец и глупец. Я забрал свободу, не успев ее тебе подарить.       — Не надо, Господин Юаэн, — просит Суэ, отнимая от своего лица его ладони. Но мальчик не слушает, утыкается ей в грудь и вздрагивает от рыданий, обхватывая ее руками.       — Я буду читать. Читать каждую строчку историй твоей жизни, Суэ. Всегда. Клянусь.       — Мы еще встретимся?       Синие глаза полны печали.       — Больше никогда.       Больше никогда.       Суэ выдыхает, прижимает к себе Господина, готовая сломать ему кости. Не отпускать.       Быть может, через сотню перерождений она будет его ненавидеть. Будет безумной и сумасшедшей искалеченной душой, не сумевшей отпустить его образ и идти дальше, стирая в пыль память о Юаэне. Но сейчас. Сейчас она позволит себе дерзость, за которую ее могли бы убить.       Таким, как Суэ, запрещено говорить об этом вслух. Особенно своим господам. Но теперь она… свободна. Как бы иронично это ни звучало.       — Я люблю вас, Юаэн.       Не как женщина любит мужчину. Совсем не так.       Вот только почему от этого чувства нет счастья. Только горечь.       Кто или что может быть дороже всего, что было?

***

      Какаши казалось, что все происходящее — просто безумие. Мир сошел с ума, он сам сумасшедший.       Рин. Обито. Учиха Мадара.       Он убил свою сокомандницу. А Рин хотела умереть от его руки.       Какаши сжимает голову руками, зарываясь пальцами в жесткие мокрые волосы, упирается лбом в кафель и стискивает зубы, чтобы не заорать. Вода льется на плечи. Разбивается о его тело, смывая грязь и кровь. Миссия была успешной.       Рин Нохара сравняла с землей всех нападающих. Внезапно вернувшийся из мертвых Обито Учиха в попытках успокоить свою сокомандницу был вынужден попытаться подчинить Треххвостого. И именно это и спасло Какаши, которого Обито вытащил из-под лап биджу.       Кири, Коноха. В тот день смешалось все. Биджу, скинув принуждение, пошел вразнос. Прибывшие из лагеря Конохи шиноби попытались хоть чем-то помочь. Подкрепление из Кири тоже решило не отставать. Кровавые реки, парочка новых озер и измененный ландшафт.       Безумие.       Если бы не Минато-сенсей, что прибыл на разгром и с помощью фуин-печати каким-то образом сумел усмирить биджу, то полегли бы там все.       Позже рассказывали, что это был просто Ад на земле. Кровь, грязь, вода. И Чудовище, безжалостно уничтожающее все на своем пути. Какаши этого не помнил. Он очнулся уже в больнице с угрозой навсегда перестать быть шиноби. Он пробыл в изоляции несколько месяцев, пролежав в госпитале. А после Минато, которого в течение трех дней сделали Хокаге, отправил его на службу в АНБУ.       Уже позже Какаши понял, что таким образом его просто спрятали. Защитили. Обито попал в застенки Морино Ибики и рассказывал об Учихе Мадаре и каком-то массовом гендзюцу. Коноха, только вздохнувшая от окончания войны, подняла щиты и показала полную боеготовность.       Рин была тоже под заключением. Ее спрятали в засекреченном месте, где Минато лично разбирал печать марионетки на ее сердце.       Клетки Хаширамы Сенджу. План по захвату мира. Учиха Мадара.       Остатки гендзюцу на шиноби Тумана, которые сами не особо понимали, зачем запечатали биджу в Рин.       Учиха в мгновение ока пришли в полную боеготовность. Коноха, уже начавшая забывать о величии и смертоносности клана основателя, буквально вздрогнула. Заслышав о Мадаре, из квартала вышли старики, которые уже считались списанными со счетов. Но которые помнили, кто такой Учиха Мадара. Были подняты архивы и хроники. Сенджу, Учиха.       Глаз Луны, Вечное Цукуеми.       Клан Хьюга, заслышав об этом, окопался в архивах и начал искать упоминания страшной легенды. Кушина Узумаки тоже в стороне не осталась.       Легенды о Богине-Кролике. Клан Ооцуцуки. Кагуя. Десятихвостый.       Дыбом вставали волосы от старинных легенд. Никто не хотел верить в их правдивость. Но если сведения хоть частично были правдивы…       — Обито говорил, что то существо звали Зецу, — Минато устало вздыхает. — Ты что-то об этом знаешь, Гончая?       — Хоши.       — Что?       — Она сказала, что за всем этим стоит не человек, — хрипло говорит Какаши сквозь свою маску. — Она говорила, что ее похитили не туманники.       — Она и Рин об этом говорила, — кивнул Четвертый Хокаге.       В каких дряхлых легендах откопали это странное имя — Зецу — Какаши не знал, но что Учиха очень злобно отреагировали на некоторые сведения, слышал.       Труп старого Мадары Учиха обнаружили в пещере, о которой говорил Обито.       Легенда о Десятихвостом очень заинтересовала Кушину Узумаки, да так, что она рискнула спросить у своего биджу об этом. По ее словам, Лис орал матом на тупых людишек, решивших уничтожить мир и себя заодно. Орал про придурка Мадару, Зецу его привел в бешенство, а от имени «Кагуя Ооцуцуки» он едва не вырвался из печати.       — Он сказал, что лучше сам нас всех прикончит, чем даст уничтожить мир и себя заодно, — говорила Кушина, в защитном жесте прикрывая едва заметный живот. В свете последних событий беременность была под угрозой. Ее хранили как зеницу ока и держали в секрете.       Зецу найти так и не смогли.       Но хоть труп Мадары немного всех успокоил. Многие помнили, что именно он натравил на Коноху Девятихвостого.       Наруто Намикадзе родился в строжайшей тайне. И с рождением сына Хокаге народ вздохнул немного спокойнее.       Рин стала залогом мирного договора между Туманом и Листом. С этих пор она теперь не имела права покидать Коноху. После ее смерти биджу вернется Туману, а до тех пор она не участвует в боях и вообще числится практически гражданской. Обито Учиха стал тем, благодаря кому Сенджу Цунаде научилась создавать протезы для шиноби, совершив прорыв в медицине. Клан Учиха поручился за него. Но к Рин Нохара он не мог приближаться ближе, чем на сто метров, пока не докажет свою благонадежность.       Он тоже был лишен права покидать Коноху и оказался под постоянной охраной.       Что же до Какаши. Он стал личным телохранителем семьи Намикадзе. Связь с товарищами ему было запрещено поддерживать. Да он и не хотел. Смотреть на Рин и представлять ее вместо Хоши было невыносимо. Какаши любил своих друзей, но простить ей такое не мог. Она едва не использовала его для самоубийства…       Тело Хоши же не было найдено. Не было дела до мертвецов, когда бушевал биджу, только до живых. Демон втаптывал шиноби в землю. Все смешалось. В убежище, где держали Хоши и Рин, была найдена ее повязка генина, которую и похоронили. Какаши приходил на ее могилу стабильно раз в месяц, таская цветы. Самые разные.       Он все равно не знал, какие она любила.       Он вообще не знал о ней ничего. И, как оказалось, никто толком ничего не знал.       Он просыпался в кошмарах, вспоминая, как ее же собственный подарок, вакидзаси, вошел ей в грудь, озаряя пространство чакрой молнии. Она была другой. Волосы длиннее, другого оттенка, глаза.       И улыбка. Легкая, спокойная.       — Спасибо.       Этот голос и эта улыбка снились в кошмарах.       Самоубийца. Самоубийца.       Но на гранитном камне — героиня.       Мертвая.       Он бросил ее. Раз за разом бросал. Потому что Рин была важнее. Всегда. Потому что невзрачная, странная и подозрительная девчонка была ему чужой. Была никем. Он действительно был мусором. Самым настоящим.       Потому что, выбирая между товарищами, он всегда выбирал того, кто дороже. Так по-человечески отвратительно.       Какаши опирается на дерево спиной. Смотрит на ветви, раскинувшиеся вверху, запрокинув голову. Три имени в неровном круге. Сора, Иоши, Хоши. Никого из этих людей теперь нет в живых. Никого из них он не знал. И не узнал бы, если бы не убил ту, которая была последней из этой троицы.       Три года. Сегодня три года, как он убил свою сокомандницу.       — Гончая! — рядом приземляется ворон. — Код девять.       — Понял, — Какаши срывается с места.       Кушина Намикадзе снова была беременна.