pursuit of happiness.

♪Another Love — Tom Odell.

У него никогда ещё не было такого ощущения неимоверного счастья. Колени дрожали, ладони потели, в голове шумело, менялись местами нервные окончания и обрывались кровеносные сосуды. Он чувствовал, как погибал под взглядом бирюзы и цвета солёной воды. Казалось, что небо сокрушалось под этим взглядом и море высыхало под палящими лучами этой улыбки. Редкой. Единственной в этой огромной вселенной. Она была похожа на пастилу и зефир — сладкую, клубничную — её хотелось с чаем в Рождество, ночью, может за час до рассвета, когда на крышах пели чёрные коты и воевали уличные псы. Её было так мало этому блуждающему сердцу, так недостаточно, что поломанные рёбра попросту отказывались склеиваться — они хотели оставаться разбитыми, чтобы она проникала так глубоко, как это было возможно. И навсегда. Чтобы там жила годами напролёт, зимой и летом, ночью, и когда светило солнце. Осаму большего не хотелось. Он бы там грелся, ведь он уже давно был, по ощущениям, на второй стадии обморожения. Только бы касался глазами контуров этих едва изогнутых губ. Только бы Акааши Кейджи дышал рядом с ним, как фотосинтезирующее растение. — Здравствуй, Мия-сан. Помнил. А прошло уже шесть лет, три месяца и одна неделя. С тех пор, как солнце для Осаму зажглось. — Акааши Кейджи. Он никогда не забывал. Никогда не переставал думать. Никогда не надеялся увидеть его вновь. И ещё много-много «не». Но Акааши стоял перед ним в этой чёртовой реальности, в которую Осаму уже перестал верить, как в истинную правду жизни. Красивый, неотразимый, счастливый. Его волосы, слегка отросшие, всё также мило вились и были спрятаны за ухо с одной стороны; очки в чёрно-серебряной оправе сидели на переносице, зеркалом не позволяя увидеть его глаза; он практически не вырос и оставался всё таким же стройно-привлекательным, грациозным и красивым со своим персиковым румянцем на мягких щеках (мягких. Осаму был уверен). Казалось, этому парню нравился зелёный чай и круассаны, книги Ремарка и старые фотографии. Осаму не хотелось стучаться лбом об эту железную стену яви, потому что раньше он видел там лишь безграничное отчаяние и желания, которые были зачёркнуты красным маркером на подобии «закрыто». Эту дверь не под силу было дёрнуть, выбить, сломать — она из стали и на солнце раскалялась до состояния кипящей воды, и Осаму каждый раз обжигался, стоило ему потянуть к дверной ручке свою руку. Но сегодня ему дали ключ, и он готов её был открыть, чтобы попасть в мир мечтаний и ватных облаков со вкусом земляники и мяты. — Вы помните меня? Неожиданно, — Акааши смущённо провёл по волосам и кинул взгляд из-под очков, улыбнулся. Сладко. Красиво. До дрожи в коленях. Осаму уже чувствовал, как они сломались. — Почему же неожиданно? Ты запомнился мне со старшей школы. Я считал, что ты лучше, чем мой брат, как связующий, — Осаму облокатился об стойку и улыбнулся, потому что не улыбаться в ответ палящему солнцу он не был способен. Запомнил раз и навсегда. Увидел очертания гибкого и стройного силуэта, прекрасные длинные пальцы, способные идеально отдать пас в нужном направлении, глубокие глаза цвета лазуритов и морской воды, которые редко, что выражали, но пленяли своей красотой. Он сделал мысленный снимок уже тысячу раз и сотню раз нажал на кнопку «сделать фото» на своём смартфоне ещё шесть лет, три месяца и неделю назад. У него было сто и три фотографии Акааши Кейджи. И каждая из них, как глоток воздуха в космическом пространстве. — Ха-ха, не думаю, что я могу сравниться с Атцуму. Он невероятен, — Акааши слегка покраснел и отвёл взгляд, замечая, что Осаму смотрел на него слишком пристально, обнажая его эмоции за бледной кожей. Не напрягал. Смущал. — Ничего особенного. Он просто придурок, который любит покрасоваться, — Осаму фыркнул, и глаз оторвать не мог от этих щёк сладкой ваты; не мог надышаться его духами. Морской бриз и фиалки. — Ты хотел что-нибудь купить? Акааши спрятал свои руки в бежевом пальто и выпрямился, чтобы заглянуть на прилавок со свежеприготовленными, аккуратными и аппетитными онигири, от которых у него сразу начали гореть глаза и журчать в животе. Игра чёрных шакалов против орлов должна была затянуться, и Акааши не прочь был перекусить любимым блюдом, наблюдая за этим ожесточённым зрелищем. — Любишь онигири? — Осаму готов был вечность говорить с этим человеком. Об онигири. Деревьях. Облаках. Всё равно, только бы говорил в ответ и так сладко улыбался. — Люблю, — уверенно сказал Акааши и достал из кармана кошелёк, приятно улыбаясь. — Мне, пожалуйста, с умэбоси и кацуобуси, а моему другу с солёным лососем. Для тебя всё, что угодно. И небо, и космос. — Да, конечно, — Осаму пробил и начал ждать какого-то волшебства, взмаха волшебной палочки или совы с письмом из Хогвартса, какого-то знака, который по законам жанра показал бы ему дорогу к мечте. Протяни руку и наконец ощути, как тепла его кожа. Подними взгляд и потони в его глазах. Вздохни полной грудью и задохнись. Просто скажи, как сильно ты влюблён. Не молчи... — Я приехал сюда из Токио, — Акааши не молчал. И как же это было прекрасно, чёрт побери. — Бокуто-сан заставил меня оторваться от работы и сменить обстановку, и вдобавок выбрать место для отдыха. Я выбрал Сендай. Осаму впервые был благодарен Бокуто Котаро. Впервые ему хотелось кричать, как этот неугомонный доигровщик чёрных шакалов. Спасибо. Спасибо за то, что Кейджи был здесь, спасибо за то, что он любил онигири. — А почему именно Сендай? — Осаму знал ответ — из-за игры, из-за Бокуто Котаро. Но удивился, когда Акааши отвёл взгляд и закусил губу. Не из-за игры. Было что-то другое. О боже. — Бокуто-сан сказал, что мы давно не виделись и хорошо не выпивали вместе. Ближайшие месяцы они будут в Сендае, поэтому я решил навестить его и команду. Этот Бокуто-сан никогда не нравился Осаму. Слишком громкий, активный, непредсказуемый. Ему никогда не нравилось, что Акааши Кейджи всегда был по правую руку от него и держался слегка позади. Никогда не нравилось, что они были слишком близкими друзьями. Ревновал. Бесился. Но давно уже смирился. — Значит, из-за Бокуто? — он усмехнулся, аво рту была горечь, в горле — грусть. Акааши слегка улыбнулся и пожал плечами, а потом услышал, как громкий голос Бокуто Котаро прорвался сквозь звонкие голоса болельщиков и дошёл до их ушей. Кейджи не спешил оборачиваться, только слегка посмотрел через плечо, слыша давно забытое «Хей, хей, хей!» и улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям. Громкий голос и смех; звук трения резиновых подошв волейбольных кроссовок об площадку; мягкие прикосновения к мячу; эмо-режим Бокуто Котаро; вечерние посиделки с командой в доме Конохи и пицца с ананасами и базиликом; снеговик с варежками, напротив спортзала Фукуродани; билеты на «Мстителей» и вёдра попкорна с сыром и карамелью; сон с книгами по современной литературе и опаздания на серо-грязном автобусе с объявлением «Рикку-чан и острые крылышки»; национальные; первая любовь. Всё закрутилось калейдоскопом, будто это было только вчера, будто только вчера кончилась вечерняя тренировка и они возвращались домой под активное парирование Бокуто. Они не виделись три месяца. Не виделись со всей командой шакалов столько же. Осаму его понял, но не знал, что глаза-бирюзы чертили силуэт не с чётко написанным номером «12», а с прибавкой в одно очко. «13». — Атцуму сегодня в хорошей форме, — Осаму не видел его лица, но чувствовал, что тот улыбнулся. Как же с ним было хорошо. Как же хотелось его запомнить такого красивого фотоплёнкой у себя в голове, с каждой родинкой-созвездием на его едва видных аккуратных запястьях и ровным количеством длинных ресниц, схожих на лепестки трепещущих цветов. Как же хотелось, чтобы он смотрел в ответ также нежно, как светились глаза Осаму, выглядывающие из-под козырька кепки. Она как клетка: и огораживала, и хотелось к нему поближе. — Да он придурок, — Осаму скривил губы, смотря, как подача Атцуму улетела в аут и только сильнее захотел смеяться. — Полный отстой. Акааши коротко усмехнулся и забрал пакет с онигири, не поднимая глаз на Мию. — Мне кажется, сегодня он всё такой же крутой, каким был в старшей школе, — Акааши, кажется, засветился, и Осаму непроизвольно начал слепнуть. — Его пасы, подачи, приёмы. Всегда хотел быть таким же, как он. У Осаму звёзды замерзли, потрескались и рассыпались, когда во взгляде Кейджи было видно лишь море, а в нём — снимки не его. Другого. Хотя могло показаться, что в отражении этих алмазных глаз видна его улыбка и искорки его серых глаз — всё же это был не он. Лицо такое же. Но душа отличается. Это было похоже на ужасный турецкий телесериал, или, в крайнем случае, на «Дневники вампира», сериал, который Атцуму пересматривал уже несколько раз. Она выбирала крутого плейбоя, с маклареном и внешностью корейского айдола. Ужасный был сериал. Этого Деймона Сальваторе Осаму никогда не любил, ведь он так сильно напоминал брата, от чего каждый раз приходилось валить из дома, только лишний раз не видеть, как тяжело приходилось Стефану. О да, он тоже втянулся в это дерьмо, но только из-за Кайлы Юэлл. Акааши, казалось, не был таким. Не выбирал того, кто круче, у кого были в голове желание разрушить всё к чёртовой матери. Но как же Осаму, блять, ошибался. Атцуму с мячом. Атцуму в профиль и анфас. Атцуму и его омерзительная улыбка (Осаму никогда её не любил, потому что она влюбляла многих, но никому так и не была подарена на совсем). На то Атцуму и был плохим парнем: были крутые очки и голливудская улыбка, любовь всей Японии и того, кто относился у Осаму ко всему миру. Акааши... Нет... Тебе не подарят в ответ эту улыбку. Прошу. Поверь. — Ты слишком завышаешь навыки Тцуму, — у Осаму яд растёкся под языком, и пусть он отравился бы — всё равно в пустых рёбрах снова сквозняк. — Ты был лучше. — Просто я на него ровнялся. Почему. — Потому что я им восхищался. И восхищаюсь до сих пор. Как лезвием по запястью. — Впервые слышу, чтобы бывший связующий Фукуродани брал пример с кого-то, как Тцуму, — Осаму пытался смеяться, но боль его душила, а снимки сгорали в пепле костра из надежд и алюминиевых пуль из горла Кейджи. — Тем более такой человек, как ты. — А какой я человек? — он больше не улыбался, но глаз от Атцуму не отводил — восхищался. Осаму бы написал поэму о том, какой он человек. Как Омар Хайям про розы, как Шекспир про ночные этюды. Описал всё: от ресниц до отпечатков ладоней, каждый миллиметр, каждую клетку. Он написал бы стихи о том, как улыбался Акааши Кейджи, сравнил его улыбку с космосом и дождём — блестящую, бесконечную, временами грустную; его глаза нарисовпл бы медовой акварелью на пожелтевшей бумаге и кистью вывел неровную подпись. Он был и поэтом, и художником. Он даже стал бы музыкантом, и сыграл Вивальди на скрипке, вспомнил, как играть сонату ми-бемоль и аккорд из двух терций. Только послушай, только не уходи к трибунам, где будешь ты и шумная площадка. Послушай его музыку хотя бы чуть-чуть. — Ты не похож на тех, кто придерживается тактики «забей мяч с моего паса, иначе ты говно». — Ты преувеличиваешь, — Акааши отмахнулся, но уходить почему-то не спешил. Смотрел издалека, любовался спиной с выведенным номером «13». Проклятый. Не иначе. Как та самая пятница из ужастика 2009 года. — Я всё больше о тебе узнаю, — Осаму было плевать на других посетителей, пока в пятидесяти пяти сантиметрах от него дышало фиалками совиное чудо. — Это интересно. Акааши хотелось погладить. Он был как совёнок неясыти: пушистый-пушистый и ласковый до безумия. Осаму хотел забрать его себе, поить молоком и кормить сладостями, только бы тот грел своими крыльями его холодное сердце. — Я интересный? – он слегка замялся. — Ты тоже. Но Осаму понимал смысл без лишних слов. И это было чертовски... чертовски больно. «Интересный, но Атцуму будет лучше». Лучше. Лучше. Лучше. Осаму не знал почему в грудной клетке неприятно сжалось, когда удаляющаяся спина Акааши Кейджи показалась ему знакомой, такой, какой он запечатал её давным давно (ещё когда им было по семнадцать, в волейбольной форме и чёрных наколенниках). Акааши всегда был красивым, им восхищались многие. Осаму не был исключением. Он стоял в этом списке первым, потому что не знал предела своего восхищения, обожания, обожествления. Но одно было известно: оно продолжительное и обросло сосульками, потому что солнца так давно не было рядом. А сейчас они начали оттаивать, как по весне первый снег, и в рёбрах начали пробиваться головки подснежников. Они ждали своего часа зацвести, и распустились под взглядом, который забыть было невозможно даже во сне. Осаму всегда любил этого человека. С момента, когда увидел его пас. Как жаль, что его солнце также внезапно погасло, заставляя закрыться бутоны, как посмело выйти из за горизонта, мелькнув бежевым пальто и пакетом с отличительным рисунком «Онигири Мия». Осаму чувствовал неимоверное счастье и безграничную боль. ° ° °

♪Where's My Love — SYML.

У него было предчувствие, что сегодня удача на стороне чёрных шакалов, не иначе. Их выигрыш в сегодняшней игре произвёл огромный фурор на весь сезон, а дебют Хинаты Шоё испугал даже национальную сборную. Осаму был горд за эту команду, за своего брата, за всех остальных ребят. Периодически он встречался с шакалами, так как те обосновались в Сендае, но Атцуму не любил ночевать дома, однако часто захаживал к нему в кафе вместе с другими членами команды. Он всегда был им рад, поэтому частенько подлаживал им собой побольше вкусного. Ему нравился Мейан и Оливер, они были неплохими ребятами и держали это раздолбайское стадо в ежовых рукавицах. Он был благодарен им за то, что те приглядывали за братом и напоминали ему о приёмах пищи, о которых он благополучно забывал, будто на зло Осаму. Ринтаро как-то сказал, что их имена перепутали и теперь они несли бремя друг друга. Возможно он был прав. Атцуму всегда был вспыльчивым гордецом с чувством собственного превосходства и до сих пор не потерял привычку смотреть на всех свысока. Даже на Киёми Сакусу он умудрялся задирать нос, даже на Ушиджиму Вакатоши, чёрт бы его побрал. И Осаму никогда не видел, чтобы Атцуму смотрел на кого-то на равных. Но. Этим исключением стал Акааши Кейджи. После победы и остальных формальностей (интервью, фотосессий, общений с фанатами) Осаму зашёл в раздевалку шакалов, имея собственный пропуск, как главный рекламный щит команды и «ближний». В частности, он пришёл сюда, чтобы передать им дайфукумоти с дыней и клубникой и повидаться с Атцуму (заодно найти повод погрызться с ним), но каково было его удивление, когда среди этой потной парилки горячих волейболистов затерялся стройный силуэт в бежевом пальто и свитере, с тем же пакетом «Онигири Мия», зажатым между его коленями. Мир озарился светом, словно при рассвете, открылись бутоны пионов и зацвела глициния. Пробилась фиалка и зашумел бриз морского прибоя. У Осаму закружилась голова от переизбытка таких редких чувств, которые он запер в музее, как «редкое сокровище человечества». Солнце его вновь ослепило, и он подумал о том, что ему не мешало бы прикупить себе солнечные очки. Может такие, как у Атцуму. Он бы подумал. Акааши сидел на диване, а вокруг него носился Бокуто что-то вновь бурно обсуждающий и параллельно натягивающий брюки. Рядом сидел Атцуму со своей как всегда сногшибательной улыбкой и бутылкой воды, которую он протягивал прямо в руки Акааши. Акааши на Бокуто не смотрел вообще. Его глаза-бирюзы уставились на Атцуму и нежная-нежная улыбка играла на его милом лице. Та самая, что плясала на лице Осаму пару часов назад. Такая же глубокая, больная и несчастная, которая говорила: молчи. Осаму хотел поцеловать каждый миллиметр этой улыбки, каждый дюйм его кожи и слизать капельки воды, оседающие на его подбородке. Только эта улыбка не его и касаться её права у него не было, он мог делать лишь фотографии и по ночам представлять, как на месте Атцуму — он, и тоже лучший во всём. Голливудская улыбка, макларен, солнечные очки. А Акааши его Кэти Перри. Ноги будто приросли к месту от этой ревностной картины, а от взгляда Атцуму воротило, и Осаму хотелось бы, чтобы рядом оказался пакет, куда он мог бы благополучно выблевать свой обед. Он давно не видел брата таким: невысокомерным, понимающим, тёплым. Но не влюблённым. Он выглядел так, будто он просто считал Акааши милым и интересным. А Акааши, почему-то, тонул в Атцуму, глазами лишь отдавая своё тело и душу и молил держать при себе. Такой Кейджи был для Осаму новый: неизведанный, желанный ещё больше, ещё любимее. Вот бы тот взглянул на него так хотя бы раз, как он пронзал Атцуму своими до жути красивыми глазами. Не тот. Вновь не тот. И Осаму вновь покрывался льдом и закрывал железную дверь внутри своего сознания, оставляя на кончиках пальцах ожоги. Это счастье было не для него, лишь в загробном мире скорее всего пришёл бы ему покой. Пока Акааши улыбался, ему ничего было не нужно. — Хей, Осаму-кун! — Бокуто заметил его первым и сразу направился к нему с переполняющей его радостью, хлопая по плечу и сразу залезая в сумку с угощением. — Ты принёс нам что-нибудь вкусненькое? — Дайфукумоти заказывали? — Осаму пытался не смотреть на Акааши, но он у него был вместо хрусталика глаз — без него ничего не видел. — Дайфукумоти! — взвизгнули Хината и Бокуто одновременно, обнимая брата своего связующего и получая в ответ понимающий смех. Эти ребята были приятные, хотя очень назойливые, — Осаму ещё не понял, что к ним испытывал. — Тцуму-тцуму, тут есть с клубникой, иди попробуй, — Бокуто усадил Осаму на диван по локоть рядом с Кейджи и свалился на подлокотник, сразу же расхватывая десерт. — Осаму-кун, ты знаком с Акааши? Он брал у меня интервью, у него так круто получается! У Кейджи круто получалось всё, Осаму убедился в этом уже очень давно. — Кейджи-кун и правда замечательный, — Атцуму ухмыльнулся, протягиваясь мимо Акааши и хватая из рук Бокуто бокс с нежно розовыми дайфуку, получая от него возмущённый щебет. — Он с легкостью может надрать тебе зад, за это он мне и нравится. Непонятно к кому обращался Атцуму, но ни Осаму, ни Бокуто не придали этому значения, и лиши Кейджи слегка смутился и откашлялся. — Мы с Осаму-саном знакомы, мы поговорили немного, когда я пришёл купить немного онигири. Поговорили — Осаму успел влюбиться в тебя заново, как в тот февральский вечер шесть лет назад. — Оу, Кейджи-кун, с этим придурком даже разговаривать не интересно, — Атцуму хихикнул и получил подзатыльник от Осаму, на что в ответ ему брат скинул кепку. — Придурок. — А ты уёбок! — Прошу прощения, — Акааши, который оказался между ними, прервал их начавшуюся драку и схватил за руку Атцуму. — Не стоит вести себя, как в младшей школе. Вам уже за двадцать и вы давно уже не дети. Атцуму был прав — Акааши мог надрать задницу любому. Было удивительно для всех, как этот парень с лёгкостью остановил двух братьев, которых разнять в прошлом мог лишь Кита-сан, и то, если бы тот находился на грани злости. Кейджи называли золотым, потому что ему удавалось всё, за что он брался, и даже разнять близнецов ему не составило труда, за что он получил облегчённый вздох Сакусы, устроившегося на противоположной стороне стены. Но Осаму кое-что приметил другое. И сердце его дрогнуло и вновь покрылось инеем. Акааши сжал руку Атцуму слишком трепетно для его мозолистых ладоней и одним взглядом попросил остановиться. А тот согласился, отступил и вырвал свою руку, наверное, из тёплой руки Кейджи. Осаму бы держался за эти руки, как утопающий, захлёбывался, тонул, но держался, даже после удушья, скованный смертельным параличом, держался. Для Атцуму эти руки были обычные, просто худые и немного красивые, для Осаму — это и скульптура Микеланджело и Бернини. Он бы похитил его, как Прозерпину, вцепился так сильно в его бока, что остались бы мраморные синяки и трещины. Но ловил он лишь воздух и пустоту, потому что глаза-бирюзы вновь смотрели не на того. Осаму чувствовал себя лишним, говорил с Бокуто о недавно вышедшем «Тихоокеанский рубеж 2», хотя другие части не смотрел и просто пытался поддержать разговор; Хината рядом всё пытался собраться, ища подаренную фанатами футболку с апельсинами, а Акааши говорил с Атцуму, который будто невзначай положил свою руку ему на плечо. Беседа шла о новостях из мира спорта и о том, что следующая статья Акааши должна быть обязательно об Атцуму Мия. Осаму тошнило, и он знал, что сегодня поужинать снова не получилось бы, ведь всё равно всё оказалось бы за крышкой унитаза. А ведь у него был рис с курицей карри в холодильнике уже нетронутый второй день, эх. Но есть всё равно не хотелось, его кормило удушье и боль, ревность и соль, глядя на то, как Акааши смеялся и говорил что-то про свадьбу принца Гарри и Меган Маркл, а Атцуму возмущался, что она выскочила за него только из-за титула и британского завтрака. Осаму это не нравилось, также, как и то, что Акааши ровно в тридцати пяти сантиметрах от его брата разделял с ним углекислый газ и кислород. Ему не нравилось, что Акааши выбрал не того. — Кейджи-кун, как долго ты собираешься здесь оставаться? — Атцуму смотрел что-то в телефоне, наверное вновь проверял не созрела ли его кукуруза на ферме, игнорируя Сакусу, который упрекал его за то, что он положил ноги на ближестоящий стол. — Думаю, до Рождества, работа всё равно на компьютере и в редакции появляться не обязательно. Мне дали пару месяцев форы, — он поправил очки и кротко улыбнулся, отражая улыбку Мии. — Это просто замечательно, Акааши! — Бокуто появился из не откуда и потрепал по волосам Акааши так беззаботно, что у Осаму скрутило желудок. — Останешься у меня? — Нет, Бокуто-сан, думаю, я не выдержу жизнь с вами под одной крышой, — он покачал головой и снял очки, доставая небесного цвета платок, потирая линзы. Его глаза были усталые, красивые и такие счастливые. — Ну, Акааши, ты так жесток ко мне! — Я бы тоже не выдержал жизнь с тобой, хорошо, что ты снял квартиру и свалил с общаги, — Атцуму хмыкнул и неожиданно развеинулся к Кейджи, краем глаза зацепив безэмоциональное лицо брата, который листал ленту твиттера и лайкал пост Арианы Гранде. — Слушай, Кейджи-кун. Я как раз подыскал себе отличную квартирку недалеко отсюда. Мне нравится вид на Цуцуджигаока и Старбакс через улицу. Правда она двухкомнатная, а в этом районе ничего другого подходящего нет. И всё равно до февраля, у нас чемпионат и Токио в следующем году. Осаму это не нравилось, как и то, что лицо Акааши от нежно персикового залилось в земляничный и уже было похоже на французский макарун. Ему не нравилось, что Атцуму отказался жить с ним какое-то время и пригласил Акааши разделить одну ванную. Кейджи мокрый, наверное, был ещё сексуальней, чем в этих очаровательных очках; а волосы его вились сильнее или выпрямлялись? А он, интересно, пользовался шоколадным или морским гелем для душа, чистил зубы мятной свежестью или дыханием океана? Осаму помотал головой — Атцуму подумал, у того блохи, Бокуто — что чесалось; Хината повторил за ним. А он, как последний идиот надеялся, что выбросил из головы образ Акааши и его кожи раскалённой от кокосовой пены и мятно-голубой соли для ванны. Но он впился в него, как заноза от старой разделочной доски — любимой, которую Осаму не хотел выкидывать, — и толкался глубже. До самих костей, выходил с другой стороны, оставляя после себя полосу воспоминаний и желанных ожиданий. Осаму бесился, ревновал, но снова помотал головой. Он был несчастливый, но Акааши ведь да. — Атцуму, ты не говорил, что переезжаешь, — удивлённо спросил Мейян, собирая спортивную сумку и слушая разговоры кохаев одним ухом. — Ты сообщил это тренеру? — Пока нет, я сперва думал найти сожителя, а потом уже со всеми договариваться. «Он ещё не согласился», — подумал Осаму. — Я согласен, — поспешно вскинул голову Акааши, не в свойственной ему манере, и начал мять пакет «Онигири Мия» в своих руках, оставляя неровные полосы от ногтей. Осаму подумал, что хотя бы этот пакет выиграл эту жизнь и оказался в объятиях этого человека. «Это ещё ничего не значило» — подумал Осаму. — Как хорошо, что это именно ты, Кейджи-кун. А то Оми-кун меня жутко раздражает своей чистоплюйностью. «Это всё из-за Оми-куна...». — Я рад, что мы проведём время вместе. «Это ещё...». Чёрт. Осаму любил глаза-бирюзы больше, чем звёзды. Он любил родинку на запястье Кейджи больше солнца. Он любил Акааши Кейджи больше, чем море и космос. Но Кейджи его не любил. Он любил его фальшивую копию, которая всё равно никогда не улыбнулась бы так же, как улыбнулся он. — Эй, Осаму! Его кто-то позвал, но у него был какой-то старый рок-н-ролл в голове, голос Элвиса Пресли и его «люби меня нежно». «Люби меня нежно, по-настоящему...» «Ведь я тебя люблю, дорогая». «И всегда буду тебя любить». — Осаму-кун. Это был голос Акааши. И на него он отозвался и посмотрел в глаза-бирюзы без зеркал, запутался в его ресницах, как в лесу из терновника Малефисенты. — Мне очень понравились онигири с умэбоси, мне бы очень хотелось попробовать их вновь, — команда уже собиралась уходить и Акааши стоял перед ним без очков и сжимал этот чёртовый пакет «Онигири Мия» с полосой от ногтя возле ручки, хотя он, наверняка, уже давно был пуст. — Я загляну к вам через пару деньков, когда обустроюсь. — Эй, Акааши, сначала ты должен со мной выпить! — Бокуто навалился на него с сзади и смеялся всё также задорно. — Конечно, Бокуто-сан, я же вам обещал, — он устало улыбнулся и не вырвался, когда Котаро потащил его к выходу и только слегка обернулся, напоследок улыбаясь. Не ему. — Атцуму, поспеши, мы ждём тебя в автобусе! — в дверях завопил Хината, подталкиваемый Сакусой. — Спасибо, что пришёл, мы были рады повидаться, — Атцуму похлопал Осаму по плечу и одел свои солнечные очки. И улыбнулся своей грёбаной голливудской улыбкой. ° ° °

♪6.18.18 — Bil Cutie.

Им было по шесть. Здесь у них с Атцуму был ещё один цвет волос, одинаковые мины и купленные в детском магазине кигуруми лисят. Тогда мама укладывала их спать, уже было где-то за десять, а они оба сражались друг с другом на пластмассовых мечах верхом на своих раскачивающихся плюшевых лошадках. Лошадки слегка осели к полу от времени и лисьи хвостики тянулись по полу. У Осаму был пластырь на щеке, у Атцуму — на носу. Осаму помнил, что им было весело, а мама уснула вместе с ними на полу, рядом с лошадками и пластмассовыми мечами, укрывшись лишь одним пледом. Тут им было по восемь. Они во втором классе младшей школы напротив детской площадки. Осаму смотрел в камеру, фотографировал их на этот раз папа, а он его уважал и всегда делал то, что тот просил. А Атцуму тянул его за школьную рубашку и указывал куда-то вверх, где была закручивающая горка и детский смех. На одном лице была внимательность, на другом — противоположная беспечность. В тот летний день они гуляли до вечера, подрались за место на качелях, а в итоге пиратствовали в лодочке и отбирали друг у друга мороженое. У Атцуму клубничное, у Осаму — фисташковое. Кажется, здесь им недавно исполнилось девять. В этот раз они дрались за мяч и за девчонку с двумя хвостиками и браслетиком с «Hello Kitti». Каждый хотел выглядеть круто, победить другого, но кроме синяков они получали ещё выговор и родителей в школу. Мама вздыхала, папа — наказывал. В тринадцать они играли в волейбол. У Атцуму была улыбка до ушей, яркая, такая, что даже через фотографию можно было услышать его смех. Он делал пас, а Осаму готовился к атаке с серьёзным лицом, вычисляя момент для прыжка. Редкая была идиллия, и тренер на фоне — чтобы выглядело ещё более эффектно. Осаму нравился этот снимок, потому что это их первая победа. Первая фотография, когда их лица души всё-таки отличались. Эта фотография была сделана в их четырнадцатое Рождество. Перед ними стояла крупная пекинская утка, набитая мандаринами и картофелем, на фоне сияла ёлка, которая упиралась в потолок и слегка изгибалась вниз от тяжести стеклянных игрушек. Атцуму был в новогодней шапке Санты, с большим куском тунца на палочках и большими-большими щеками. Осаму же был с пирогами и уминал третий кусок яичного пирога, поправляя на своей голове оленьи рога, светящиеся в тёплом свете гостиных ламп. У них на фото были парные свитера: красный и синий, и если честно, они оба их любили. Осаму помнил это Рождество, он долго не мог уснуть от тяжести в животе, а Атцуму рассказывал ему до самого утра, как подцепил девчонку, а та ему приготовила рулетики с ветчиной и сыром — говорил, ужасно, от того тут же с ней покончил. В ту ночь он признался, что Осаму готовил лучше всех, за что они после подрались. На следующий день Осаму приготовил ему онигири с тунцом и зелёным луком, — ведь тому нравилось, а Осаму просто смутился. В пятнадцать они были в старшей школе, у них разный цвет волос и совсем разные истории. Это была их первая фотография с Араном, там есть даже Кита на фоне, а фотографировал их Ринтаро. Хороший был парень, Осаму до сих пор с ним поддерживал дружеские связи. Эта команда стала семьёй, Осаму помнил почти всё, что они вытворяли и как проводили выходные. Здесь они с Ринтаро выносили мак, и Атцуму пытался успеть забрать супер-большую-колу-по-супер-большой-скидке. Тут уже пошли фотографии от Суны. Благодаря ему со старшей школы у них несколько альбомов и ещё пару тысяч фотографий на флешке: здесь была очередная драка и пластыри; на этих в столовой и игра в снежки из риса; тут их отчитывал Кита-сан (из этих фотографий можно было создать целую коллекцию); куча фотографий по одиночке: красивые и просто уродливые — Суна был просто бог в находке подходящего ракурса; на тренировках; с мячами и соевым молоком; Атцуму с подружками и фанатами; Осаму с онигири и селфи с Ринтаро. В шестнадцать Суна фотографировал их напротив Токийской башни, и говорил, что редко они бывали такими дружными и именно тогда сказал про тот прикол с именами. Осаму скучал по тем временам и безумно хотел позвонить Ринтаро, чтобы просто спросить, как у того дела. Тот ответил бу что-то наподобие: «Соскучился? Я напишу в твиттере, что ты впервые позвонил мне первым». А в семнадцать фотографий уже было не сосчитать. Потому что здесь они уже второгодки и рвались на национальный. Потому что здесь они встречались с другими командами и заводили новых друзей. Здесь появился Акааши Кейджи. Осаму впервые увидел его на тренировочном матче. Такого невзрачного, обычного, скрывающего в тени других. Поначалу он даже его не заметил, прошёл мимо, не огляделся, услышав короткое «Здравствуйте, Мия-сан». Братьев знало пол Японии, это было неудивительно услышать своё имя с чужих уст и придавать этому значения смысла не было. Но потом что-то изменилось, когда этот «чернявенький, который вице-капитан» сделал пас своему асу — Бокуто Котаро. Ринтаро успел это заснять. А Осаму ещё долго целовал его золотые руки. Первая фотография Акааши Кейджи была размытая, нечёткая, в профиль, где на первом плане фигурирует капитан Фукуродани. Но для Мии она была его рецепт афобазола и фенибута. Его капельницой с физраствором, его донором АВ группы, его кислородной маской. Эта фотография была спрятана в альбоме с вырезками из газет, журналов, другими фотографиями. На обложке было написано лишь «2012», и красным маркером обведена надпись «фотоальбом»; рядом красовалось неровное сердечко. Осаму тяжело вздохнул. Ему было тяжело и он понимал, что от этой боли ему было не спастись, даже если ему протянули бы канат и спасли на вертолёте. Каждый раз открывая этот альбом, он будто готовился к банджи-джампингу, летел с утёса или башни Христа, плотно держа руки у груди. А потом трос отрывался — он как камень ударялся об землю, отскакивал и оставался неподвижным до тех пор, пока кто-нибудь не наступал на него. И дождь, и снег его укрывали, но как бы хотелось рук и глаз-бирюзы, таких влюблённых и сладких, чтобы снова можно было ожить. Но у него была лишь эта напечатанная красками структура; холодная и молчаливая. Он открывал этот заветный альбом, встречаясь взглядом с «запретом и одержимостью». Здесь было двадцать пять страниц — на каждой мелькал силуэт, который жил и во снах, и в воспоминаниях. Станица №1. Фотографии команды Фукуродани 2012 года. Все были найдены из личных архивов учеников академии, где-то благодаря связям, скинуты по дружбе, где-то официальные из журналов. Акааши улыбался, стоял по правую сторону от Бокуто, сжимая в своих пальцах край футболки с числом «5». Он серым пятном выпирал из снимка, что-то невзрачное и не вписывающееся в яркое оживление команды. Осаму видел там и небесно-голубой и кислотно-зелёный, оттенки розового и сиреневого. Акааши был смешанный в разноцветной палитре, без добавления даже капельки воды замирал комками краски на глянцевой бумаге. Выделялся. Сиял. Ему бы в Эрмитаж вместо всех Мадонн и голых девиц на пожелтевших простынях. Кто этого не видел: вы были либо слепы, либо дальтоник. Здесь Акааши было шестнадцать. Он ещё совсем зелёный юнец, но глаза его уже были будто из стекла и холод осел по краям — так просто его было не склонить к земле, не наступить, не растопить. Он был сильным, хотя так могло показаться со стороны, но Осаму видел, как тот плакал. Горько. Обиженно. Грустно. Сначала был пас. Потом слёзы. А что дальше захватило его сердце? Это то, что глаза-бирюзы были похожи на море, а для Осаму море — и счастливые сны, и край забвения, куда люди попадали после смерти. Куда бы он не пошёл, какой путь бы не выбрал — с обеих сторон — и с юга, и с севера — он встречал рассвет над розовеющими солёными волнами. Это море и небо — Акааши Кейджи: молчаливый, но в грозы бушующий и льющий слёзы, красивый и днём, и в звёздах, не бессердечный, как все думали. Море тоже страдало, а небо могло расколоться в любой момент. Осаму влюбился в первую страницу, потому что Акааши здесь был не чёрно-белой вырезкой из газеты, он тут — радужный в искаженных светом каплях воды. Он был не осень, царившая за окном, он не грязная и мокрая лужа, что была напротив его кафе, он не туча, повисшая над его крышей. Он — цветущая весна, и дышал на цветы своим бархатным, солнечным дыханием, слегка касаясь кончиком носа их мягких лепестков. Там и магнолии, там цвела сакура и сирень. Осаму вспоминал, что Акааши теперь жил напротив городского парка, а весной там было ужасно красиво. Ему бы хотелось пройтись под цветочными ветвями, сжимая в своей руке «весь свой мир», и загадать желания, которые уже давно исполнились. Хотелось заката. Малинного. Можно лавандового. Он напоминал Акааши, ведь он был такой же яркий и тихий, с пушистыми-пушистыми облаками из сахарной ваты. Но за окном — тучи, и капли ртутного дождя выжигали мокрые полосы на стекле и черепице крыши. Капли текли по вывеске «Онигири Мия» и разбивались об лужу напротив входа в кафе. Осаму вспоминал, как удаляющаяся спина Акааши стала привычной, а пакет с отличительным знаком его кафе болтался в его руках. Когда в тот день Осаму возвращался домой, то увидел, как тот самый пакет «Онигири Мия» с полосой от ногтя, лежал у грязного мусорного бака, залитый дождём и чужими подошвами. Осаму счастья не чувствовал. Лишь неимоверную боль.

To be continued...