pursuit of happiness.

♪th; — jk;.

В кафе Осаму не нравились часы. Они были круглые, жёлтые, с чёрным ободком и фигурными стрелочками, кружащими вокруг циферблата. Короткая стрелка указывала между шестью и семью, большая остановилась на девятке. Издавали они противный жужжащий звук, хотя их заглушала старая попса из динамика радио, но Осаму всё равно отчётливо слышал, как они скрипели и напоминали об его медленном времени. Кафе закрывалось в десять. Сейчас ещё не было семи. Он думал насчёт того, чтобы сменить их, выкинуть в мусорный бак за запасным выходом, где каждые три дня проезжала мусоровозка ровно в 8:04. Так он мог не знать время и перестал бы считать минуты до конца рабочего дня, до ужина, до сна. До Рождества. Сегодня была пятница 24 ноября две тысячи восемнадцатого года. Япония. Префектура Мияги. Сендай. Кафе «Онигири Мия». Осаму редко стоял за кассой, но сегодня он отпустил пораньше помощницу, которая обычно занималась продажей. У неё там или кошка рожала, или ребёнок в садике буянил — Мия не разбирался, просто сегодня его сопровождала подруга-апатия, и он многого не помнил за сегодняшний день. Обычно он крутился на кухне, но там сегодня было как-то удушливо-жарко и оттуда захотелось сбежать куда-нибудь в место попросторнее, чтобы хотя бы дышать. Ему бы под морось на улицу, в лужу около кафе, в которой сегодня разлилось бензиновое пятно. Радужное и перламутровое. Серый день ничем не отличался от остальных: свинцовые тучи ложились на крыши домов, изредка начинался дождь и также быстро кончался, как поднимался ветер, срывающий последние листья на скелетах акаций и клёнов. Сегодня Осаму снова жил ничем и не отрывал взгляд от окон, где мимо проехал серый седан и испачкал окна в бензиново-грязный. Ему их потом пришлось отмывать, эх. Иногда он смотрел на плазму на потолке, где по National Geographic вещали «Аферисты и туристы», но долго не заглядывался — что-то не цепляло. Этот день был как сотня таких же, и Осаму снова назвал его: «Серой тоской и голодом». Тоской, потому что скучал. Голодом — душу никак не мог накормить, потому что от этой сырости в горло не лезло и кусочка. Но потом случилось то, что по законам всех дурацких фильмов случается. Реальность на то и реальность, что она серая и некрасивая, а здесь были выдуманные герои и я — их манипулятор. Колокольчик у дверей зазвенел как-то громче обычного, от чего вздрогнули даже единичные посетители, решившие погреться под неинтересную историю по National Geographic. А потом послышался смех, гомон, отборный мат и звон этого чёртового колокольчика. — Хей, хей, хей! «Хей, хей, хей», — Осаму горько усмехнулся у себя в голове не то ли с сарказмом, не то ли с надеждой, что его голод мог пройти. — Осаму-кун, не ждал? Бокуто был как всегда громче всех, на нём надета чёрная футболка с розовым принтом Пинкипай из «My Little Pony» и поверх ядрёная кислотно-зелёная дутая куртка, конечно расстёгнутая. Он сегодня был в приподнятом настроении до уровня «max», волосы, кажется, были зализаны ещё выше, а глаза сияли слишком ярко для этого дня. Глядя на него, Осаму вновь хотелось улыбаться, как он делал это за завтраком — тогда по телевизору шло кулинарное шоу с Рене Редзепи, и Мия вновь загорелся мыслью съездить в Данию и побывать в его ресторане. Так в современном мире говорили о кумирах. Редзепи — кумир Осаму, у него была его книга, так что его полноценно можно было назвать фанатом. — Привет всем, — Осаму выдавил из себя улыбку, смотря на тех, кто ещё дёргал этот дурацкий колокольчик на дверях, который начал раздражать Мию сильнее, чем часы. — Что за повод, раз вы раньше сбежали с тренировки? Он знал расписание чёрных шакалов наизусть и знал, что вечерняя тренировка кончалась в восемь, а в девять эти парни уже спали без задних ног. — Как что?! Мы выиграли у лягушатника Цукишимы, и отложили празднование до пятницы, — Хината как всегда был задорный малый с мокроватой копной рыжих волос, с футболкой с надписью на португальском и статуей Христа-искупителя, в куртке, показавшейся Осаму смутно знакомой. Кажется, такая была у Сакусы. Хината любил парные вещи, и с Осаму у них были одинаковые бейсболки. — О, поздравляю, — Осаму казалось, что он наконец улыбнулся и даже этот серо-грязный день начал слезать с его плеч, но... — Привет, мой горячо обожаемый-любимый-прекрасный братец! — Здравствуйте, Осаму-сан. Колокольчик прозвенел уже в последний раз, но так пронзительно он ещё не звонил. Осаму пообещал себе, что выкинет его сегодня же, только закончится этот ужасно серый день. — Хей, хей, хей, Акааши, Тцуму, поторопитесь! Осаму забыл сказать, что ненавидел серое небо и тучи, потому что они серые и некрасивые. Но он любил голубое небо и пушистые облака, потому что они напоминали Акааши Кейджи. Акааши сегодня был не просто летнем небом с танцующими танго облаками и прыгающими стрекозами на его фоне, он сегодня — солнце посреди этой сказки и светил даже в тени. На нём было его любимое пальто, которое всегда казалось идеальным, клетчатый свитер поверх белоснежной рубашки; в руках жёлтый зонтик... Жёлтый, блять. Такой же солнечный, как его редкая улыбка на румяном лице, яркий, как его сердце и душа. Осаму загорал под ним и пусть бы он обжёг себе лицо, от чего ни один йогурт его бы не спас. — Тцуму, ты как всегда похож на придурка. Атцуму с Акааши уже жили вместе четыре дня. Осаму не был в их квартире, но был уверен, что половина Акааши идеально чистая, со светлыми шторами и круглосуточно работающим ноутбуком. А Атцуму был последним свинтусом, с упаковками из-под пиццы и пустыми банками колы. Но Кейджи, наверное, убирал за ним, присматривал, заботился? Конечно. Акааши ведь был золотым, и любили его все без исключения. — Хотя ты и есть придурок. Атцуму сегодня был чересчур весёлый, от Акааши не сделал ещё ни одного шага и даже, казалось, не замечал его слов «приветствия». Атцуму глядел на Акааши и что-то ему говорил шёпотом, слегка склоняясь к нему и приобнимая за плечи. На лице его конечно же была грёбаная голливудская улыбка, как у Меган Фокс. Она Осаму никогда не нравилась, было в ней что-то скользкое, неприятное. Кейджи улыбался, а Осаму уже перерезал себе все вены. Осталось только дождаться, когда вся его ненужная кровь вытекла бы из неровных ран и окрасила карамельную плитку в алый и насыщенно вишнёвый. Акааши — лучик солнца, и как же интересно получалось — Осаму хотел выдрать себе глаза, только бы не видеть рядом с ним гнусную тучу лицемерия и притворства. Все знали, что Атцуму играл на публику, но Акааши будто этого не замечал. Взгляд его был нежен, влюблённым — а Осаму хотелось блевать, потому что это не он. Акааши на него никогда так не посмотрел бы. Никогда не коснунлся его ладони. Никогда не сказал... — Атцуму-сан, хватит паясничать, вы сегодня не обедали и пора бы уже что-нибудь перекусить. А... Хах... Да, точно. Атцуму всегда забывал про обед, но теперь у него есть это солнечное чудо с мягкими-мягкими ладонями и красивой улыбкой. Теперь Акааши мог ему готовить обед, заваривать кофе и убирать упаковки из-под пиццы. А по вечерам после тренировок пить горячий чай и обсуждать новый фильм, вышедший в прокат. Осаму чертовски, чертовски не хотелось об этом думать. У него не было своего Акааши с мягкими-мягкими руками, и чай кончился ещё на прошлой неделе, а он так и не успел его купить. Потому что никто всё равно не напоминал, никому это, блять, не было нужно. — Хей, Осаму, принеси нам как обычно, — Бокуто облокотился об стойку и подмигнул, подозрительно хихикая. — И доставай то пиво, которое мы припасли до следующего раза. — Только не буянить, — предупредил их Осаму со вздохом заебавшегося за этот день трудоголика и непроизвольно перевёл взгляд на остановившегося перед ним Акааши. Акааши красивый. Акааши замечательный. Акааши золотой. Он сделал снимок глазами и спрятал его под веками, когда моргал и размышлял о том, как бы ему не открывать глаза вообще. Но на Акааши невозможно было не смотреть, он, как рыбки в аквариуме — на него залипаешь и больше глаз не отводишь. — Осаму-сан, я бы хотел попробовать что-нибудь ещё вкусного из вашего меню, — в лице Акааши была дежурная улыбка – лёгкая и ненавязчивая. Не такая, с которой он смотрел на другого. Осаму рвало изнутри, а в горле першило комом вся невысказанная любовь. — Чтобы ты хотел? У нас большой выбор, — Осаму не замечал, как позорно отводил глаза, пытаясь не ослепнуть и не плюнуть ядом. Ему было и больно, ему и так чертовски хорошо видеть этого парня с улыбками и солнечными зайчиками на лице. Он казался таким нежным, открытым и любимым, что Мия сдерживал порыв сорваться с места и, наплевав на всё, обнять так крепко, так сильно, чтобы услышать в ответ: «Осаму-сан, вы меня задушите». Но ему было не позволено. Этот человек был не его, и серые тучи будут сопровождать его до конца этих одинаковых дней. Акааши и солнце, и небо, и облака, но как жаль, что Осаму жил не на этой планете и не в этом измерении. — А что вы можете посоветовать? Акааши поправил свои очки, и это казалось таким очаровательным, что у Осаму задрожали коленки и пересохло в горле. Внезапно его накрыло удушье и захотелось выть. Потому что осознание вновь показало ему снимки этой невозможной реальности. Акааши — не его. Смотреть влюблённо в его глаза-бирюзы было ему не дозволено. — Тебе же понравились онигири с умэбоси? — Осаму впервые за день улыбался не с болью, о чёрт возьми, как это было прекрасно. — Как насчёт умэ окака? Я позволил себе поэкспериментировать, не хочешь оценить? Все уже отошли к своему постоянному столику — напротив телевизора, возле которого Бокуто активно стал переключать каналы и окончательно остановился на каком-то музыкальном. Там была Дуа Липа с «One Kiss»; и казалось Осаму видел этот клип уже третий раз за день. Но его волновало совсем другое в этот момент. Он будто стонал изнутри, смотря в глаза-бирюзы и медленно сползая к контуру розовых губ. One kiss is all it takes. Fallin' in love with me. Он будто шёпотом вторил, утопая между глазами и губами этого человека. Акааши — и море, и песня; от него Осаму сходил с ума двадцать четыре часа в день, семь дней в неделю, двенадцать месяцев в год, шесть лет с небольшим хвостиком со старшей школы. В нём хотелось захлебнуться и подпевать для него песни о любви. Вот бы всё сразу, чтобы это не было похоже на фильм с голливудскими актёрами. Один голливудский уже имелся, а другой просто оказался приёмным. Не иначе. — Да, думаю будет неплохо, — Акааши постучал по подбородку своими до чёртиков красивыми пальцами, а Осаму тут же отсканировал каждую извилину кожи на них. Запомнил. — Отлично! Осаму стало весело, ему захотелось танцевать и кричать, какой же у него хороший день. За окном — проклятая осень с сиренами скорой и уличными кошками, за этими дверьми — лето и Акааши со своей прекрасно-изумительной улыбкой. Осаму жаждел его удержать подольше, но Акааши кинул и вернулся в шумную компанию друзей. Кейджи не вписывался в эту компанию, она для него была чужая и слишком безбашенная, но с другой стороны, когда он был там — казалось, всё должно было быть именно так. Он был их катализатором, Мия бы поспорил, но на правду не обижаются, увы. В любой компании, даже в самой раздолбайской, как с этими неадекватными придурками с чрезмерной активностью, он смотрелся, как картина, которая дополняла смесь разноцветных граффити. Осаму тот, кто не вписывался туда. Он серый, а серый на бетоне было не видно. В скором времени подтянулся их капитан — Мейян Шуго вместе с девушкой и Томасом, Инунаки залетел последним с новостью, что Оливер слишком устал и пошёл спать. А Сакуса, ну это Сакуса, и поэтому предпочёл остаться в общежитии и насладиться одиночеством, потому что с недавних пор он сожительствовал с Хинатой, который не мог оставить друга без соседа. Осаму ему сочувствовал, ведь избавившись от не менее долбанного придурка, он получил ещё большего придурка с предпочтениями десятилетнего и чётким расписанием по три серии «Наруто» в день. Но лучше всё бы осталось прежним, как раньше. Тогда Атцуму не был бы в пяти метрах от Акааши Кейджи, не видел его по утрам и вечерам, не завтракал его едой и не смотрел с ним «Убить Билла», обсуждая, как бы он хотел попасть в якудза и иметь собственную катану с гравировкой «Живи ради себя» — это на Тцуму похоже, Осаму слишком хорошо его знал. У Атцуму было всё: у него и завтраки, у него чистые футболки, от него пахло фиалками и морским бризом. Очень похоже было на духи Акааши – Осаму это уже давно заметил. Интересно, как выглядел Акааши в домашней одежде? Он милый и всё такой же красивый? — Мия был уверен, что это так. Наверное, он носил старые свитера и пушистые носки, потому что как-то Атцуму обмолвился, что Акааши странный и никогда не носил тапочки, но босиком ходить не любил. Осаму тогда ревновал, но ночью снил Акааши в нежно-пастельном, сонным и всё таким же прелестно усталым в своих загадочных очках. Что ни ночь — новый снимок Кейджи. Казалось, у него скоро кончилась бы память в его карте мозга, но забывать всё это чертовски не хотелось. Компания буянила всё равно, даже после закрытия — пьяные и весёлые — они остались, только Мейян со своей дамой сердца недавно удалились, а Томас уже ушёл давно, потому что сон для него — важнее даже французского коньяка, который Бокуто успел купить в ближайшем супермаркете. Котаро пил много и так же быстро хмелел, но весёлым становился только сильнее и уже танцевал битый час под Black Pink, предлагая Розе душу и сердце. Инунаки пел, обнявшись с Хинатой, который снимал прямую трансляцию в инстаграме, где уже сотый комментарий принадлежал их тренеру с угрозой завтра выпотрошить их тренировками. А Атцуму делал селфи с Акааши, пьяный до усрачки, но всё такой же развязный и флиртующий с каждой миской онигири. Акааши был почти трезвый, он выпил лишь стопку предложенного Бокуто коньяка и пару банок пива — Осаму сидел тогда рядом, и видел, как на этом нежном лице не дрогнул ни один мускул. Сам он держался до последнего, и только когда часы показали за десять — сорвался и разделил общий коньяк, которого оказалось больше, чем одна бутылка. Потому что видеть, как Акааши смотрел не на него — невыносимо. Акааши был влюблённый. Счастливый. От него пахло весной, которая имела немного другое название. «Любовь». — Осаму-сан, ваши онигири и правда лучшие. У Акааши голос был ровный, смелый, но розовый румянец на его щеках выдовал, что он немножечко пьян. Осаму считал это сверх милым явлением сегодняшнего серо-прекрасного дня. — Спасибо за комплимент, Акааши. Произносить его имя было чем-то нереальным и Осаму вновь не поверил в этот фантом, заливая в себя стопку чего-то крепкого. Акааши сидел рядом с ним, а Атцуму побежал к Бокуто танцевать под новую песню корейских айдолов. Они остались одни. Вокруг был только мусор, но Осаму показалось это космосом. — Да что вы, я питаю глубокую любовь к вкусным и правильно приготовленным онигири, — Акааши усмехнулся и пьяно моргнул, подпирая подбородок кулаком и устремляя взгляд на танцующих Бокуто и Атцуму. Кейджи уже был без очков, без пальто, румяный и влюблённый. Осаму вновь осушил до дна. И держаться, блять, больше невозможно. Часы на стене показывали за двенадцать, а ему мерещилось, что они стояли уже минимум как пять часов. — Я мог тебе одолжить пару рецептов правильной готовки онигири, если тебе интересно, — прозвучало, как приглашение на свидание, и у Осаму скрутило живот. Акааши глаз от Атцуму так и не отвёл, даже сейчас — восхищался. — Было бы неплохо. Осаму повело не то ли от коньяка, то ли от того, что Акааши просто сидел рядом и касался своим бедром его. Так близко они ещё не дышали, но Мия был слишком пьян, чтобы учуять его духи, и снова обжёг трахею алкогольным смогом. Хотелось курить, но Осаму не курил, потому что знал — Акааши это не одобрял. — Пошли со мной, мои пособия наверху. И Акааши пошёл, а Осаму от этого начал сходить с ума. Его кафе служило не только забегаловкой среди серых бетонных зданий, но было ещё и полноценным домом. Было хорошо найти в Сендае такое местечко с небольшой арендной платой, которое позволяло и заниматься бизнесом, и на втором этаже иметь парочку довольно хороших комнат. Брат иногда оставался у него, но довольно редко, а так всё это здание было в его распоряжении. Акааши поднимался за ним по лестнице, где музыка практически была не слышна, как и крики Бокуто и пение Инунаки. Осаму чувствовал лёгкое покалывание по всему телу, будто его били электричеством и прижигали старые раны. Но как ни странно, раны всё ещё кровоточили и гноились, потому что Акааши всё ещё был отпечатан в его черепе, а прикоснуться к нему он так и не имел права. Он считал ступеньки, думая отвлечься, потому что слышать дыхание Акааши позади себя — смертельно для его заражённых ран. Он был вроде пьяный, но такой трезвый, когда прислушивался и слышал даже как Акааши моргал. 9... 10... 11... Ступеньки не помогали, когда он больше не чувствовал, как позади кто-то дышал. Акааши остановился на седьмой ступеньке и смотрел в темноте на рамку с фотографией на жёлтых в мелкий цветочек обоях. У Осаму было слишком много фотографий, чтобы хранить все в альбоме. Эта — одна из них, которая висела над лестницей вместе с улыбающимся Атцуму и хмурым Осаму, когда им было тринадцать. Оба чёрненькие, маленькие, но не одинаковые — Кейджи это заметил и непроизвольно улыбнулся в ответ. Не хмурому Осаму. А улыбающемуся Атцуму. — Сколько вам здесь? — Акааши почти прошептал, но Мия услышал его вопрос так отчётливо, что зазвенело в ушах. — По тринадцать. — Такие милашки. Акааши рассмеялся: искренне, легко, раздувая внутри Осаму огромный пузырь чувств и любви, которые грозились вырваться наружу. Если бы Кейджи стоял на пару ступенек выше — пузырь бы предательски лопнул под его взглядом-бирюзы. На восьмой ступени Атцуму был с мамой на выпускном в позолоченной рамке 13x18. И Акааши вновь замер. Восхищался, чёрт побери. — Ваша мама очень красивая, — Акааши коснулся пальцами рамки, повёл пальчиком вниз, будто проверил на пыль. Там её не было — Осаму протирал эти рамки каждую пятницу. — И... Атцуму тоже красивый. Да. У них было одно лицо. Но разные души. Акааши влюбился в Атцуму. Второго не дано. — А почему тебя нет на этой фотографии? Какой был дурацкий вопрос по мыслям Осаму. — Я фотографировался с отцом. Мы тогда были в ссоре, поэтому с выпускного у нас нет ни одной совместной фотографии, — он хмыкнул и поднялся на тринадцатую ступеньку — последнюю в этом бесконечном тёмном туннеле, где светились лишь глаза Акааши в тусклом свете с первого этажа. Наверху — тьма, и она как будто начала поглощать их. Осаму так точно. — Вы как всегда. Его улыбка — полумесяц в этой темноте. — Вообще-то он первым начал, — Осаму буркнул, не замечая, как это по-детски звучало со стороны. Зато Акааши заметил и тихо рассмеялся. Его смех — музыка для всех меломанов. — Вы оба так и не изменились со старшей школы. Всё такие же соперники, — они уже оказались на этаже, в темноте и опасной близости. И лишь глаза переливались лазурным морем, где было видно одинокий маяк в Пенной Бухте. Осаму там качался по волнам в ветхой лодчонке и сдавался в плен хвостатым подругам, которые так желали затащить его на дно. Поцелуя он так и не получил ни от одной русалки. Осаму говорил себе не смотреть в его глаза, Осаму говорил, что всё равно из этого ничего не вышло бы, Осаму говорил... — Ты правда так сильно восхищаешься им? Зря он это сказал. Он почувствовал, что правду слышать желания у него нет. — Осаму-сан, о чём вы? Может надо было отступить? Может отвернуться и включить свет? Может просто стереть из памяти все тысячи референсов Акааши Кейджи и наконец отдаться осени и мерзкому дождю? — Ты и Тцуму, — ком в горле раздавливал позвонки, — что между вами? Блять, только не говори это. Пожалуйста. Осаму мысленно встал на коленях перед единственным своим богом. Тобой. Осаму не вряд ли способен пережить колючую правду. — Осаму-сан... Акааши спрятал глаза за ресницами и в миг стало слишком темно, чтобы просто разглядеть его перед собой. Мия его плохо видел, но знал, что тот кусал губы и спрятал свой взгляд. Кейджи врать не хотел и это чертовски паршиво. — Разве это так очевидно? — Акааши хмыкнул и немного дрогнул, и Осаму больше не хотел продолжать этот разговор. Ему так было чертовски больно, что уже невозможно стало дышать без боли: в горле першило, сердце ныло, кости будто ломались до самых сухожилий. Молчи, пожалуйста. Только не делай ещё больнее. И так у горла был нож, куда ещё острее. — Не особо, — это правда, просто глаза-бирюзы для него кислород и он чувствовал каждое его изменение. И тут Акааши почему-то начал говорить. У Осаму начался пожар, а Кейджи только достал бак керосина. — В старшей школе... — о нет, нет, нет, нет! — Я был не особо выдающийся по сравнению со своими сверстниками, хотя моя команда считала, что это не так. Я учился прятать эмоции и не хотел их показывать другим. Почему? Я сам точно не помню, скорее всего, чтобы избавиться от лишних проблем. Я учился, играл, делал домашние задания – без цели и мечты. Единственное, что мне нравилось это писать стихи и иногда играть в волейбол. Я ни к чему не стремился, пока не встретил Атцуму. У Осаму сердечно-лёгочные ткани натянулись, как струны, и если прикоснуться — порвались бы. Сердце мелко подрагивало, когда Акааши открыл глаза, и, пытаясь скрыть свою дрожь, обнял себя руками. Его щёки — розовые-розовые не то ли от смущения, не то ли от алкоголя. Возможно, если бы не градус в его крови, он бы не был сейчас таким разговорчивым и не стал бы говорить то, о чём потом пожалел бы. Осаму первый, кто это слышал. И почему именно он? Потому что Осаму оказался ближе всех и попался под горячую руку, или всё намного глубже, чем выглядело на первый взгляд? Может потому, что они братья и должны понимать друг друга как никто другой? Мия бы слушал Акааши безостановочно, внимал каждый слог и сглатывал с языка любой произнесённый бред. Только не там, где есть такое уже ненавистное «Атцуму». Атцуму конечно же лучше. Он умел красиво улыбаться. У него были крутые очки и фанаты. А Осаму — никто. А нет, он ведь брат того, в ком Акааши так был заинтересован. Осаму, к сожалению, не способен был помочь, если только предложить послушать о историях про любовь, где они оба счастливы и пьют кальвадос на берегу Средиземного море, где почти всегда тепло. — Я восхищался им, как связующий в старшей школе. После того, как я увидел как он общался с командой и помогал раскрыть потенциал каждого — я осознал, что хочу быть таким же, чтобы стать лучше для своих товарищей. Открытым. Понимающим. Лучшим. Лучшим... — Ты стал лучшим? — вопрос вырвался сам. Акааши усмехнулся. — Когда рядом со мной лучший, как я могу занять это место? Он помог мне поверить в себя, делиться эмоциями и ставить цели, ради которых можно жить. — Ты старался для себя, или для кого-то другого? — Осаму почти рычал, но как понял позже — всего лишь прошептал с отчаянием и болью в кончиках глаз. — Потому что я него влюбился. И я решил рассказать тебе, как ближайшему человеку того, кого я люблю. Осаму никогда не боялся темноты так сильно, как сейчас. Между двенадцатью часами и первым часом ночи. Часы встали в двенадцать, в них села батарейка, как глупо бы это не звучало. А у Осаму осела вся жизнь. У него остановилась подача крови в организме и остановилось сердце на доли секунды, а потом разорвалось вдребезги под оглушительный рёв осознания. Акааши любил другого. Не его. А его поддельную копию. Про то, что Акааши был геем знали ещё со времён школы, Осаму интересовался им не из-за его ориентации, а просто из-за восхищения и трепета. Он тот, кто читал Ремарка, писал стихи про Францию и первую любовь, носил кремововых цветов одежду и скрупулёзно ухаживал за лицом. Акааши немногим улыбался, но когда его губ касалась улыбка она светилась всеми заёздами во вселенной и бросалась инфракрасными лучами в чужие щёки. Акааши — надежда для Осаму среди серой бетонной гарнитуры этого города, у которого глаза — это небо, кожа — пляжные пески. Осаму любил его так сильно, что не разрушило бы силу любви ни если Сатурн столкнулся бы с Юпитером от притяжения, ни Сириус, погаснувший на небосводе, ни Луна, расколатая на две половины. Душа Осаму могла бы только расколоться на две части, которые могли бы улететь словно космический мусор в чёрную дыру или столкнутся с атмосферой Земли и разрушить её оболочку. Осаму любил так сильно, что целовал каждые сто три фотографии каждую ночь и не засыпал, пока на небе не появлялись все созвездия, напоминающие своим светом свет Акааши. Осаму любил так сильно, что не верил в это и порывался разбить эту реальность и прижаться к Акааши как можно сильнее, без остановки на дыхание шепча: «Люблю, люблю, люблю...». Но он вспомнмл. Акааши не его. Акааши любил другого. Зачем он появился вновь на его пути и заставил вспоминать все эти чувства, спящие внутри, будоража сердце, которое спало шесть лет и почти не ныло. Ещё и разрушая все надежды на то, что между ними могло бы что-нибудь получится. Да, Осаму не самый лучший парень, но он обещал бы сделать всё, чтобы Акааши всегда улыбался и писал стихи о том, как хорошо любить и быть счастливым. Но пути их, как оказалось, совсем разные. Акааши направлялся на экспрессе прямиком в объятия другого. Его чёртового заносчивого брата, к тому же к явнову гетеросексуалу, который никогда бы не ответил мужчине взаимностью. И от этого Осаму больнее даже больше, чем от собственной неразделёной любви. Срдце перестало биться то ли от перегрузки, то ли от того, что Осаму его сам загубил и вырвал голыми руками прямо из груди. — Мия-сан? У Осаму в горле ком из съеденных строк о любви На кой смысл его жизни, когда она не принадлежала тому, для кого она было создано? Кейджи, тебе нужно было его сердце, или оно так и осталось истекать кровью на кушетке? Тогда Осаму проткнул бы его лезвием и оставил здесь умирать и рыдать горькими-горькими слезами. — Вам есть что сказать или попросту потратил время, доверевшись вам? Осаму начал понемногу задыхаться. Потому что слёзы душили, вой — позвал. Акааши был таким любимый. Осаму отдал бы жизнь за его улыбку, он отдал бы две за его смех. А Атцуму этого не надо было, Атцуму — звезда и конкурентов он не терпит. Солнце он тоже не потерпел бы и избавился тут же, когда то показалось бы из за горизонта. Осаму это понимал, но разбивать сердце Акааши — больнее даже того, чтобы протыкать своё сердце и терять любимое. Главное, Кейджи, будь счастливым. Пожалуйста, просто улыбайся — большего ему не надо. — Извини, я пьян. Почти трезвый. Просто больше солнце Осаму не показалось и он как будто начал гнить в этой удушающей темноте. — Спасибо за то, что поделился. Да, отчасти. Может он стал бы призраком и стал бы пугать людей исключительно в ночь? Когда темно, одиноко и Акааши спал в тёплой постели счастливый и беззаботный. — Надеюсь у тебя всё получится и ты будешь счастлив. Навсегда. Хоть и без него и его рассказов об истории кулинарии и о жалких третисортных романах. Может он проснулся бы прямо сейчас и всё это окажется сном? Может Акааши вовсе не существовало и он шизофреник на последней стадии в усмирительной рубашке в психбольнице? Может он просто мёртв и вся его жизнь проматывалась за семь секунд после остановки сердца? А может... Да ни черта не может. — Слушай, Акааши, — Осаму было слишком тяжело, чтобы поднимать глаза на того, на кого смотреть ему было не дозволено. — Я никому не скажу о нашем разговоре. Я понимаю. — Спасибо, что выслушал. Мне стало легче от того, что я рассказал вам, Осаму-сан. Спасибо тебе, если ты стал оттого чуточку счастливее. — Так рецепты... Но Осаму уже о них не думал, он думал о том, как, включая свет, не ослепнуть и незаметно вытереть слезу, скатившуюся по его щеке. Свет был слишком яркий для них и больно прорезал в глаза. Акааши был слегка смущённым, но стойкий, как всегда, Осаму — разбитый и опустошённый. Вечер был прекрасен, ночь — стала личным эликсиром медленного разложения. Он и ревновал, и бесился, и сжирал себя изнутри. Но терпел и рылся на верхних полках, пока Акааши стоял внизу и рассматривал интерьер, теребя от неловкости пальцы. Милая привычка. Но Мия об этом думать не хотел и он вновь вернулся к рецептам. — Вот, возьми, — книга «Способы приготовления онигири и рецепты» страниц на двести, и Осаму давно знал её наизусть. — Тут интересные способы и рассказы различных людей, которые по особенному их готовят. Тебе должно понравиться. — Спасибо, Осаму-сан, — Кейджи даже открыл на первых страницах, пролистывая, рассмотрел картинки и легко улыбнулся. — Я обязательно изучу всё, а потом вам верну. — Можешь оставить себе, — «это просто благодарность за то, что ты существуешь». — Я читал её несколько раз и успел выучить. Она мне не нужна. — Раз ты так говоришь, то я приму это, — так непривычно, когда он начал образщаться на «ты». — Спасибо ещё раз, Осаму-сан. — Не благодари, — Осаму отмахнулся и поспешно отвёл взгляд, когда Кейджи слишком долго задержал на нём свой взгляд. — Я завидую. Акааши промычал и отвёл голову, рассматривая обложку книги с яркой фотографией онигири. — Что? — Я завидую, что вы братья, несмотря на то, что постоянно ругаетесь, вы очень близки. Нет. Только не это. Осаму и так слишком больно начал эту ночь. — Тут нечему завидовать. Акааши вздохнул, понимая, что Осаму не хотел делится секретами, а может Мия не хотел слышать то, что он всё равно сказал. — Хотелось бы и мне иметь с Атцуму такие близкие отношения. Даже киты не выли так сильно, как израненная душа этого героя. Физическая боль лечилась обезболивающими, душевная — временем. Только его часы встали, и больше не шли. — Если ты хочешь... — Осаму хотел, чтобы он улыбался каждую секунду своей жизни. — Можешь почаще приходить сюда, Атцуму очень часто здесь бывает и в основном ужинает у меня. Акааши засиял. Осаму резко потерял оставшийся свет. — Было бы здорово. — У меня есть предложение, — Осаму это предложил из чистой совести и чтобы возможно не в последний раз рядом собой почувствовать тепло. — Я могу научить тебя готовить более сложные онигири и рассказать тебе подробнее об этом, если ты сочтёшь это интересным. — А тебя не затруднит? — Акааши смотрел слегка с потянутой пьяной поволокой в глазах, но уверенно и обнадёживающе. — В выходные я свободен, можешь приходить в любое время. — Я обязательно приду. Главное, чтобы Акааши был счастлив. ° ° ° Не важно, что Осаму плакал всю ночь, держась за фотографию Акааши Кейджи со второй встречи в старшей школе. Тогда они уже подружились и Бокуто, тогдашний капитан Фукуродани, предложил сфотографироваться на фоне игровых площадок. Он захотел сделать фото интересным и воскликнул о том, что они должны сфоткаться парами связующий-и-его-лучший-нападающий. Бокуто схватил Акааши, Атцуму — силком протолкнул Осаму. Ринтаро как всегда создавал шедевры. Осаму оплакивает это фото, а утром поменял батарейки часов. Они пошли. Время провожало его боль и утрату, надеясь, что это когда-нибудь да и излечится.

To be continued...