pursuit of happiness.

♪Paralyzed — NF.

Сегодня солнечно не потому, что в окна его кафе бьёт осеннее, уже тусклое солнце, а улыбка одного человека слепит глаза. Эта улыбка Акааши Кейджи. Парня с глазами-бирюзы и мягкими-мягкими волосами, в тёплом полосатом свитере и шарфике на два поворота вокруг шеи. Он смеётся, он веселится, он безумно счастливый. А в двадцати трёх сантиметрах от него голливудская улыбка, очки и ключи от макларена. Напротив него сидит Атцуму Мия. Осаму Мия находится в трёх метрах и сорока четырёх сантиметрах от своего солнца, и кажется, уже замерзает. Пальцы дрожат, слегка колотятся колени, а щёки горят от малейшего дуновения морозного ветра притворства и огорчений. Ему вновь не везёт; он всегда был невезучем и никогда не выигрывал в дурака у брата. В шахматах тоже проигрывал. В го и нарды даже не пытался, знал, что это не его и снова налажает уже на первых ходах. За Атцуму всегда тянулась победа, словно шлейф его духов от Армани, или фиалки и море, которые у Акааши недавно закончились. Сейчас Акааши пахнет Армани. Теми, которые стоят в их общей ванне с Атцуму. Осаму вновь непроизвольно чихнул, не перенося аромат этих приторных, приносящих столько боли духов. Сегодня воскресенье. Уже неделя и три дня, как Осаму знает, что никогда не сможет получить нежный взгляд-бирюзы, который так и взывает, кричит: «Обнимай меня так крепко, чтобы задушить». «Целуй меня так долго, чтобы задохнуться». «Люби меня так сильно, чтобы умереть». Осаму готов на всё: он повяжет и петлю, он кинется и в реку, он прыгнет под поезд. Всё, только бы Акааши хотя бы раз... Хотя бы раз взглянул на него так, как он смотрит на его брата-близнеца. Осаму может дойти до луны, через атмосферу и облака, он может долететь до Сириуса и сгореть заживо под его ультро-лучами, он может доплыть до конца Вселенной и пасть через её край в бесконечность. Для Акааши Кейджи он может построить ракету и полететь к звёздам. Он достанет скафандр и сам заполнит его кислородом. Для него он спасёт жизнь на Марсе, только для него смастерит мост в другие измерения. Только, Акааши, пожалуйста... пожалуйста, посмотри на него хотя бы раз. Неравнодушно, недружелюбно, не сочувственно. Любимо. Сердечно. И нежно. Но когда Акааши вновь смеётся и звук его тихого смеха ударяется об пыльные стёкла его кафе, он падает вниз черепом с Токийской башни прямо в бетон и мелкую щебёнку, которая под его обездушенным телом скрипит и осыпается. Все надежды на летнее солнце в ноябрьский день летят с облаков и теряются в паутинах грязно-серых дорог, чем-то напоминающие болота и огромные лужи с вязким и противным илом. Акааши вновь взял свой жёлтый зонтик, который так не подходит к его простому, неяркому стилю, и весит на кончике стула, выделяясь ярким пятном среди серо-коричнего окружения. На нём Осаму зацикливается слишком сильно и не замечает, как солнце, то, что за окнами, уходит, оставив на небе вновь серую палитру цветов. Осаму одиноко, ему грустно чертовски, но время на часах показывает около семи и говорит, что всё-таки оно медленно, но уходит, оставляя его фальшивые мечты за другим днём. Время лечит, говорят, но не говорят, что до конца всё равно не вылечивает. Наступит зима, потом придёт весна и зацветёт сакура; весна сменится летом, а лето отцветёт вновь в серую осень. Время капает, убегает от этой невыносимой боли, пытаясь спрятаться хотя бы в следующем году. Но оно вновь приходит на тоже место, и даже смена числа года не позволяет забыть то, что когда-то произошло в этот день. Осаму считает, что существует пять пор года. Пятая появляется лишь тогда, когда мы влюбляемся и продолжается до тех пор, пока любовь не умирает. У Осаму пятая пора уже не кончалась больше шести лет, поэтому и его время, оказывается, так и стоит на месте, не сменяемая ни летом, ни весной. Остаётся лишь ждать, пока его раны хотя бы обработают перекисью и замажут зелёнкой. Может отпустит, может хотя бы болеть перестанет. А пока боль его душит и вырывает ногти, что до крови вцепились в столешницу стойки, от которой он не отходит уже на протяжении часа и двадцати минут. Не может. Потому что с одной стороны его солнце, с другой — туча, которая вновь прячет его ласковые лучики. У Атцуму и остальной команды заслуженный выходной — воскресенье, как бы не так. Поэтому он решил навестить своего брата и остался у него на ночёвку, отговариваясь тем, что ему было жутко лень ехать домой в столь позднем часу. Они неплохо провели время: глянули один фильм со Скарлетт Йоханссон, и точно решили, что образ Люси им всё же нравится больше, поужинали остатками с кухни и разошлись по комнатам в третьем часу. Атцуму спал до двенадцати (это на него похоже, на выходных он мог спать и до трёх), и только после обеда выполз с комнаты и потребовал завтрак. Осаму его и накормил, и напоил, и одежду постирал, и подзарядное для телефона дал. Как мамочка, ей-богу. Осаму не чувствовал к брату ревность или ненависть, нет, он был равнодушен и бесстрастен, пока речь не зашла о том, о ком Мия хотел меньше всего вспоминать. Атцуму об Кейджи говорил мало и кратко: да, неплохой парень, стирает, убирает, готовит, иногда вредничает и часто его отчитывает. Этих пару слов было достаточно для Осаму, чтобы проглотить таблетку с ядом и отравиться так сильно, что разум мутнеет и мир кажется выдуманным сюжетом фильма. А потом пришёл Акааши. Случайно. Не специально. Он просто хотел перекусить и дальше пойти прогуливаться по солнечным улочкам Сендая и пофотографировать лужи и мокрые стёкла. Но здесь застал Мию Атцуму и, позабыв обо всё, вместо чашечки зелёного чая и онигири с лососем, заказал приторный чай со сливками и онигири с тунцом, которые на пару разделил с Атцуму за разговорами и тихим смехом. Осаму ревнует. Он в душе воет подбитой собакой, не зная кого умоляет: прохожих или луну. Запретные желания вот-вот грозятся вырваться и пасть к ногам Акааши Кейджи, но Мия вновь опускает глаза и прячет их за козырьком своей кепки, помешивая золотистый чай в своей чашке. Душно. Холодно. Паршиво. Атцуму ослепляет своей идеальностью и радостью жизни, к нему тянутся люди и всячески его лелеют. А Осаму никто не замечает, и знают, что есть такое-такое кафе, где работает такой-то-такой-то невзрачный парень. Акааши таких не любит. Он любит тех, кто на фотографиях улыбается так же ярко, как голливудские звёзды на красной дорожке на пути к Оскару. Осаму задрал голову слишком высоко, гляди, ещё и отвалится. Он не знает, о чём эти двое так долго болтают, что успевают выпить не только чай, но и бутылочку хорошего саке. У Акааши щёки только слегка красноватые, он выпил только две рюмки — Осаму за ним следил. Но вот Атцуму любил выпить, и самостоятельно осушил целую бутылку, весело смеясь и перегибаясь через стол, чтобы шутливо что-то прошептать Акааши на ухо. Кейджи краснеет сильнее и отмахивается, говоря отчётливое «нет, нет, нет», которое даже Осаму мог понять. Это Мию раздражает, и когда новая волна заразительного смеха его брата накатывает на стены кафе, он всё-таки к ним подходит, силясь с тем, чтобы лишний раз не смотреть на Кейджи. Манит, как ведьма, заколдовывает. — Эй, придурок, не ори на всё кафе, ты мешаешь, — Осаму сложил руки на груди, возвышаясь над тушей братца, который захихикал только сильнее. — По выходным у тебя нет посетителей, как я могу тебе мешать! — Своим существованием. — Эх, Саму, тебе бы девушку покрасивее, а то злой, как чёрт, — Атцуму хихикает и подмигивает Акааши, который слегка улыбнулся. — Я злой, потому что ты урод. — Не забывай, ты носишь моё лицо! — Вообще-то ты моё. — Ха-ха, сам признал себя уродом! — Да завались ты, чёртов ублюдок! — Осаму вскипел и замахнулся для хорошей затрещины, что прилетела вровень в затылок Атцуму, что мигом завизжал и вытянул кулак. — Да как ты смеешь, ты, ты...! Когда Атцуму был пьян, то его словарный запас резко снижался. Осаму лишь вздохнул и потрепал брата по волосам, который покраснел и запыхтел, вредно от него отмахиваясь. — Ты кусок бесчувственного говна, ни одна девушка тебя не полюбит, — прохихикал Атцуму и залил в себя ещё одну стопку, хитро переглянувшись с Акааши. — Вот я думал, что Кейджи-кун и Бо-кун вместе. Но он только что раскололся, что это совсем не так, хоть ему и нравятся спортивные, милые парни! — Атцуму-сан! — Акааши сразу покраснел и замахал руками, пытаясь тем самым развеять его слова. — Осаму-сан, не слушайте его, он много выпил. Осаму понимающе кивнул, хоть он и пытался не смотреть на Акааши, глаза сами невольно застряли на его лице. Румяном, волнительном, беспокойном, будто только что все узнали его главную тайну. — Тцуму, поднимайся, пойдём спать, — Осаму пихнул брата, который недовольно запыхтел, но послушно встал, опираясь об стол. — Слушай, Кейджи-кун, — сладко пропел Атцуму, умудряясь ещё налить себе последний стакан водки. — Как я понял, у тебя сейчас никого нет? Акааши никак не отреагировал на его слова и с просьбой о помощи посмотрел на Осаму, который яро сопротивлялся себе не смотреть на того, кого он хотел стереть из своей жизни. Но взгляд Акааши мутный, красивый, и Осаму невольно ему подчиняется, хватая за руку Атцуму. — Пошли, идиот, завтра от стыда помрёшь, как собака, — Осаму не хочет слышать ничего, что связано с Кейджи. — Ну-ну, подожди, Саму. Атцуму встаёт напротив Кейджи и пьяно цепляет пальцами его подбородок, заглядывая в его глаза-бирюзы. Смотрит: настойчиво, пристально, игриво. Осаму хочет сломать ему руки. Видеть, как Атцуму так фривольно касается его, смотрит, обнажая его тело, дышит, будто сожжёт — невыносимо. Осаму отворачивается и только слышит, как тяжело дышит Атцуму, и как в такт заводится Кейджи. — Атцуму-сан, что вы... — Я рассматриваю твоё лицо, — уверенно отвечает Атцуму и ухмыляется. Осаму хочет разбить ему лицо. — Для чего? — Ты же хочешь себе самого лучшего парня на земле? Осаму хочет вырвать ему язык, и сломать себе уши. Акааши метится и отводит взгляд, не в силах смотреть на того, от кого он безума. И хочет что-то сказать, и хочет упасть, чтобы избежать этих резких прикосновений и острых глаз. А он молчит. — Я думаю, насколько твоя мордашка может кому-то понравиться, — он веселится, Осаму это видит, и он внутренне разрывает себе глаза на клетки и молекулы. — Я объявляю, что все десять из десяти! Ты красавчик, но до меня тебе ещё далеко. Ха-ха! — Атцуму-сан, перестаньте, — Акааши смутился, и больше Осаму терпеть не может. Душит и боль, и ревность, и пошло всё к чёртовой матери. — Всё, горе-любовник, пошёл спать! — Осаму схватил его за шкирку и потащил наверх, облегченно вздохнув, что он не устроил новую истерику и послушно за ним поплёлся в комнату. Спустился он только через некоторое время, застав Акааши на том же месте с опущенной головой и руками. Зонтик его, жёлтый, так и висит на спинке стула. Вечер сегодня ясный и дождя сегодня точно не будет, но у Кейджи уже привычка брать его собой, даже если прогноз погоды обещает солнце и ясно. Акааши кажется крошечным брошенным котёнком, который не знает куда ему податься, куда спрятаться от мокрой мороси на улице. Осаму хочет обнять его до хруста костей, прижать к груди так сильно, чтобы тот услышал, как его сердце сходит с ума, когда он так близко. Хочет его поцеловать и сказать, что весь мир принадлежит ему и каждый цветок по весне цветёт только для него. Но, блядь, он снова качает головой и проклинает себя за то, что нельзя. Акааши его не любит. Он влюблён в другого. — Акааши, всё в порядке? — это вылетает непроизвольно, чересчур нежно, и Мия вновь даёт себе затрещину за эти предательские чувства. — Ах, да, всё в порядке, Осаму-кун, — он улыбается кончиками губ и теребит пальцы под столом — Осаму это чувствует. Он садится рядом с ним, разглядывая его порозовевшие щёки ближе, его трепещущие ресницы пересчитывая снова и снова, цепляясь за тонкие губы, которые он жуёт от волнения. Маленький. Несчастный. Жаждущий ласки и чужих прикосновений. — Ты думаешь о том, что сказал Тцуму? — Осаму не хочется об этом говорить, но Акааши его магнит, и пока нет на его пути преград, сердце и тело само к нему тянется, хоть разум и твердит остановиться. — Да брось. — Вы же знаете о моих чувствах к нему, — тихо говорит Акааши и поднимает свои глаза на Осаму, в которых моря расплёскиваются жемчугом и драгоценными раковинами. Прямолинейность Акааши всегда пугала. У Осаму дрожит сердце. — Мы как-то уже перешли на «ты», — с улыбкой говорит Осаму и кидает непринуждённый взгляд в Кейджи. — Прости, Осаму, — Акааши качает головой и прижимает ладони к опухшим глазам. Они сидят бесшумно около трёх минут, и все эти три минуты Осаму ощущал опасность, которая обязательно последует после этой паузы. Он не хотел слышать то, что последовало после. Акааши поднимает голову, и на его лице уже цветёт сладкая, сердечная улыбка. В глазах — луга красных маков и васильков. — Я хочу ему признаться. Осаму говорил, что ненавидит паузы в таких разговорах. Но он любит Кейджи, и готов сидеть на этой паузе часами, не в силах её закончить. Он твердит себе день ото дня: «Даже если мне суждена одинокая смерть в горе и страданиях, Акааши должен оставаться счастливым до последнего дня». Если это сделает тебя счастливым, если это признание заставит тебя смеяться и улыбаться ещё шире — Осаму никогда не запретит и тихо навсегда уйдёт за стойку и будет стоять там, пока ноги не сломаются — но к тебе не приблизится. Акааши, только не пожалей о том, что ты сделаешь. Никогда не сожалей о содеянном. И никогда не вини в этом себя. Ну и что с того, что у Осаму сердце растерзано волками и голодными стервятникам, ну и что, что его душа затоптана мамонтами и носорогами, ну и какая разница, что его любовь ветрами долетела до Кубы и утопло в Карибском море?! Какая нахрен разница, что он разбит и никогда больше не излечится?!! Никому нет никакого дела до него. Ни друзьям. Ни брату. Ни Акааши Кейджи. Даже если он задушит себя шнурком от кроссовок этой ночью, никто не заметит и тихо похоронит через пару-тройку дней. Атцуму Мия знает весь мир. Его — никто. — Ты так решил? Ему тяжело говорить, потому что способность к речи он уже начал терять. — Да. Я хочу это сделать. Раз хочешь... Делай. Только поскорее уходи отсюда, Осаму не вытерпит ни одной минуты рядом с тобой. — Я не могу тебя остановить, как и дать напутствие. В этом я чёрствый кусок говна, как сказал Тцуму, — шутить всё равно не получается, потому что и горько, и чертовски больно. — Я просто хотел спросить у тебя кое-что... Не надо. Пожалуйста. Только не сейчас. — Говори. Молчи. Умоляю. — Что нравится Атцуму? Я бы хотел ему приготовить то, что он любит. Акааши золотой. Его все любят. Осаму влюбляется в него сильнее, потому что всё равно не может остановить в себе это треклятое чувство. Даже если он будет всю жизнь любить не его, обниматься по утрам с другим, готовить другому — Осаму всю жизнь будет предан лишь ему и будет жить до тех пор, пока на этой земле существует Акааши Кейджи. Это его проклятие, и он с этим смирился только что, когда за окном неожиданно пошёл мелкий дождь. У Акааши есть жёлтый зонтик, он не промокнет. — Он много чего любит, — Осаму не желает думать о том, что любит/не любит его брат, но он думает о Кейджи и его глазах-бирюзы. Хотелось бы ему тоже когда-нибудь назвать его по имени. — Но если сужать предпочтения, то он любит тунец в любом виде. Самый оптимальный вариант — онигири с тунцом и луком. — Звучит неплохо, — Акааши почесал подбородок и встал из-за стола, подбирая своё пальто. — Я почитаю рецепты и попробую их приготовить. Я могу в крайнем случае обратиться к тебе? Осаму никогда не может ему отказать. — Конечно. Всегда буду рад помочь. — Спасибо тебе, Осаму-сан. Осаму кивает и наблюдает за тем, как в тени ночных фонарей мелькает фигура с ярко-жёлтым зонтиком. Неожиданно, единственная включённая лампочка в кафе щёлкает и потухает, опуская на помещение полуночный мрак. Осаму не страшно, просто в темноте никто не увидит его слёз, что предательски побежали по его щекам, как только колокольчик за сегодняшний день прозвонил в последний раз. ° ° °

♪Youth — Parks, Squares & Alleys.

Он не ждал ни звонка, ни смс, ни весточки. Не было смысла надеяться на то, что Акааши Кейджи — очаровательный, с длинными ресницами и мягкими волосами юноша хотя бы вспомнит про него. Осаму не хотелось его знать, ему бы скрыться за небом и космосом, или хотя бы в Антарктиде, где притяжение Кейджи перестанет работать. Его смех, его дрожания ресниц, его взмах руки — для Осаму это и ветер в знойный день, это и солнечный луч сквозь свинцовые тучи. Акааши Кейджи — лучшее-худшее, что случалось с ним в этой жизни. Его хочется прогнать со своего порога, потому что ему здесь нельзя находиться — это место не для него, и его хочется поднять с земли, отряхнуть пыль с его шёрстки и прижать к груди, как брошенного котёнка. Для него у Осаму всегда найдётся и лишнее одеяло, и место в его груди между рёбрами и позвонками. Только, Акааши, приди. Только скажи ему забрать себя. Только позволь себя любить. Осаму не ждал весточки. Знал, что не получит, знал, что эта жизнь вовсе не для него. Акааши — небо, он — земля. Им не суждено зайтись в трепетном танце и взяться за руки. Бог надел на них кандалы, и заклял им вечность смотреть друг на друга, не в силах пуститься в хоровод. Вот Осаму всегда его видел, смотрел только вверх и мечтал, как бы хорошо было бы, очутись он между облаками и радужным светом. А Акааши его никогда не видел. Он смотрел выше. Он был влюблён в космос. В отражение земли. Поэтому Осаму всегда был одиноким, среди камней и песков, глотая пенопласт и целлофан. В его желудке застой, но пусть так. Так хотя бы боль заглушает шум его необузданного сердца. Но сегодня что-то случилось. Сегодня Осаму не ждал весточку, потому что знал, что сегодня им суждено станцевать венгерский вальс под раз-два-три. Раз-два-три. Осаму гулял по супермаркету после шести каждую среду, покупая триста грамм клубники, взбитые сливки и шоколад. В четверг он готовил клубничные пирожные и оставлял до пятницы. В пятницу приходил Атцуму и забирал их собой. В субботу Осаму первым делом видел новую публикацию в инстаграме брата, со своими пирожными и Акааши Кейджи на заднем фоне. Сегодня он возьмёт пятьсот грамм клубники и Брюжроль 0,7. Он любил этот день и этот супермаркет, потому что людей было совсем немного, с динамиков играла рандомная песня по аргентинскому радио, а возле полок с фруктами никто не толпился. Его тележка шаталась, скрипела колёсами и стучала по магазинной плитке, создавая атмосферу обыденности и вызывая какое-то дежавю, будто это уже повторяется не в первый раз. На радио что-то на испанском, но Осаму особо не обращает внимания на внешние звуки и перебирает упаковки с базиликом и руколой. Сделает себе салат на ужин, перед тем, как влить в себя коньяка 0,7. А что. Он считает про себя граммы, читает время упаковки и срок годности, а потом чувствует, как задыхается. Не от ядерного запаха базилика. А от новых духов. Море осталось, но вместо фиалок там лимоны и яблоки. — Осаму-сан, не думал увидеть тебя здесь. И улыбается своей чёртовой неземной улыбкой. Акааши Кейджи с корзиной, в которой два лимона, пачка арахиса и букетик зелёного лука в длинном прозрачном пакетике. Он в пальто, в очках и в длинном шарфу серо-полосатого цвета, который спадает ему на одно плечо и тянется до самых колен. В его лице только песни и весенние краски, несмотря на то, что на улице первые дни декабря. Снега пока нет, да и дождь перестал бить по крышам. А Акааши всё сияет и ослепляет взгляд Осаму. Сердце дрожит. И Осаму вновь влюбляется, хотя считал, что уже никогда про него не вспомнит. — Акааши, ты здесь, — Осаму кивает и пытается сосредоточиться на базилике. Но салата уже не хочется. Хочется просто коньяка. — Тоже решил прогуляться за покупками? Акааши делает вид, что ему тоже интересна зелень и засматривается на шалфей, отводя неловко взгляд. — Ты же знаешь, что у шакалов завтра матч? Конечно знает, но лучше бы не знал их никогда. — Я слышал от брата, но он вроде как тренировочный в их спортзале. Ты пойдёшь? Акааши кивает и даже улыбка на его лице кажется становится чуточку шире. — Бокуто-сан меня звал, а после и Атцуму попросил придти посмотреть насколько они крутые. Его смех — симфония для ушей Осаму. — Это на Атцуму похоже, — он пробует усмехнуться, но губы режет, а в горле дерёт. — Он больше кричит: «Моя команда классная, но вы видели меня?», поэтому я не удивлён, что он уговорил тебя так легко. — Атцуму очень настойчивый в этом плане. — И не поспорю. Осаму наконец берёт этот пакет с базиликом и отворачивается, чтобы уйти как можно дальше. Ему нельзя говорить с ним слишком долго: попросту сходит с ума от его новых духов и мягкого голоса, что разбивает рассудки и разрушает здравый смысл. В голове его звучат голоса, один твердит: «беги», а другой истомно шепчет: «вернись». Осаму выбирать не любит, но сам не замечает, как фигура Акааши его догоняет, постепенно, медленно и идёт ровно за два шага от него. Кейджи озирается по сторонам и иногда натыкается на широкую спину, спрятанную за дутой курткой и свитером, и следует по пятам, будто Осаму его маятник и стрелка компаса. Мия его не прогоняет, не может, и Акааши ровняется с ним. — Ты часто тут бываешь? — Акааши не спрашивает ничего такого, но Осаму чувствует, как от одного его голоса дуреет и пьянеет без обещанного коньяка. — Как выходит. Мне нравится этот маркет. Здесь есть всё, что мне нужно, да ещё и от дома не очень далеко. — Я здесь впервые, — Акааши устало кивает головой и поправляет свою корзину. — Не мог ты показать, где тут специи? Я уже второй раз обошёл все отделы, и как-то умудрился их не заметить. — Кейджи, кажется, пыхтит, а Мия думает, что это самое милое, что он когда-либо видел. И он непроизвольно смеётся, смотря, как этот взрослый юноша неуклюже прячет ладони в карманы и кусает губы. — Надо же, — улыбку сдержать невозможно. — Целых два раза, я за день в силах обойти только несколько рядов. Ты меня удивляешь. — Я не думал, что супермаркет окажется таким большим, — Акааши слегка откашливается, кидая на Осаму кроткие взгляды, впервые любуясь такой искренней улыбкой. — Изнутри он казался меньше. — Ха-ха, пойдём, а то проторчишь здесь до ночи. Акааши благодарно улыбается. Осаму чувствует, как внутри расцветают цветочные поляны и рассеиваются облака, открывая вид на золотистое солнце. Акааши милый до чёртиков, его хочется запереть в рамке картины и любоваться поколениями, пока его фотография не выцветет и не станет грязно-жёлтой. Потом Осаму бы сердечно положил её в альбом и открывал его каждый вечер, чтобы провести кончиками пальцев по шероховатости давно сделанного снимка. И вспоминал, как же была прекрасна эта улыбка в сочетании бирюзовых глаз. Его хочется любить вечно. И Осаму готов на это «вечно». — Что за специи тебе нужны? — Осаму любит говорить о еде, а Акааши любит слушать советы. — Сперва мне нужна куркума и белый перец. Осаму облокотился об свою телегу, маневрируя между стеллажей, и вопросительно поднял брови, глядя на Акааши. — Хочешь приготовить карри? Акааши кротко улыбнулся и кивнул. — Я всё купил для приготовления онигири по тому рецепту, что ты мне дал, — Акааши опустил взгляд, делая вид, что смотрит на соседний стеллаж с сухофруктами, а сам незаметно сжал кулаки в рукавах пальто. — Атцуму сказал, что очень хочет карри, а я не мог ему отказать. Атцуму. Атцуму. Атцуму. Осаму говорил, как ненавидит этого человека, способного манипулировать всеми и притворяться невинным ангелочком? Осаму повторит: он ненавидит его. — Я понимаю. Да, он понимает. Но он думал, что хотя бы сегодня он окажется с Акааши Кейджи ближе вытянутой руки и сможет разделить с ним один воздух, без вмешательства этого горького токсина. Хотя бы сегодня Акааши забыл про этого человека хотя бы на час, на сорок минут — Мия большего не просит. Ему было бы достаточно, если бы они вдвоём молчали и просто шли рука об руку, изредка сталкиваясь тележкой и корзинкой. На доли мгновения, чтобы в их мимолётную связь не врезался этот галактический мусор. — Я... Акааши, прошу, не продолжай. Осаму тебя понимает, но вот ты Осаму — нет. — Я собираюсь признаться ему после матча. Осаму за этот месяц возненавидел и дождь, и ночь, и даже жёлтые зонтики и дождевики. Он возненавидел всё, что связано с Атцуму Мия. Но то, что он должен возненавидеть больше всего, выкинуть из своей жизни и похоронить на одиноком полюсе своих мыслей — он не возненавидел. Он влюбился в Кейджи ещё сильнее, так, что смотря на него у него лопаются сосуды и красные дорожки расползаются по белкам его глаз. Так сильно, что он готов продать душу дьяволу, только чтобы быть рядом с ним. Но дьявол его не слышит, как бы печально это не звучало. Ему бы просто быть рядом... На расстоянии одного метра и трёх сантиметров. И просто видеть, как счастье играет бликами в его глазах-бирюзы. От остального он откажется, чтобы Кейджи всегда улыбался и громко смеялся. Но не ему. Не ему... — Я думаю, это верное решение, — Осаму опускает взгляд и незаметно сжимает ручку тележки чуточку сильнее. В сердце ураган, в душе — пустота. — Тебе наверняка будет лучше, когда всё расскажешь в независимости какой ответ ты получишь. Но я уверен, что отказа ты точно не получишь. Улыбаться получается только через боль и только боль. — Спасибо, Осаму, — Акааши впервые так нежно обращается к нему и благодарно кивает, только у Осаму уже внутри пусто и шквалистый ветер порезал его сердце. — Знай, я желаю тебе только лучшего. Ты хороший человек, Акааши, — лучший на этой земле. Акааши непроизвольно задерживает свой взгляд чуточку больше на лице Осаму, покрытого смешанными чувствами, и когда замечает за собой это, сразу же себя отдёргивает. И закусывает губу, будто хотел сказать что-то ещё. Но он молчит и сглатывает то, что возможно, могло что-то изменить. — Ты достоин лучшего, — наверное, это всего лишь эмоции, но Осаму уже не может и просто не хочет. — Хоть мой брат тот ещё придурок, но если ваши чувства взаимны, то он обязательно позаботится о тебе. А если нет, то позаботится он. — Спасибо большое, что поддерживаешь меня. Для меня это очень важно. — Главное, чтобы ты был счастлив. Только и всего, Осаму и правда большего не нужно. Акааши остановился, заставляя остановиться и обернуться и Мию. Взгляд Акааши пронзительный, с вопросом, но такой тёплый и открытый, что Осаму вновь обо всём забывает и тает под этими волнами. Хочется сорваться с места, вцепиться в его крепкие плечи и обнимать так сильно, пока воздуха им не будет хватать обоим. И про Атцуму всё забывается и про то, что Кейджи давным давно влюблён не в него. Ему абсолютно плевать. — Ты так хорошо относишься ко мне, — Акааши сжимает корзинку и смотрит пристально в упор, будто прощупывая скелет, от чего Мия теряется и сглатывает ком, вставший посреди горла, — что мне становится неловко. Мне кажется, я ничего такого не делал, чтобы ты так беспокоился обо мне. О нет, Акааши. Этот человек для тебя сорвёт и луну с неба, и осушит океаны — только бы заставить тебя улыбаться без конца. Осаму тот, кто будет всегда с тобой, хотя бы в его мыслях, тот, кто всегда подаст руку, даже если она будет оторвана, тот, кто любить будет до тех пор, пока вселенная не разрушится по самое основание. А этого наверняка никогда не случится. — Акааши, — как же непривычно произносить его имя с чувствами, которые давно тяжелят его позвоночник. Осаму обходит свою тележку и останавливается напротив Кейджи, почти трепетно касаясь его плеч. Акааши на расстоянии двадцати двух сантиметров — Осаму забывает, что такое дышать. Он сжимает его плечи сильнее, почти незаметно поглаживая большим пальцем и тонет в его глазах, таких беззащитных, таких одиноких. — Ты как-никак мне не чужой человек и мне бы хотелось поближе узнать тебя, — его всего трясёт, — подружиться с тобой, конечно если ты не против... — Я не против, конечно же, — Акааши улыбается так близко, что у Осаму мурашки бегут от макушки до самых пят. — Главное, чтобы тебе это было не в тягость. Ты хороший человек и уже оказал мне парочку услуг. Но не настолько, чтобы его полюбить. — Хах, я очень рад это слышать, — Осаму смеётся и быстро отходит, всё ещё чувствуя, как горят ладони, что недавно покоились на плечах Акааши. — Пойдём, я помогу тебе выбрать специи для лучшего карри! — Да, пошли, — Акааши кивнул и пошёл следом за Осаму, который с этого момента только улыбается, несмотря на то, что в груди больно и колет. Но в душе уже не пусто — Акааши всё равно как-то умудрился её заполнить своей единственной улыбкой и тихим смехом. — Атцуму любит красный карри, поэтому возьми побольше паприки и кардамона. Они стояли напротив ряда со специями и Акааши сам удивился, как его не заметил, хотя точно здесь проходил. Мия с этой глупости только шире начал улыбаться, засмотревшись на то, как Кейджи мило хмурится. — Мне ещё нужен кумин и гвоздика, ты их не видишь? — Акааши осматривал каждую баночку и пакетик с приправами, надеясь найти нужный. Осаму тоже помогал другу, выискивая среди разноцветных упаковок и приправ нужное. Его взгляд зацепился за прозрачную пачечку с зира, стоявшую на верхней полке, что несказанно его обрадовало. — Вон, сверху. Мия улыбнулся и потянулся за ней, не заметив то, как Кейджи вскочил быстрее, практически выхватив из его рук желанную упаковку. Акааши неловко отшатнулся от Осаму, соприкоснувшись с ним руками и непроизвольно начал падать в бок, не то ли от неловкости, не то ли от желания попросить прощения. — Осторожно! Осаму спохватился быстрее, чем Кейджи успел сказать что-либо, а в частности извиниться, и подхватил его, удерживая на месте. Акааши неловко врезался в стеллаж, от чего несколько коробочек с пряностями посыпались на пол, а Осаму застыл в изумление, не в силах сдвинуться с места. У Акааши щёки красные-красные от стыда, хорошо, что поблизости не оказалось ни одной живой души, что увидела бы эту нелепую ситуацию, но Мия стоял прямо перед ним в каких-то жалких пятнадцати сантиметрах, неспособный отвести своего пронзительного взгляда. Нет. Четырнадцать сантиметров. Руки у Осаму большие, он до сих пор поддерживает своё тело в отличной форме и рефлексы его как всегда не подвели, за что Кейджи ему безгранично благодарен. Руки Осаму на нём, теплятся, будто предназначены для этих изгибов, и Акааши даже не придаёт этому особого значения, заглядывая в серые глаза друга. Как же неловко, чёрт побери. Осаму отпрыгивает первый и прячет свой стыдливый румянец, отворачиваясь, и суёт руки в карманы брюк, которые слега подрагивают от напряжения. Он чувствовал не только запах его новых духов, даже его дыхание коснулось его щёк, и обдало теплом. Сердце забилось так сильно, что даже боль показалась не страшнее обычной морской болезни, и закричало внутри так сильно, как фанаты на рок-фестивале. Внутри всё сгорает, жжётся, будто он коснулся солнца и запечатал его в своих кончиках пальцах. Акааши сильнее магнитного поля, сильнее любой гравитации, и боже мой, Осаму тянется к нему ещё сильнее, когда вновь поднимает на него свои глаза. Ему так тепло с ним, чёрт побери, даже если он сгорает заживо. — Прости меня, — Акааши покачал головой и опустился, чтобы собрать то, что упало с полок. — Я такой неуклюжий. И милый до чёртиков. — Хах, это мне нужно было смотреть, я тебя не заметил, прости, — он почесал затылок и опустился рядом с Акааши, помогая ему собрать валяющиеся пакетики. Но когда они потянулись одновременно за упаковкой с куркумой, Кейджи неожиданно накрыл его руку своей. Сердце остановилось. — Акааши? — Я хотел тебя попросить об услуге, — Кейджи замялся и едва ощутимо сжал его руку, будто собираясь с мыслями, а у Осаму и шторм и торнадо — и всё танцует вокруг любви. — Я помогу тебе, что бы это не было. Даже если это не в его силах, он сделает. — Не хочешь зайти ко мне, пока не поздно? О Боги, Осаму кажется, что он спит. Но даже если спит, то даже во сне Акааши всё равно не его и мечтать смысла нет. Акааши любит другого, а он — побочная ветвь. — А, эм... — Нет, ты не подумай, что я решил затащить тебя в свою постель и всё такое, раз я по мужчинам. У меня есть возлюбленный так-то. Я просто хотел, чтобы ты дал мне пару советов во время готовки, а так, я буду всё делать сам, тебе нет нужды помогать мне, — Акааши ухмыльнулся, пронизывая своими кошачьями глазами удивлённого и смушённого Осаму. — Ты не против? — А как же Атцуму? — если честно, видеть его Осаму больше никогда не хочет, даже если он ни в чём не виноват. — Сегодня он ночует в общежитие с ребятами, у них тренировка завтра раньше обычного, а он не хочет вставать так рано, чтобы доехать. Я один. Он хотел продолжить «и мне одиноко», но промолчал, потому что по лицу Осаму было видно, что ради него он готов на всё. И это тронуло его и так влюблённое сердце, но чуточку больше обычного. — Тогда давай всё докупим и поедем, я не хочу, чтобы ты поздно ложился. Забота. Об Акааши так давно никто не заботился. — Я правда не знаю как тебя отблагодарить. Да и за всё, что ты делаешь для меня. Осаму передал ему маленькую пачку гвоздики и нежно улыбнулся, думая, что это лучший день в его жизни. — Не перебарщивай с гвоздикой, Тцуму её не любит, — Акааши продолжал на него смотреть своим ясным взглядом, и Осаму удержался от того, чтобы не поцеловать его прямо здесь и сейчас. — Накормишь меня? Акааши рассмеялся и кивнул. А Осаму подумал уже в сотый раз, какой же он красивый, когда улыбается.

To be continued...