pursuit of happiness.

♪Carry You — Novo Amor.

Акааши просыпается уже тогда, когда на шоколадном пододеяльнике засверкал белоснежный свет, с таких же белоснежных улиц. За окном были уже сугробы. На узком подоконнике шесть сантиметров белого детского счастья, и Акааши непроизвольно вспоминает, как лепил снежки, когда ему было семь. В девять он уже самостоятельно слепил своего первого снеговика и отдал ему свой шарфик, чтобы, оставив его на ночь перед окнами, он не простудился. В Токио, где он родился и рос, снега всегда было мало, но если и выпадал, то лежал до самого Китайского Нового Года. Акааши любил снег, даже если он щипал маленькие пальчики и так быстро таял в его горячих ладонях. Он сравнивал снег со счастьем. Когда первый снежок укроет лавочки в парке, голые кустики японского клёна и барбариса, то Акааши любил его касаться голыми подушечками пальцев. Он холодный, сразу тает от одного лишь прикосновения, но такой мягкий на ощупь, что хочется полностью укрыться этим снежным одеялом. Кейджи часто думал, что если зарыться в сугроб возле кастанопсиса, который произрастал на заднем дворе его дома, то ему станет так тепло, так хорошо. Он думал, что таким образом спрячется от всего мира и найдёт в этой снежной перине тепло. Он видел там счастье, ведь так громко смеялся, когда без тёплых рукавиц, без шарфа и с расстёгнутой курточкой летел в снега и опалял щёки морозом. В этом крылась его детская радость. Когда он вырос, понял, что счастья в одном сугробе слишком мало, чтобы согреть сердце. И он пошёл его искать выше. Тогда он и увидел космос. Словно Галилей он рассматривал через созданный им телескоп карты неба и разгадывал то, что людям так тяжело осознать. Он считал звёзды, он видел там кольца Сатурна. Хотелось по ним бежать так быстро, чтобы ни одна комета не успела сбить его с ног. Но Акааши знает — не умер бы, не сумел. Там космонавты на своих космических кораблях исследуют Луну и строят планы на Марс. Пришельцы на мигающих тарелках шлют ему привет и делают круг вокруг Земли, отмечая в своём списке ещё одну заселённую планету. Акааши им махал. Отвечал на скрипты американцев, когда вновь слышал очередное «Хьюстон, у нас проблемы». Акааши нашёл в космосе счастье. А после случилось так, что его ударной волной отправило обратно на землю. Только не в снег. А куда-то в Мировой океан, где он продолжал тонуть. Всё перед глазами меркло, темнело, и лишь чувствовалось песчаное дно. Там холодно, дико, страшно. Но потом что-то меняется. И вокруг обвиваются руки. Горячие-горячие. Нежные-пренежные. И обнимают так, как не обнимал ни снег, ни чёрные дыры. И Акааши просыпаться от этого сна больше не хочет. Простыни этой кровати странно пахнут корицей и апельсиновым мармеладом. Как-то отец с командировки из Англии привёз ему пару баночек джема Маккейс с имбирём и апельсином. Тот вкус Кейджи почему-то вспомнил именно сейчас, уткнувшись носом в нежно-шоколадные подушки. Вот что. Именно так пах Осаму Мия. И Кейджи этот запах очень нравится. Еле отлепив свою голову с мягкой подушки, Акааши попытался найти свой телефон, который заботливо был поставлен на подзарядное устройство. Потрёпанное, заклеенное у основания шнура, грязное, но от айфона. Акааши стал отмечать галочками то, насколько Осаму внимательный к деталям, как заботится об каждой мелочи. От этого почему-то сердце Кейджи предательски сжалось. Рано. Ещё слишком рано, чтобы делать из этого какие-либо выводы. Только сейчас Акааши понял, что вчерашнего кальвадоса было слишком много, и голова раскалывается нещадно. Он и выпил несколько стаканов, а такое чувство, будто одним бренди дело не обошлось! Всё же лечит не время, а алкоголь, и Акааши рад, что у Осаму всегда найдётся алкоголь под настроение. У него там есть и джин, когда скучно, там давно пылится белое вино, кажется, Штадльман четырнадцатого года, и пиво на вечер, и крепкое саке — Акааши видел. Осаму всегда был хорошим, Кейджи не перестанет это повторять. Мия его любил долго. И ни разу не посмел что-то предпринять, зная, что это сердце давно занято и никогда не свернёт со своей цели. Акааши в глубине души считает себя последней дрянью. Кажется, он здесь единственный злодей в этом запутанном романе. И разбивал сердце главному герою несчётное множество раз. Ему стыдно, но даже так он не хочет прятать своих глаз от Осаму и бегать от него на параллельную улицу, только бы не сталкиваться с ним на одном тротуаре. Он не будет вести себя, как эгоист, и будет постепенно залечивать свою рану, что за эту ночь притупила и стала меньше болеть. Алкоголь это хорошо, попробуйте когда-нибудь кальвадос Ла Виганери, все проблемы как рукой снимет. У Акааши сердце лишь немного постанывает, а так, по сути, почти и не слышишь его умоляющего писка. Свыкнется, ему не шесть. Акааши приподнимается на локтях, чувствуя неприятную сухость в горле и неприятную горечь на языке, и тут же замечает на прикроватной тумбе оставленный стакан с водой, аспирин и записку на тетрадном листке бумаги. Галочки Осаму растут, а Акааши чувствует, что хочется улыбаться, хотя и не может. Ещё не время. Стакан остаётся пустым на краю тумбы, когда Акааши встаёт и рассматривает записку. В сердце теплеет очень быстро. «Доброе утро, выспался? Выпей таблетку и иди в душ, там я оставил для тебя сменную одежду, если ты не побрезгуешь моими тряпками. После спускайся вниз в кафе, позавтракаешь. Осаму». Акааши никогда не подумал бы, что в этом океане из чувств будет так хорошо. Тут и светит солнце, тут и падает снег, тут и жёлтые носочки лежат на чёрном свитере на стиральной машине. Да, он был влюблён в этот чёртовый цвет. И кажется, Осаму это знал, заставляя Кейджи выводить одну галочку за одной в своей голове. Мия не хотел терять то, что мог получить сейчас, и рвался с огромной скоростью в душу Акааши. А Кейджи его не останавливал, заходя в душевую кабинку под тёплые струи воды. Стало так легко на душе, что Акааши даже попытался улыбнуться, прикрывая глаза и подставляя лицо тёплым каплям. Смывается усталость, бессилие и ожидания. И сердце наконец восстанавливает свой прежний ритм, поглаживая пострадавшие от этой волны рёбра. Заживут. Не проблема. Главное, что сердце постукивает и наконец отпускает этого воздушного змея, что запутался в его сосудах. Пусть улетает. Теперь он свободен. Акааши вот что ещё замечает, ещё одну, так называемую, педантичную сторону Осаму. У него все шампуни и гели только Давские, стоят в идеальном порядке по росту и размеру, и эта особенность Кейджи очень умиляет. Мыло тоже от Дав или Даве, Акааши не знает, как правильно, но у него в ванне такое же, с какао-бобами. Оно пенится на его коже, смывает и пот, и чужие сглазы, разводами окружая родинки и волосинки. Акааши любит мягкость и чуточку дольше обычного стоит под струями воды, что ласкают его тело, будто самые верные любовники. Почему-то он даже забывает, что находится совсем не дома и воду он расходует чужую, и поспешно закрывает кран. Встречает его растянутый чёрный свитер, точно Осаму, потому что пахнет корицей и мармеладом, серые спортивки (точно такие же, как и те, что когда-то принадлежали Атцуму) с подписью адидас и носки жёлтые-жёлтые, совсем не подходящие под этот стиль. Тапочки совсем обычные, но поданные с заботой и надеждой, что их обязательно оденут. Акааши их одевает и спускается вниз. В кафе народу немного в десять тридцать утра, но Кейджи заметно тушуется на лестнице и как можно быстрее, выглядывая из за угла, подходит к стойке, присаживаясь на табурет напротив. Кроме Осаму тут крутится молоденькая девушка лет двадцати в милом чёрном фартучке и кепке с отличительным знаком «Онигири Мия». — Уже проснулся? — Осаму ему приветливо улыбается и облокачивается на стойку, нагибаясь к нему ближе. — Я думал до обеда проспишь. — Я хоть и сова, но с похмелья, как ни странно, всегда вскакиваю раньше обычного, — рукава свитера слишком длинные и Акааши накручивает их на кулаки, подпирая ими голову. — А потом хожу весь день в депрессии, мучаюсь. На плече Осаму полотенце, на голове — милая кепка. Он кажется таким домашним, что Акааши готов сидеть напротив него вот так до самого вечера и говорить о чём угодно. Хоть об миграции касаток, про которых заливает японский переводчик на Нэшинал Джиографик Вайлд. Кажется эти джиографики у Осаму на постоянном, и касаток по телеку Мия видит точно не в первый раз. — Ты в порядке? Хорошо себя чувствуешь? — Осаму склоняется ниже, рассматривает опухшие глаза и сухие губы, тревожится. — Получше тех морских котиков, — Акааши кивает головой на экран телевизора, на которых показана охота чёрно-белых касаток, и ловит нежную улыбку Осаму. — Будешь завтракать или лучше принести тебе выпить? Опохмелиться Акааши не хватало, но он только сильнее натянул рукава, от чего свитер сполз с одного плеча. Осаму думает о том, какой же нежный и уютный этот юноша, какой же красивый с влажными волосами и пушистый в этом, на самом деле, старом, застиранном свитере в тонкий переплёт. Но внезапно в их нежную атмосферу вмешивается та милая девушка, любопытно выставляя свой нос. — Осаму-сан, никогда бы не подумала, что своим гостям вы в первую очередь предлагаете выпить! — Заткнись и иди на кассу! — Осаму свирепо на неё посмотрел, на что она лишь задрала свой нос выше и в упор уставилась на смутившегося Кейджи. — Вы кажется в одежде моего начальника..? — она мило хохотнула, и нагнулась к Кейджи ниже. — Буду рада дружить с вами, любовник-красавчик-моего босса. Осаму знал, как сильно такие слова могут смутить не только его, но и Кейджи, и сразу шлёпнул надоедливую девушку полотенцем по голове. — Сгинь! И перестань нести чепуху, и лучше займись работой! Акааши же почему-то напротив еле-еле улыбнулся и прикрыл свою натянутую улыбку кулаком, из-под ресниц глянув на девушку. Она от такого смущённо-нежного взгляда и красивейшей улыбки завизжала и прикрыла ладошка заалевшие щёки. — Почему такие милые и красивые парни всегда достаются таким занудам, как мой босс! Эй, красавчик-милашка, не хочешь сходить со мной на свидание? Осаму свирепел всё сильнее и продолжал скрипеть зубами, уже готовый накинуться на непослушную работницу, как Акааши осторожно коснулся его руки. — Извините, но я гей. Импульсы от этого мимолётного прикосновения взорвали гормон счастья в крови Осаму, посылая в мозг разноцветные флажки с предсказаниями. Сердце рядом с ним улетает, как на воздушном шаре, и Мия уже не в силах его удержать на месте. Он и погружается на подводной лодке в океан, и освещает фонарями себе путь до Акааши и стремится к нему на всех парах сквозь кораллы и русалочьи пещеры. Одно прикосновение Акааши — как взятие Бастилии, как Сражение у Миллезимо. Тысячи погибших, но сторона, за которую Осаму болел вышла с победой. Так и он видит в этих соприкосновениях кубок и золотую медаль. — Всё-таки завтрак? — уточняет Осаму и получает лёгкий кивок и очередное «спасибо». — Я как раз-таки приготовил для тебя онигири с яйцом и салат со шпинатом и тунцом. Чай, кофе? — Кофе, пожалуйста. Пока Осаму ходил на кухню, девушка-работница умудрялась пару раз кинуть игривые взгляды в Акааши, которые он благополучно игнорировал. В его голове было совсем другое и места для девочек-припевочек у него не было. Он думал об жёлтых носках, касатках и онигири с кофе. Пока он пил кофе и ел свои аппетитные онигири, Осаму, смеясь, что-то рассказывал об рисоварках, что его-то начала барахлить. Акааши заметил, что глаз от его улыбки отвести всё тяжелее. Осаму говорит об какой-то рисоварке ирго, что стоит дофига, но она и правда крутая. В ней рис блестит, а такой у Осаму ещё не было. Акааши понял, какой увлекающий и сладкий голос у Осаму. Слушать его хочется всё сильнее. Осаму нахваливает эту рисоварку, но вспоминает про свою, старенькую, но такую родную, и совсем теряет желание её менять. Говорит, вызовет мастера, починит. Осаму начинает говорить об любовных романах, упоминает Шекспира и вновь всех критикует. Любовные повести — не его. И поэтому вновь возвращается к рисоваркам. Акааши присмотрелся к глазам Осаму, которые на самом деле светло-серые, блестящие, а не чёрные и мутные, как всегда казавшиеся в темноте. Они красивые — Акааши вновь ставит галочку. Когда Осаму начинает говорить об эре производства рисоварок, начиная с Мицубиси, тачки которых отстой, зато рисоварки топовые, то Кейджи его прерывает. — Я не хочу тебя тяготить, Осаму-сан. Поэтому думаю мне пора домой. Осаму вздрогнул, но понимающие улыбнулся. Время. Нельзя спешить. — Может, всё-таки, тебе пару деньков пожить у меня? Как ты будешь... с ним в одной квартире? — Не волнуйся, я справлюсь. — Уверен? Акааши повернулся к нему и улыбнулся как-то по-новому. Осаму назовёт эту улыбку «с чистого листа». — Точно уверен. Акааши встал, благодарно кивнув и тем самым поблагодарив за завтрак, и развернулся, чтобы забрать свои вещи и переодеться. Свитер только ему понравился, снимать совсем не хотелось. А носки вовсе, будто его и тёплые такие, что клонит в сон. Когда он выходит уже готовый, и снова сталкивается с Осаму на первом этаже, в этот раз его просто так не отпускают. Осаму становится напротив, сжимая его запястье так, чтобы не сбежал и не испугался. — Кейджи... — так тихо, что слышно лишь им обоим. — Если что-то не так, ты всегда можешь обратиться ко мне. Ты же знаешь, я помогу. Этими словами Осаму просто хочет его удержать, ведь воспоминания о том, как он обнимал эти плечи и целовал волосы всё ещё живут с ним, хоть и отзываются горьким плачем. Он не хочет его отпускать к тому, кто не достоин даже дышать с этим человеком одним воздухом, с тем, кто не ценит чужие сердца. Акааши там не место, ему лучше поискать новый «дом», чем просыпаться каждый день в своей кровати и слышать за стеной чужой храп, который на соседней подушке никогда не появится. Это несправедливо и чертовски больно. — Я знаю, Осаму. Акааши хочется, чтобы его обняли, чтобы прижали к груди, как какого-то беспризорника, у которого никогда не было родительской любви и заботы. Но его держат лишь за руку, но даже так, всё равно тепло. Осаму тёплый до самых кончиков пальцев, в них Кейджи хочется запутаться и больше никогда не распутать этот морской узел. Только бы его держали также крепко, как эти руки. — Я хотел у тебя кое-что спросить, — Осаму смущённо опустил голову, и Акааши заметил его румянец на кончиках ушах. «Такой милый», — подумал Кейджи, когда засматривался на нерешительность Осаму, который тоже смущается так сильно, что не может вымолить и слова. — Спрашивай. Осаму поднимает на него глаза и не может не улыбнуться, глядя на то, как Акааши поправляет свой шарф и натягивает на свои уши. Вроде бы тоже засмущался. — Скоро Рождество. И снег, и салюты, и шампанское. — Не хотел бы ты сходить со мной на ярмарку? Я хочу, чтобы ты повеселился и запомнил Сендай с лучшей стороны. Акааши прячет нос в шарфу, наплевав на то, что жарко, что рука в чужой ладони потеет чересчур сильно. — Когда? — Двадцать четвёртого, в семь возле станции Изуми-чуо. Акааши развернулся и кинул через спину то, что так жаждал услышать Осаму. — Приду. — Я буду ждать, Кейджи. Акааши не привык слышать своё имя, как и Осаму к тому, что теперь этот очаровательный юноша улыбается лишь ему. Акааши забрал собой и свитер, и носки с надеждой на то, что Осаму про них больше не вспомнит. ° ° °

♪Little Talks — Of Monsters and Men.

24 декабря. 18:56. Осаму стоял напротив рынка, откуда доносилась музыка, хор и детские крики. Снега было много, и его ботинки утопали в притротуарных сугробах, пока пальцы на ногах замерзали без движений. Звуки Рождества всегда характеризовались у Осаму со звоном колокольчиков и хрустящим снегом под подошвами ботинок. Он скрипел так, как скрипели несмазанные двери в его распахнутую для плещущихся там чувств грудь. Там жили Домовята и изредка убирались, выкидывали ненужное, были и домовые-эльфы, такие, как Добби. Помните маленького Добби? Я его любил за его манеру говорить, мне казалось, он был довольно милым. Правда таким несчастным. Прибираться за дверьми чувств Осаму сложно, потому что кроме мусора и пыли, там завалялись обломки чего-то, что когда-то было полноценными чувствами. Только Осаму не помнит, когда они разбились и во что превратились. Их можно склеить, но так порой не хочется, что легче просто забить, чем копаться в перемешанных осколках. Осаму избавился от всего и оставил лишь фотографии того, для кого эта комната будет напоминанием о том, что важнее его ничего не существует. 19:02. Акааши появляется из-за угла, отряхиваясь от снега и устало улыбаясь. У него милая ярко-жёлтая шапка с большим помпоном на макушке. Осаму и не заметил, как сам начал влюбляться в этот солнечный цвет и чувствовать тепло каждый раз, когда мимо кафе проезжает очередной жёлтый автобус. Теперь всё напоминает об Акааши Кейджи: и лимоны, и новая бутылка кальвадоса, и десять тридцать утра — ведь именно тогда стёрлась какая-то черта, когда Акааши был в его свитере, в его спортивках. Не Атцуму, а его. Тогда Осаму поставил крест возле своего гроба безнадёжия и встал на ноги, чтобы следовать по скрипучему снегу за ним. — Здравствуй, Осаму-сан, — Акааши продолжает отмахиваться от снега, только в небе — звёзды, а на нём целый сугроб. — Извини, на меня напала группа хранителей снов. Они обещали закопать меня под снегом, если я захочу испортить Рождество. — Детишки? — их понимание друг друга с полуслова всегда поражало меня. — Среди них был Ледяной Джек? — Именно он решил закопать меня в снег. — Этот пацан меня бесит, пошли покажем, что такое настоящее зло, — Осаму выпятил грудь, будто в самом деле замышлял какой-то коварный план, но Акааши вовремя его остановил, надавив рукой на грудь. — Тш-ш, спокойно, воин за справедливость, — Кейджи усмехнулся и подтолкнул его к входу на ярмарку, которая с каждой минутой становилась всё громче и ароматнее. — Подвиги подвигами, но я ничего не ел с обеда. Накормишь меня? Кажется, эта фраза стала их любимой. — Чего бы ты хотел, Ваше Величество, chère mademoiselle Joséphine. — Твой французский просто ужасен. Акааши усмехнулся с того, какой пафос на себя напустил Осаму, сильно напоминая брата. И глядел в его глаза так пристально, что видел в них своё отражение, улыбку на своих губах и оставшийся снежок на шарфу. — О mon cher, ты разбиваешь мне сердце. Осаму театрально приложил руку к сердцу, ощущая такую радость и веселье, что хотелось бежать в сугробы и кидаться снежками. Акааши вновь улыбается, и только ради этого Осаму пытается говорить на немецком, пока они идут к одной лавке с разными угощениями. Кейджи говорит, что ему не нравится немецкий, пусть лучше продолжает своё mon cher да mon cher, чем das Wetter ist wundervoll. Жёстко, хоть и красиво. — Будешь моти? Любишь с вишней? — Осаму готов был скупить весь прилавок со сладостями, но всё же решил поинтересоваться у Кейджи, чего хочет он. — Хочу тереяки. — Положите нам ещё и тереяки. Да. Побольше. Спасибо, тётушка! — Ты такой громкий, когда дело касается еды, — у Акааши щёки покраснели то ли от холода, то ли от взгляда Осаму, который то и делал, что выпекал на нём глубокие дыры. — Оказывается ты буйный. — А тебе разве не нравятся буйные? Акааши на него глянул из-под ресниц и схватил палочку с терияки, делая вид, что не слышал этого вопроса. Да, нравятся. И что с того. Осаму думает о том, как же красив этот вечер, когда среди снегов ходит Кейджи, цепляя носком своего ботинка сугробы. Руки его мёрзнут слишком быстро и уже через минуту он кладёт терияки обратно в пакет, который благополучно носит Осаму, и прячет их в карманы, дожёвывая какую-то ириску, которую дали ему озорные детишки. Мия жуёт то моти, то сладкие трубочки, то конфеты, и идёт рядом с Кейджи, не отходя от него ни на шаг. Между ними нет неловкого молчания или напряжения (лишь мучительные сантиметры), они чувствуют друг друга до того свободно, что словно и не замечают своего спутника. Однако Мия каждые двадцать пять секунд бросает взгляды на идущего рядом Кейджи и достаёт очередной леденец. Отвести взгляд от счастливого Кейджи просто невозможно. Прошло уже больше недели после того дня, и Мия рад, что вновь может видеть огоньки на щеках Акааши. Сейчас на его алых щеках пляшут фонарики: синие, зелёные, жёлтые, красные, и скачут то по бровям, то путаются в волосах. Из колонок льётся какой-то рождественский мотивчик, где-то Осаму слышал его в рекламе холодильников в перерывах между просмотром Samurai Gourmet. Людей хоть и много, но они их не замечают, идя по краю мостовой и едва касаясь плечами друг друга. Осаму непроизвольно опускает взгляд на руки Кейджи, которые всё ещё дрожат от холода, краснеют. Осаму хочет их согреть, хочет их коснуться. — Почему ты не носишь перчатки? — Осаму остановился и схватил ледяные руки Кейджи. Холодные. — У тебя руки совсем замёрзли. — А я... забыл, — сначала Акааши замялся от такого напора, когда Осаму нежно взял его ледяные ладони в свои — горячие, большие, но потом передумал отнимать их — тепло ведь. — О таком не стоит забывать, — Осаму покачал головой, растирая чужие руки, и тихо подул горячим воздухом на покрасневшие пальцы. — К твоей сногшибательной шапке я подарю тебе не менее крышесносные жёлтые варежки! Будем считать, что это подарок на Рождество. Акааши смущённо улыбнулся и тихо просипел: — Спасибо... большое, я уже согрелся. — Держи руки в карманах. Осаму хмуро ткнул в него пальцем, затягивая шарф Акааши повыше, чтобы накрыть и нос, на что тот недовольно замычал. — Пошли, мы только зашли и ещё ничего толком не успели осмотреть! Они смешались с толпой, пробираясь сквозь людские массивы и заглядывая в каждые лавки. Тут были игрушки из пряжи, милые корзинки с цветами и много-много бисера. — Думаю, когда состарюсь, буду заниматься подобным, — Акааши взял в руки букет из бисера, оглядывая тонкую и аккуратную работу. — Ты не похож на тех, кто хочет встретить подобную старость, — Осаму откинул связанную куклу и перевёл взгляд на Кейджи, что с любопытством на него поглядывал. — А по твоему мнению, как выглядит моя старость? Осаму закинул руку на плечи Акааши, уводя его от прилавков с поделками, и широко улыбнулся. В животе трепещет неистово. — Ну вот смотри: ты, дряхлый старик, сидишь в кресле-качалке, в руках у тебя тысяча и один судоку или какая-нибудь отстойная книга про буржуазию в начале двадцатого века, которую ты ещё не читал, на столе бутылка Баллантайнс, а вокруг куча кошек. Чудеса! Акааши засмеялся, отпихивая Осаму от себя и останавливаясь напротив лавки с картинами. Там и лесные пейзажи, и марины, и портреты, и натюрморты с виноградом и персиками. — Может, я вообще буду писать картины в старости и продавать в Эрмитаж за миллиарды долларов? — Акааши с улыбкой развернулся к Осаму, получая от него кивок и своё одобрение. — Как поедешь в Санкт-Петербург возьми мне магнитик с Кремлём. — Кремль вообще-то в Москве. — Ну, значит такой, чтобы было написанно «Я люблю Россию». Акааши помчался дальше, схватив Осаму за руку. В голове шумиха, в глазах — вечеринка. — Обязательно. — И чтобы водка была. — И водку возьму. Они переглянулись и засмеялись вместе, проталкиваясь через толпы таких же весёлых и радостных людей, которые изредка шипели на них и кидали громкое «аккуратнее!». Акааши извинялся, Осаму подбадривающе хлопал их по плечу и поздравлял с наступающим. Они так крепко держались за руки, что Акааши даже не заметил, как ладони стали такими горячими, что щёки могут обжечься. Хотя и щёки полыхали и даже нос, когда Осаму щекотал его ладонь своими тёплыми пальцами и сердечно с ним переглядывался. Ему ещё никогда не было так жарко. Нужно пометить крестиком то, что в публичных местах с Осаму находиться очень опасно. Он горячий — и люди вокруг него горят. Осаму, как музыка, его хочется слушать и вспоминать о прошлом, о былых прожитых счастливых денёчках. Сегодняшний вечер Кейджи будет помнить даже в старости, и неважно где: в России или всё-таки с кошками и виски. — Я хотел бы попробовать танхулу. Акааши, как ты относишься к китайским сладостям? — Неопределённо. Только боярышник я глубоко ненавижу после кое-какой практики. Осаму любопытно уставился на Кейджи, на что тот вяло вздохнул. — Как-то Бокуто затащил меня на подобную ярмарку... Если в предложении есть Бокуто Котаро, то хорошим это явно не кончится. Осаму это знает, и уже сочувствует этому бедному парню. — С нами был ещё Куроо Тецуро. А если Бокуто Котаро соединяется с ещё одной составляющей по имени Куроо Тецуро, то эта пара превращается в легендарный дуэт Леонардо Ди Каприо и Бреда Питта из «Однажды в Голливуде». Акааши оказался между ними Марго Робби. Осаму даже представить себе не может, что могли творить эти двое в не стен своих школ, ведь слава про них ходила по всей Японии. — Я даже боюсь спрашивать, что произошло дальше. — Да нет, ничего такого, — Акааши нервно усмехнулся. — Это не май две тысячи тринадцатого, когда эти двое купили на непонятно какие деньги девятку и решили поспорить, кто из них первый научится водить. Куроо в дерево, Бокуто в асфальт. У обоих переломы, а они уже на следующий день планировали, как будут разбирать свою «Русскую сердцеедку»(они дали ей это имя, боже) и строить бизнес по продажи запчастей. Господи, я так замучился с ними. Осаму посмеялся от души и подбадривающе похлопал Акааши по плечу, останавливаясь напротив небольшой лавки с танхулу. — Так, значит берём с чем угодно, только не с боярышником? — Акааши оставалось только кивнуть. — Расскажешь? Акааши со смешком вздохнул, с особым отвращением посмотрев на засахаренный боярышник на палочке, и отвернулся. — Дай угадаю, они вновь поспорили? — Ага, — какими же они были идиотами в то время, — Это было на первый год моего обучения в старшей школе. Бокуто впервые взял меня куда-то погулять. Я не особо питал к этому радости, но мне пришлось, меня заставили. О да, у Бокуто Котаро были методы. — После только я узнал о их дурацком споре. Они искали лавку с такими же сладостями, желательно именно с бинтан хулу, чтобы проверить, сколько палочек они смогут съесть за раз. — Оу... И они? — Они не только скупили все сорок три порции, но и заставили меня участвовать в этой тупой шутке, — Акааши, видно, до сих пор на них злился. — Я осилил восемь... После меня начало рвать, и теперь любое упоминание об боярышнике у меня вызывает тошноту. Осаму бы за такое набил им морды, но лишь грустно улыбнулся и протянул Акааши клубничную шпажку. — Мне интересно, а кто из них всё же победил? Акааши принял сладость, и пошёл дальше по аллее, чувствуя, как Осаму невесомо касается его спины. Тепло. — Бокуто-сан. Он съел четырнадцать. — Охренеть. — Да, после его рвало три дня и он провалялся вместе с Куроо на пару в одной палате. Тот съел тринадцать. — Весёлые деньки у вас в Токио. — А у вас разве нет? Окунаться в истории своих школьных лет Осаму не очень-то и хотел. Ему казалось, что школа была длинным и муторным фильмом, который наконец кончился и пересматривать его совсем желания нет. Там был Сунарин, он клёвый парень, иногда заезжает ему в кафе. Был Кита-сан, с которым он до сих пор поддерживает хорошие связи. Аран, боже, наверное его первый кумир. Был Тцуму. Тцуму был всегда, и вспоминать сейчас про него совсем не хочется, ведь только забыли. Его уже для них нет. — Нам особо не разрешали разгул, — всё же, идя по этой аллеи и хрустя ягодами, будет неплохо узнать друг друга получше. — Учились, играли в волейбол, ночевали дома. Только с Сунарином мы иногда творили дерьмо, особенно на третий год, когда Кита-сан ушёл и Атцуму стал капитаном. — Вы так сильно боялись Киту-сана? — Акааши пробрало до смеха. — Если честно, мы даже сейчас его побаиваемся. Осаму не считает это постыдным, он говорит факты, известные всем бывшим ученикам Инаризаки. У Киты-сана даже тараканы в школьной столовке по стойке смирно ходили, не то чтобы они. — Мне бы не хотелось иметь с ним дело. — Мне кажется, вы бы нашли общий язык. Чем-то Акааши был похож на Киту-сана. У них был одинаковый голос, когда они злились, взгляд, когда наблюдали, прямолинейность у каждого просто зашкаливала. И оба они были просто замечательными. — Думаешь? — Акааши откусил сладкую клубнику и поморщился. — Как же сладко. — У вас похожая аура. Заставляет нервничать. Это была чистой воды правда. — Я выступал в роли дрессировщика в своей команде, у Киты-сана похожие методы? Осаму усмехнулся, с головой окунаясь в былые времена. — Он занимался не только дрессировкой, он был способен на укрощение, таких животных, как мы с Атцуму, — боже, он не хочет вспоминать свои школьные кошмары. — Когда мы косячили, то Кита-сан ставил нас на колени и задавал три вопроса. После второго мы молили о пощаде и он нас отправлял отмывать спортзал. Акааши посмеялся, кладя свои недоеденные ягоды в верный пакет Осаму. — И что же это были за вопросы такие? — Причина. Следствие. Вывод. Мы называли это Правилом Адского Треугольника. Кита-сан никогда не нарушал этого правила. Акааши изумился, но после лишь посмеялся. — Я рад, что не переходил дорогу Ките-сану. — Ему обычно уступают, уж извини. Они гуляли возле иезуитской церкви, затерявшейся в снежных шапках голых клёнов. Католики праздновали Рождество, и толпись на пороге церкви, подпевая в голос церковному хору детишек от шести до тринадцати лет. Акааши остановился напротив освещённой тёплым светом фонариков церкви и сложил руки в молитвенном жесте. Ресницы затрепетали и опустились к щекам. — Хочешь загадать желание? — почти шёпотом. Осаму останавливается рядом. — Тш-ш. Осаму вновь не может отвести от него глаз. Мягкий свет очерчивает нежные, красивые черты лица Акааши, попадая тенью на правую сторону его щеки. От неровных, длинных ресниц отбрасываются незамысловатые тени, которые танцуют на скулах, дрожат. Губы Кейджи он слишком любит и пытается ограничить себя от мимолётного взгляда на них. Они припухшие, потрескавшиеся от холода, красные. Осаму каждую ночь представляет, как их целует. Нежно проводит языком, забирает вдох и впивается сильнее, ощущая каждую чёрточку и извилинку на них. Какие же они на вкус? Осаму думает, либо приторно сладкие, как клубника в сахаре или мёд, или солёные, от того, сколько горя они вобрали в себя. Осаму будет любить их в любом случае. «Такой красивый», — думает Осаму. «Хочу его поцеловать». «Как же сильно я этого желаю». Руки сами складываются вместе, а глаза закрывается. Он молит каких-то богов, он не верующий, но пытается всё же делать вид, что искренен в своей сие минутной вере. Он просто лишний раз мечтает о том, что когда-нибудь сможет сказать Акааши, что он — его. Что любит его. Хочет. Жаждет до смерти. — Что ты загадал? — Акааши неожиданно врезается в его мысли и развеивает очередную картинку, где они оба под омелой, а их губы в нескольких миллиметрах. — Новую рисоварку. Осаму оборачивается к нему со своей самой умопомрачительной улыбкой, которая идентична той, которой Атцуму соблазняет фанатов, и подмигивает. Акааши в ответ лишь смущённо отводит взгляд. — А ты что загадал? — Если рассказать своё желание, то оно не сбудется. — Так нечестно. Осаму почувствовал себя маленьким ребёнком в этот момент, и ему это показалось таким естественным, обыденным, что в глазах померкли все огни. Остался лишь Акааши. У него красные щёки и нос, мокрые ресницы, нежная улыбка на припухших губах. И хочется. И хочется их целовать. — Акааши... Нет, Кейджи. Акааши в свете фонариков кажется сказочным, нереальным, будто только сошедший со страниц фэнтезийной книги. Он выглядит таким красивым, родным, любимым, что невозможно устоять перед ним на ногах. Осаму чувствует, как ломается. Как прямо сейчас сходит с ума. Его рассудок, который по капли скатывался на периферию его сознания, образуя глубокую лужу, сейчас полился дождём, снегопадом далеко-далеко. Акааши хочется согреть. Акааши хочется обнять. Акааши хочется поцеловать. Акааши просто хочется. Осаму не в силах унять в себе это трепещущее чувство, когда Кейджи отражается в его зрачках. И внезапно начинает идти снег. Хотя недавно были звёзды. Сейчас горит лишь одна звезда. И она перед ним. — Ты такой красивый, Кейджи. Руки сами тянутся к любимому, обнимают поперёк спины, притягивают. Теперь Акааши краснеет в его объятиях и опирается горячими ладонями ему в грудь, улыбается. Ему тепло в объятиях Осаму, тут... как дома. Тут сердце начинает странно ликовать. И Акааши правда хочет, чтобы это продолжалось. Ведь теперь ему правда показали, что такое улыбаться при всех и не бояться, что тебя ранят и выкинут. Ему рассказали, какого это быть свободным от вечной клетки бездушия и безразличия и громко смеяться. Ему подарили любовь, которой он так хотел. — Кейджи... Имя Акааши на его устах звучит как песня. Осаму хочет петь эту песню пока не осипнет и не потеряет голос. — Осаму. Акааши смотрит прямо в его глазах, рассматривает там своё отражение, дуреет. Осаму безумно похож на Атцуму, но и так сильно с ним отличается. И глаза Осаму Акааши нравятся в тысячу раз сильнее. Потому что они чертовски влюблённые. Осаму влюблён в его улыбку, в глаза, в губы, в щёки, в руки, в сердце, в кончики пальцев, в каждый сантиметр кожи, в россыпи родинок, в пушистые волосы. Осаму влюблён в него безумно, необычайно, бесконечно. Бесконечно... У Осаму горят ладони, когда он сильнее сжимает их поперёк Акааши, поглаживая мягкое пальто и кончик шарфа. И наклоняется, чтобы поцеловать. Немного резковато, настойчиво, любимо. Но Акааши его останавливает. — Тс-с, Осаму, — в его глазах нет осуждения, он лишь прикладывает палец к его губам, веселится. — Целоваться перед божьим домом это кощунство. Осаму перехватывает его ладонь. Целует в указательный палец. — Я не верю в Бога. — Зато верю я. Акааши выпутывается из его объятий, и берёт за руку Мию. Переплетает с ним пальцы и снова чувствует неописуемый жар. — Сначала посмотрим салюты. Для тебя, всё, что угодно. Осаму сжимает его ладонь так крепко, будто не верит, что Акааши перед ним реален и это не снова сон об его глупой мечте. Сердце стучит очень быстро. — А потом, если ты не против, откроем бутылку нового кальвадоса из твоего холодильника. — Ты заметил? — Осаму усмехнулся, следуя за Кейджи. Теперь за своим Кейджи. Только своим. — Раз мы начали в этой истории с него, то давай, как в «Триумфальной арке», сделаем его своим отличительным знаком. — Только давай, чтобы в этой истории был хороший конец. Акааши повернулся к нему и сжал его ладонь сильнее. — Обязательно. Пока шёл снег и взрывались фейерверки, они держались за руки, и поклялись глубоко в себе больше их не отпускать.

To be continued...