pursuit of happiness.

♪Riptide — Vance Joy.

Осаму хотел его целовать. Чтобы рвались губы. Чтобы останавливалось дыхание. Чтобы они оба сходили с ума. Но как жаль, что Осаму даже не догадывается, что свой разум Кейджи потерял ещё тогда, когда шёл снег и взрывались салюты над острыми куполами церкви и голыми верхушками деревьев. Теперь они оба, как ветер: непредсказуемы, то дующие на восток, то резко на юг. Один шаг — катастрофа, два — уже апокалипсис. Осаму готов попасть под атомную бомбу и подорвать себя на мине. Только бы Акааши был счастливым. Таким же, как и на его новой фотографии, которую он сделал на свой айфон, когда Акааши был под фонарями, а вокруг шёл снег. На нём — жёлтая шапка в снегу, полосатый шарфик завязанный до самого носа — Осаму завязывал, — любимое пальто. В нём — счастье бенгальскими огоньками на щеках, разлитой бирюзовой краской в глазах, красным маком на губах. Осаму влюбляется в него с каждой секундой всё сильнее. А когда часы в его кафе показывают одиннадцать вечера, они переступают порог и замирают. В кафе темно, душновато, чисто. И Осаму внезапно хочется петь и танцевать. А потом он достаёт обещанный кальвадос. — Включишь музыку? — Акааши развязывает шарф, кладёт его на стол, пальто оставляет на стуле, шапку несёт на барную стойку. — Как тебе русский поп? — Никогда не слушал. — Я люблю пить, когда не понимаю слов. Акааши согласился. — Так мне не хочется подпевать, и я сосредотачиваюсь на алкоголе. И это могла быть любая песня на русском. Любой известный исполнитель. Самый непонятный рэп и тихое завывание на фальцете. Но это была чёртова Пошлая Молли. И Акааши хочет танцевать. — В эту Рождественскую ночь я хочу сказать, что ты самый замечательный человек, когда-либо встречавшийся мне на пути, — Осаму стоит перед ним с бокалом-флейтой из под шампанского, и там плещется яблочная водка. Он в свитере с большим-большим оленем, ужасно уродливым, да простит меня Бог. Акааши влюбляется в него ещё сильнее. «Детка, я влюблён». «Покажи мне всю себя». — Я поднимаю этот бокал кальвадоса за тебя! — За нас, — Акааши сидит напротив, и берёт бокал за ножку. Осаму соглашается, и подносит свой бокал к акаашиному. — За нас. Чокаться можно хоть? Акааши улыбается. — За будущее ведь пьём. Можно. И они выпивают первый бокал под непонятный русский мат. — Потанцуем? Осаму протягивает свою руку, как чёртовый джентльмен из дешёвых фильмов. — Под это? — Акааши усмехается. Нон Стоп. — Пошли. Он вкладывает свою руку в горячую ладонь Осаму, и выходит с ним поближе к середине между поднятых стульев и чистых столов. Музыка громкая, невнятная и чертовски будоражащая. Но Акааши не хочет скакать, не хочет кричать, не хочет отстукивать ногой в такт битов. Когда широкие ладони Осаму ложатся ему на талию и притягивают ближе, Акааши задыхается и уверенно кладёт ему руку на плечо. У них чёртовый медленный танец под Нон стоп. — Медляк под Нон Стоп у тебя когда-нибудь бывал? — Осаму наклоняется к нему ниже, усмехается и ведёт медленными движениями вправо. — Предполагаю, прямо сейчас, — Акааши не отводит взгляда от лица Осаму, краснеет, возбуждается, но смотрит в упор. Читает там любовный рэп и биты сердцебиения. — Правда заводит? — он скользит руками по бокам Акааши выше по молочному свитеру, гладит рёбра, спускается обратно. — Я не машина, чтобы меня заводить, — Акааши усмехается и кладёт свою голову на плечо Осаму, не в силах справиться с переполняющими его эмоциями. Заводит. Ещё как. — В тебя можно вставить... — кажется, Осаму понял, что его шутка звучит слишком пошло и кашлянул, — ...ключ...-и.. Акааши смутился и вцепился в его шею сильнее, ощущая, как горят уши и стучит сердце. — Мне нужно выпить, — Акааши хотел вырваться с его объятий от одолевавшего его смущения, но Осаму прижал его обратно. — Это была шутка, окей? Осаму слишком трепетно его держит, чтобы желать вырываться с его драгоценных объятий. Чувствовать руки заботы на своих боках — лучшее, что случалось с Кейджи. Между Осаму и его руками теплее, чем в Африканских республиках, теплее, чем в Индийском океане. Тут хочется остаться навсегда, и Акааши позволяет себе мечтать об этом «всегда». — Окей. Они пьют ещё и говорят об BTS, об не так давно вышедшем «Idol». Осаму узнаёт, что у Акааши биас Чон Хосок, потому что он крутой парень и у него обворожительная улыбка. Они начинают спор по поводу, что лучше: Гуччи или всё-таки Версаче. И соглашаются вместе на Дольче Габбана. И бутылка кальвадоса пустеет, как и кончается плейлист Осаму. Часы за двенадцать, за Рождество, и Осаму думает, что это самое лучшее Рождество в его жизни. На окнах кафе висят гирлянды, он включил только их, и сейчас наблюдает, как Акааши сидит рядом, мямлит под нос, что пьяный в зюзю, и пора бы поспать. — Пошли. — В шоколадные простыни? — Тебе понравилась моя кровать? — Осаму встаёт, за ним поднимается Акааши, который вполне может идти сам и внятно разговаривать. — Спал бы там вечно, — чистая правда. — Прошу, она в твоём распоряжении. Они смеются и поднимаются по тёмной лестнице, где висят всё те же фотографии, которые Акааши видел, когда впервые был на втором этаже. Сейчас они не вызывают прошлого трепета, лишь какой-то горький осадок, оседающий на стенки трахеи чем-то колючим. Сейчас он смотрит лишь вперёд, на спину Осаму, и понимает, как дрожат колени. Осаму ему нравится. Очень сильно. — Слушай, Акааши... И Акааши перед ним вырастает слишком резко для пьяного, он улыбается так сладко, ярко, что в этой тесной темноте Мия слепнет. Он чувствует, как Акааши переплетает с ним пальцы, становится совсем близко. Между ними десять мучительных сантиметров. — Осаму. Голос у Акааши тихий, но настойчивый, как напор родникового ключа, но одновременно такой горячий, что Осаму сжимает его руки сильнее, обжигается. Он не может держать себя в руках, когда тот так близко. — Ты любишь меня? Он никогда не говорил прямо, что любит Акааши. Он считал, что это запретные слова, которые могут произносить благословлённые звёздами и амурами души. И в это немногочисленное количество Осаму не входил, и страдал так долго, что сердце уже вряд ли заживёт, только, может, перестанет болеть. По сути, он трус, но трусы это люди, которые рассматривают все варианты поворота событий. Сейчас Осаму смотрит, и видит, что плохих финалов в его концовке больше не встретится. И он говорит, не скрывая. Со всей болью, нежностью и надеждой. — Люблю, — ему не хватает дыхания, — люблю так сильно, что себя забываю. Он подносит руки Кейджи к своему лицу и целует, целует, целует. — И это не кальвадос, это не чёртовый роман, это не моя грёбаная фантазия. Я люблю тебя, Акааши Кейджи. А Акааши светится своими глазами-бирюзы. На нём звёзды ярко-золотые и охровые вокруг ресниц, на нём горит нимб и трепещут крылья. От этих слов он включает внутри себя фонарь с запертыми там светлячками и освещает путь Осаму к раскрытым дверцам своего сердца. Он его пропускает и крепко там запирает. На веки. На бесконечно. До последней страницы их вечного романа. — Поцелуй меня. Осаму нетерпеливо накрывает его губы, подставленные в ответ. И целует так, как всегда мечтал: нежно, сердечно, но при этом остервенело, долгожданно, позабыв обо всём. Акааши резко выдыхает и обвивает его шею, прижимаясь ближе к Мие, чтобы почувствовать каждую эмоцию его души, вспыхивающую, словно подожжённые спичкой. Руки Осаму — на теле Акааши, там они цепляются за свитер, желая запомнить его мягкость, его ласковый пушок. А губы всё целуют. Болят, но как долго целуют, чёрт побери. Сердцебиение в унисон дыханию то дрожит, то прерывается, то вовсе замолкает. Осаму не может описать губами, как долго ждал этого поцелуя. Акааши не знает, как сказать, что больше не может стоять на ногах. У Мии губы, как раскалённое железо — об них обжигаешься, и Акааши горит. У него костры на кончиках губ, у него пепел на нёбе и язык в кровоточащих ожогах По-французски. Целуй его, как под Эйфелевой башней. Акааши зарывается ему в волосы; Осаму запускает свои пальцы под его свитер, пишет поэмы на рёбрах. Их языки танцуют незаконченный вальс, только мокро, желанно, горько. Губы у Акааши солёные и горькие. В них сундучки слёз и боли. Осаму их забирает и отдаёт свою корицу и что-то медовое, сладкое, что Акааши очень нравится. Отпускают друг друга лишь тогда, когда у обоих начинает кружиться голова. — Целоваться с тобой — сверх моего воображения, — Осаму прижимает его к груди, и целует в щёки, в уши, в волосы. — Поэтому мы целуемся в реальности, — Акааши обнимает в ответ, и лишь кончики ушей его пылают ярко-красным. — Как же сильно я люблю тебя, Кейджи, — почти панически, задыхаясь. — Как долго... Как сильно. — Тш-ш, — Акааши поднимает на него глаза и целует ещё несколько секунд, а потом лишь шепчет: — Пошли в твою шоколадную кровать. — Как думаешь, это молочный или горький? — Осаму заходит в комнату первым и ложится на кровать поверх одеяла. — Молочный. Спать тут очень сладко. Акааши стоит напротив: смущённый, весёлый, счастливый. В его глазах-бирюзы Осаму запирается на вечность. И шёпотом: — Иди ко мне. Акааши снимает свитер, оставляет его у ног и в одной футболке расплывается в объятиях Осаму. — Для красоты концовки нам стоило бы заняться любовью. Акааши уткнулся ему в шею и сонно замурчал. — Оставим красивую концовку на следующую главу. Ох, да, Осаму ведь забыл. Их книга ведь никогда не допустит «The End». ° ° °

♪Different — Hippie Sabotage.

Рождественское утро всегда прекрасно не только снегом на улице и зимним солнцем, пляшущим на шторах, но и рождением новых, нежных чувств. Оно прекрасно любовью в простыни, в руки, в пушистые волосы. В человека, который лежит в твоих объятиях. Осаму, раскрыв глаза, видит в своих руках любовь всей своей жизни и не может сдержать рвущейся наружу улыбки. Акааши сопит в его объятиях, вцепившись руками в его свитер и натянув до шеи шоколадное одеяло. Красивый, родной, любимый. Его нельзя не любить с его алыми щеками, мягкими и нежными, как хлопок и шёлк; его нельзя не любить с его глазами цвета небес и морских руин, где тонули матросы и живут русалки; его нельзя не любить за его волшебную улыбку, что является в самые чудесные сны и отпугивает всё зло, живущее в кошмарах; его нельзя не любить. Осаму любит его до потери жизни. Если бы Осаму умел писать романы, он бы посвятил Акааши все свои книги, все поэмы и стихотворения. Он бы рассказал об каждой частички Кейджи несколько раз, пока в памяти других это не отпечатается жирным штампом. Все бы узнали, что на свете есть такой человек, который может сделать вас зависимым, повесить на вас кандалы и заставить всю жизнь не отходить от него. Осаму знает, что Акааши не может быть ведьмой, он слишком добрый для приворотов. Просто он золотой, и устоять перед ним невозможно. И сейчас, глядя на его длинные ресницы, густые брови, кончик носа, Осаму понимает, что не сможет больше жить без него. Ни недели. Ни дня. Ни часу. Акааши — никотин, хотя Осаму обещал себе, что курить не будет. Акааши — героин. Осаму как-то пробовал, загнал под вену иглу. Ему не понравилось. Но от кайфа у него снесло крышу. Акааши — мохито. От него пьянеешь. Акааши — лаферарри. Он заводит. Осаму готов отдать все деньги, чтобы его сделать своим. Только своим. Осаму гладит его по волосам, и прекрасно знает, что улыбка у него до ушей. Как же хорошо он себя чувствует, когда знает, что Кейджи здесь, в его объятиях и никуда не уйдёт. На часах девять, следуя правилам, Акааши должен проснуться через час. Будить его совсем не хочется. Но пушистые ресницы трепещут и глаза-бирюзы освещают его лицо, блестят, и так незабываемо горят. — Привет. Осаму снова чувствует бабочек между желудком и лёгкими. — Привет, — Осаму зарывается в его волосы рукой, а тот льнёт к ней, жмурится. — Как спалось? — Всё-таки твоя кровать лучшее место, где я когда-либо спал, — Акааши тянется, будто желает оставить на щеке Осаму поцелуй, но быстро отворачивается, краснеет. — Можешь оставаться здесь навсегда, кровать у меня большая, — Осаму смеётся и поворачивает его голову к себе, чтобы коротко чмокнуть в губы. — Хей, что такое? Акааши, будто испугался, встаёт и пытается выпутаться с его объятий, но Осаму держит, не отпускает. Уши у Кейджи красные-красные, губы поджаты, а глаза растерянно бегают туда-сюда. Осаму прижимается к нему со спины, кладя свою голову ему на плечо, и любопытно пытается посмотреть ему в глаза. А Акааши теряется и отворачивается. — Отпусти. Его шёпот тихий-тихий, и Осаму почему-то улыбается только шире, расслышав в его голосе каприз. Такой Акааши безумно милый. — С чего это? Не хочу. Акааши закрывает глаза и кладёт свои руки на осамовские, пытаясь их отцепить от своей талии. Осаму сильный, и если он сказал, что не отпустит, уже, увы, никогда не отпустит. — Осаму. — Кейджи. Акааши устало вздыхает и наклоняет голову ниже, и после еле передвигает губами. Осаму думает, что тот сейчас скажет, что всё ошибка, что он был пьян и это всё игра. Сердце подскакивает, когда Кейджи неуверенно открывает рот. Мия боится, но виду не подаёт — не хочет казаться трусом, которым он был всю жизнь. Но ответ Акааши его удивляет, и он понимает, что любить сильнее уже невозможно. — Осаму... я грязный и от меня воняет алкоголем. Отпусти пожалуйста. Осаму смеётся, смущая Кейджи ещё сильнее, но не выполняет его просьбу, а только крепче перехватывает его за пояс. Акааши лучший на земле. Акааши любовь всей его жизни. — Ты же не думаешь, что из-за такой мелочи я возьму и разлюблю тебя? Акааши хмурится и шлёпает его по рукам. — Думаю. Для меня это важно, Осаму. — Ладно. Понял. С горьким вздохом ему приходится выпустить Акааши со своих объятий, который обиженно пихает его в грудь и уходит в ванную, путь к которой он запомнил ещё с прошлого раза. Осаму остаётся лежать на простынях — молочно-шоколадных — они определились вчера, и, закрыв глаза рукой, улыбается. Он так счастлив, чёрт побери, что готов визжать и бегать, рассказывая всем о своей безграничной любви к Акааши. Смех сдержать невозможно от того, каким Кейджи может быть милым, забавным и чертовски простым. И Осаму смеётся искренне и весело, потому что, боже, как же ему хорошо на душе. Внутри всё полыхает: сгорают многолетние льдины, и наконец видны луга и цветы. Акааши — его солнечное счастье, а без солнца — не жить. Акааши его всё, а он для него — опора для этого «всё». Осаму приходится подняться, чтобы подыскать Акааши сменную одежду. Его свитер и носки он так и не вернул, и Мия сделает вид, что давно позабыл о них. Он вытаскивает какую-то серую кофту с принтом какой-то тяночки из хентай-манги, и думает, что хочет увидеть в ней Акааши. Тот не одобрит, но он сблефует, и уверит, что это единственное чистое, что у него было. Остаётся лишь зайти в ванную. Оставить на стиральной машине. Развернуться. И уйти. Но ему удаётся лишь дойти до второго этапа, и оставить одежду на стиральной машине рядом с кондиционером для белья. Акааши стоит в душевой кабинке под напором мягкой воды, смывая с себя пот и соль, и одним глазом смотрит на Осаму. Тело Кейджи красивое, упругое и молодое, в принципе, такое же, как у Осаму, только менее накаченное и массивное. Мужские тела сложно возбуждают, ведь точно такое же ты видишь в зеркале каждый день, и Осаму думает уйти, но взгляд непроизвольно поднимается на глаза Акааши. Акааши, блядь, усмехается. Чертовски блядско усмехается. — Никаких манер, — Акааши моет лицо, подставляя под капли воды скулы и ресницы. — Без стука зашёл и бесстыдно рассматриваешь. Хочешь присоединиться? Осаму прячет руки в карманы домашних спортивок и склоняет голову, закусывая щеку с внутренней стороны. Рассматривает тело Акааши пристальнее: начинает с пяток и аккуратно подстриженных пальчиков ног, ведёт взглядом выше по щиколоткам, голеням, коленкам, особое внимание уделяет бёдрам — у Акааши они красивые, ничего не скажешь, — задница у него то, что надо, и Осаму облизывается, представляя, как будет сжимать её, вбиваться внутрь, целовать. Мысли путаются от представлений, и Осаму поднимается выше, совсем не замечая, что взгляд Акааши такой же: возбуждённый, предвкушающий. Секс у Кейджи в последний раз был давно, у Осаму соответственно. И у обоих стучит в висках. — Учти, мой член уже стоит, — Осаму усмехается, и снимает с себя футболку, поглядывая на то, как Акааши намыливает свои плечи. — Мой тоже, — Акааши отражает его улыбку, и поворачивается к нему полностью, демонстрируя своё возбуждение. О Бог. Осаму сходит с ума. Он желал этого слишком долго, чтобы сейчас верить в происходящее. Касаться Акааши, гладить там, где никому нельзя, сжимать бёдра и шею — всё раскрывается ему в этот момент. И обнажённый Акааши, и его душа. Всё оказывается зажато между ним и стеной душевой кабинки. — Тебе не холодно мыться под такой водой? — Осаму становится перед ним, и кажется таким большим по сравнению с Акааши, что тот сглатывает и прижимается лопатками к холодной стене. — Когда здесь ты, невозможно мыться под горячей, — Акааши вздрагивает, когда Осаму подпирает рукой стену и нагибается к нему, пока с его волос скатываются крупные капли воды. У Акааши срывает дыхание, когда Осаму его целует. Осаму приподнимает его за подбородок, и ловит губами тихий вздох, потонувший в сливе вместе с пеной. Акааши ничего не остаётся, как прижать Осаму ближе за мокрые волосы и также остервенело отвечать на горячий поцелуй, который нагревает их тела с неистовой силой. Причмокивания вместе с невысказанным желанием растворяются в звуках льющейся воды, когда они переплетаются конечностями, желая почувствовать друг друга как можно ближе. Язык у Осаму горячий, и обжигает нёба, когда Акааши разрешает проникнуть внутрь и пересчитывать ряд его зубов. С горла сам срывается молящий стон, когда Осаму ведёт ладонями ниже и приподнимает ногу Акааши за коленку, становясь к нему ещё ближе. — О-осаму... — Акааши смущённо отпихивает его от себя, и сжимает свои пальцы на его плечах. — Отпусти... — шёпотом. — Неа, — Осаму целует его шею, создавая трение между их членами, усмехается. Упёртость у всех Мий одинаковая. Акааши тихо выдыхает и толкается навстречу, подставляя шею под горячие поцелуи, расцветающие на его коже яркими синяками. Оставлять свои отметены Мия любил — так он закреплял за собой своё. А Акааши — его. — Давай уже быстрее, — Акааши нетерпеливо ёрзает, получая нежный поцелуй в ответ, и прячет лицо в изгибе шеи Осаму. — Ты совсем не ценишь прелюдии, — Осаму целует за ушком, ведёт дорожку до щеки и обратно, опуская руку на возбуждённый член Акааши. Акааши в его руках вздрагивает и облегчённо выдыхает, сползая одной рукой к члену Осаму, который предупреждающе упирался ему в живот. — Просто я слишком долго ждал тебя. — Оу, так ты знал, что я приду. И поэтому ты специально оставил дверь открытой? Осаму сжимает его член сильнее, и ведёт движениями вверх-вниз, от чего Акааши невнятно ахает, и замолкает, только тяжело дыша и постанывая. У Кейджи красивый голос, и Мия обещает себе, что когда-нибудь он заставит стонать его до срыва голоса, пока не сорвёт гланды. Акааши красивый во всём, и сейчас под холодным душем выгибается дугой, когда движения Осаму становятся быстрее, затрагивая чувствительную головку. Кейджи пытается поспеть за Осаму и не оставить его неудовлетворённым, и надрачивает ему в своём темпе, вызывая у него предательские вздохи. — Чё-ё-ёрт, — Акааши толкается навстречу его руке, и закусывает губы, чтобы не стонать от наслаждения слишком громко. — Малыш, для меня можешь стонать во весь голос, — Осаму шепчет ему на ухо, на что Акааши дрожит сильнее и распахивает губы в особенно громком стоне, небольшими ногтями впиваясь в лопатки своего партнёра. — Не с-смей меня так звать, — Акааши часто дышит и чувствует подходящую разрядку, ускоряя движения на члене Осаму. — Мой малыш. — Ты..! Акааши не успевает возмутиться, как Осаму затыкает его рот поцелуем и доводит до оргазма, на что лицо Кейджи вспыхивает, а стон теряется в губах Мии. Осаму кончает следом, всё также простонав в губы любимого, и впивается в них сильнее, чтобы прочувствовать каждую нотку оргазма. Акааши прекрасен везде, и ему ещё никогда не было так приятно заниматься утренней дрочкой. Если бы Акааши каждый день был голым в его душе, он бы давно нашёл домик подальше, чтобы им никто не мешал. Акааши — его счастье. И понимать не надо, что он никогда его не отпустит. — Ты такой пошляк, — Акааши улыбнулся и мазнул мокрыми губами по мокрой щеке Осаму, где чувствовалась несколькодневная щетина. Она была как родная. — Ты сам этого хотел, — он повёл руками вдоль стройного тела Акааши, не в силах от него оторваться, целуя всё, до куда дотягивались его губы. — И ты меня соблазнил. — Это был ты, — Акааши отпихпул его от себя, и встал под душ, чувствуя, как осамовские руки обвиваются вокруг его талии, а его горячее тело прижимается к его спине. — Дай мне домыться. — Я помогу тебе. — Спасибо, уже помог. — И не благодари, — Осаму засмеялся и коснулся плеч Акааши, размазывая по ним гель для душа с какао и молочком от дав. — Ты такой настырный, — Акааши устало вздохнул и откинулся ему на плечо, с улыбкой заглядывая в любимые глаза, которые лишь недавно были ему незнакомые. — Весь в брата. Слова о брате колят сердце, что уже заросло цветами. Ведь он столько причинил боли Акааши, хотя об этом совсем и не подозревает. — Тебе не стоит его пока вспоминать, — Осаму намыливает его предплечья и кисти рук. — Ты не прав, Осаму, — Акааши грустно улыбается, и Осаму угадывает в нём взгляд белого голубя: освобождение и мир. — Атцуму не достоин того, чтобы его где-то так яростно отвергали. Он ничего не сделал, чтобы я его ненавидел. — Он родился на свет, — Осаму фыркает, и намыливает каждую фалангу его пальцев. Акааши смеётся, и чистой рукой касается его щеки. — Если бы он не родился, не родился бы и ты. — Ну и фиг с этим. Зато я, пожертвовав собой, сокращу количество уродов на земле на один процент. — Тогда мы бы с тобой никогда не встретились, — Акааши нежно-нежно улыбается. — Встретились. Я бы всё равно переродился в кого-нибудь другого. Может я был бы твоей собакой и мы всегда были бы вместе? — Тогда уже лучше котом. — Пусть будет котом. Осаму выключает холодную воду, и понимает, что она всё равно не погасила их жар. Он опускает глаза на Акааши, не дышит и приникает своими губами к его. Поцелуй медленный, ленивый, со вкусом мыла и геля для душа с какао и молочком. И всё, чёрт побери, давовское. — Тш-ш, спокойно, — Акааши не может отдышаться и прикладывает палец к губам Осаму. — Сначала покормишь меня? — Кажется, у нас ещё остался кальвадос. ° ° °

♪Prom Queen — Beach Bunny.

А на Новый Год они в Токио. В квартире Акааши, где во всех комнатах чёртовые жёлтые обои, где на стеллажах стоят ряды совсем непыльных книг от классики до современной литературы. Осаму видит здесь и Осаму Дазая, и Ремарка, и ровную стопку Толстого. А на окнах растут кактусы и фиалки. Акааши никогда не украшал квартиру к празднику, но с приездом Осаму он купил жёлто-апельсиновые гирлянды и повесил их над кроватью, снеговичка со смешной шапкой Санты поставил на окно рядом с одиночной ребуцией в голубом вазоне, а на Осаму одел мишуру. Он сказал, что тот будет вместо ёлки, пусть только оденет свой уродливый свитер. И Осаму одел, посмеялся. Сейчас на руках Акааши жёлтые перчатки, которые он мерит вот уже пятнадцать минут, ведь они ему очень понравились. Видеть такого счастливого, по-детски беззаботного Акааши просто волшебно, и Осаму надеется, что эта новогодняя ночь и правда может исполнять желания. Он слишком счастлив, чтобы что-то желать, но он готов помолиться за звёзды и море, за героев книжек, которым всё равно предназначено умереть. У них с Акааши слишком всё хорошо, чтобы хотеть большего. И Осаму откажется от своего желания. Часы у Акааши одни в доме, над телевизором, небольшие и милые, и что самое главное — Осаму они не раздражают. Показывают они без пятнадцати двенадцать. Скоро пробьют колокола. Например в Нью-Йорке уже Новый Год в самом разгаре, во Франции — ещё ждать и ждать. А они где-то посерединке, и как им чертовски повезло с географической картой. На столе у них немного: виноград и сыр чеддер и голубой, апельсины, немного дайфукумоти и фисташки. А ещё кальвадос. На этот раз дорогущий, Атцуму прислал из Франции за девяносто евро. Его они пьют из стаканов, потому что бокалов в доме Акааши нет, но вкус бренди не теряет. Всё такой же пьянящий, ароматный, яблочный. И пьяными яблоками Осаму целует губы Акааши. Акааши сидит на его коленях, в варежках держит стакан и отвечает на поцелуй. Его губы, после всего, что было, стали слаще любой карамели, вкуснее граната и персика, пьяней мохито и коньяка. И Осаму мог целовать их ночами, когда они оба забывали про скучное шоу по NHK Word и переплетали конечности, скрываясь в шоколадных простынях. У них на подушке разлитый кальвадос, на простыне — высохшая сперма. Осаму глядит в глаза-бирюзы, читает в них сонеты Шекспира, забывает все слова. Помните, в первой главе у него был альбом с фотографиями Кейджи? Он его сжёг, потому что теперь не имеет смысла смотреть на фотографии и говорить «я тебя люблю» напечатанным, чёрно-белым копиям. Ведь теперь: — Я тебя люблю, Кейджи, — Осаму целует в скулу, мажет ниже по губам. Акааши прижимается к нему сильнее, улыбается так, как улыбается только ему. — Я тоже тебя люблю, Осаму. После двенадцати они допьют на двоих последний стакан кальвадоса, лягут в шоколадные простыни и вместе перечитают Ремарка. . И я не буду ставить в конце «The End», ведь в этой истории, в судьбе этих двоих никогда не будет конца. Ни хорошего, ни плохого. Только лишь «продолжение следует».