Паладин и Странник

      Потеря этой жизни — лишь одна из многих новостей, находящаяся где-то между беседами о погоде и планами на будущее.       Она была слишком обыденной, еще одна капля в море, еще один страшный миг. Череда бессмысленных действий, приведших к смерти. Ошибка. Невыполненное задание. Промах.       Кто-то сказал бы, что так бывает, это жизнь, а она всегда оканчивается смертью, и кто мы такие, чтобы пытаться нарушить естественный порядок вещей. Кто-то сказал бы: отпусти, не мучай себя, не пытайся найти причины в спонтанном порыве — мгновении, которое ничего не стоило.       Но эта жизнь — все, что у тебя было.       Гребаная сука, проклятая мразь, ненавистная падла смерть!       Я шел не разбирая дороги, я шептал и крутил в голове весь арсенал своих ругательств, на ходу придумывая новые. Новые слова складывались цепочку, цепочка рвалась, слова метались по пространству и разбивались об стены осколками звенящего эха. Я не впервые испытывал это — но леденящий ужас, беспредельный кошмар осознания неисправимости, бессилия, слабости исключил из меня все иное.       Я смотрел в бескрайнюю бездну. Мессир целитель капал исцеляющим зельем на расчлененные полуразложившиеся останки, надеясь собрать заново человека, — вот на что были похожи мои тщетные попытки. Маг-паладин осыпал лепестками балдриса своего напарника, полминуты назад ставшего оорбайя, в надежде вернуть ему прежний вид — вот насколько бессильным чувствовал я себя в тот момент.       Магия уже давно не могла мне помочь.       Точка невозврата далеко позади.       Позади — белые камни руин храма Пожирателя душ. Солнце обожгло ирреальным золотым сполохом из-за открывшейся каменной двери, и ветер, ненастоящий, холодный ветер всколыхнул заставившую закашляться горькую каменную пыль.       Впереди причал. Ледяная, должно быть, вода. Темная, текучая, всепоглощающая тишина.       С трудом расстегнул латную перчатку и куда-то отшвырнул, не услышав звона металла.       Море Вероятностей внутри меня лишь хохотало — реальности хаотично мелькали одна за другой, нагнетая жар в голове, а я судорожно заглядывал в каждую из них в надежде все изменить. Тут обвалился потолок, раздавив всех нас. Тут какой-то магический взрыв. Тут ловушка, выросшие из ниоткуда шипы. Тут мы вышли из руин, и нас убило камнепадом в ущелье. Гребаная комета перечеркнула небо и упала на наши головы. Вот мы отходим дальше — и обрушивается навесной мост. Вот в нас бьет молния. Вот река выходит из берегов и топит ущелье и развалины. Телепортационная магия не срабатывает, и нас рвет на куски. Какая-то женщина вонзает клинок мне в затылок. Тир в гневе убивает меня за то, что я не выполнил задание. Меч выскальзывает из рук в черную пропасть.       Боль нарастала в голове. Дошел до края причала, опустился к воде и попытался зачерпнуть ее. Едва достал — на моей руке запеклись красные подтеки… Надо смыть!       Не чувствовал пальцев в черноте речных вод, однако видел, как она смывает эту кровь, и вот — уже хлещу этим холодом себе в лицо, надеясь, что сейчас все это окажется глупым сном. Но лихорадка только сильнее вспыхнула где-то внутри опустошающим жаром, а смерть во всех своих вариациях так и сменяла одну вероятность за другой. Круговерть затмила взор, на секунду исказив отражение в черной воде, словно оно было и не моим вовсе — а какой-то женщины, над которой нависла тень с мечом в руке. Оглянулся. Нет. Только громада руин жуткого храма.       Надо продолжать искать. Я смотрю в Море Вероятностей еще.       Раньше. К утру этого дня.       Когда Орден нарек меня кандидатом, отец впервые сказал, что гордится мной. Вспомнил: Теалор вернулся из Киры с погасшим взглядом. Нет, не то, слишком рано!       Тир изрек мое предназначение, я стоял на коленях и шептал клятву. Кто-то входил в опустевший Соборный Зал Богов, разворачивал свитки, слушал шепот из меча — того самого меча! Нет! Этого не может быть! Кто это?! Впервые вижу это лицо!       Аркт приветствовал меня, протягивая руку, и заверял, что я могу обращаться к нему в любое время. Но где он теперь? Куда сбежал? Почему оставил ее одну       совсем одну       там?!       Уже не чувствовал тела. Кажется, лежал на земле, но это не точно. Лихорадка. Такой жестокой у меня еще не было. Боль стала монолитной и выключила все остальные чувства.       Ненавижу. Ненавижу смерть. Ненавижу, будь она трижды проклята. И пусть заткнутся все эти умники, которые говорят, что смерть необходима, поскольку придает жизни смысл. Она лишает жизнь всякого смысла, как вы не поймете! Она обесценивает все и всех, бессмертие — лишь недостижимая мечта, и ЕЕ уже никогда не будет…       Никогда не будет Зелары.       Уже никогда.       Все остановилось. Последний судорожный вдох, последний крик, пламя кричит и хохочет — вот какой-то город тонет в красно-зеленом пламени и становится пеплом, вот кто-то рухнул на пол и меня оттолкнула яростная магия. Что это было? Мы ведь пришли за мечом. Надо вернуться к своей цели!       Я смотрел в это бескрайнее пространство, и в каждой, каждой гребаной реальности все заканчивалось смертью. Во всех вероятностях смерть и распад всегда преобладают, это знает каждый маг, но почему именно сейчас? Хоть бы немного, хоть бы чуть-чуть, хоть один проблеск, хоть один единственный шанс, ну пожалуйста! Пусть хоть где-то обойдется! О, если бы кто-то услышал мои мольбы!       Я панически листал вероятности, как страницы старой книги. Они рвались под моей рукой.       Вот опять — рушится пол, мы падаем и ломаем себе кости. Ядовитый газ наполняет помещения. Кипящая лава заливает залы. Из земли восходит элементаль и убивает нас огнем. Огонь в моей голове. Белый свет с силой вырывает души из наших тел.       — Эй, проснись! Проснись, да чтоб тебя, паладин!       Вижу, как Тир читает мне строки из старого кодекса, написанного его рукой, и смеется.       — «Велика справедливость, явленная людям богами, ибо Пути — прямота истины, а верность — единственная цена». Ха!       Он бросает свиток в стену, и тот распадается на мелкие золотые искры.       — Справедливость! — громогласно восклицает Тир, сотрясая зал, весь Инодан и, кажется, целый мир. — Справедливость — величайший миф! Ее не бывает. А если бы и была, разве многие захотели бы справедливости к себе — воздаяния за собственное зло, возвращения отданного ими в той же мере? Многие ли между справедливостью и милостью выбрали бы себе первое? Многие бы приняли свою участь во имя справедливости? Скажи!       — Я не знаю, — тихо отвечаю я.       Проснись, хватит!       — Ты не знаешь?! — громыхает Тир. — Может быть, мне спросить у Аркта?       Было бы хорошо. Он точно знает ответ.       Да проснись же!       Море Вероятностей, отозвавшееся вибрирующим эхом последнего слова, явило бесконечность. Замыкаясь и поглощаясь сама собой, образуя систему, которой нет имени, изламываясь и разгоняясь, она творила себе новые формы, в бесчисленных точках меняя направление времени, искривляя и преобразуя его в пространство, которое обрастало плотью, пронзенной сосудами, наполненной кровью и смрадом, не останавливаясь, разлагалась и расширялась, множилась и переходила в магию, теряя очертания и источая чистую энергию.       В бесконечности были реальности, утопающие в кипящем белом свете, уносящем ввысь миллионы душ. И не было больше иных вариантов вероятностей — все они текли в сужающуюся воронку к одному исходу, безальтернативному концу мира. К очищению. К смерти.       Все вероятности кончаются только смертью!       Неужели это конец и с этим уже ничего нельзя сделать?       — Давай же, просыпайся! Давай, хватит пялиться туда! Реальность — там, где ты!       Где я. Где же, где же я.       Старикан смотрел на меня не то с беспокойством, не то просто с ужасом. Я попытался было вернуться к вероятностям, но он вбил мне в голову какое-то заклинание, и реальность рухнула на меня всей своей тяжестью: свет, звук, запах, вкус балдриса, боль, боль, боль, лихорадка, сердце билось, как безумная птица, где мой клинок, где Аркт, что вообще случилось, почему так страшно.       — Только попробуй! — с рычанием пригрозил старикан. — Я тебя убью, слышишь? Я тебе горло вскрою, если ты еще хоть попытаешься заглянуть в вероятности!       Я лежал на холодной земле. Сжал ладонь — латная перчатка на одной руке, — затем провел к бедру — меча нет! — затем попытался оглядеться. Вот закатное небо, покачивающиеся на ветру деревья, дым костра, большая лохматая собака, смотрящая мне в душу странными голубыми глазами.       Вокруг слишком тихо — после хаоса в моей голове мир казался опустошенным и ненастоящим.       Старикан угрожающе хмурил брови.       — Где мой меч? — после долгого молчания произнес я и сам не узнал свой голос.       — Ты чокнутый, паладин? Какой тебе еще меч?!       — Ты забрал его? Если да, то это ты чокнутый.       — Ну надо же, как грозно. Но я тебя не боюсь, — фыркнул старикан. — Магию я тебе обезмолвил, а без нее и без своего хваленого клинка ты разве что можешь плюнуть на меня. Ну или — рассмешить до смерти.       Я подумал, что и правда неплохо было бы плюнуть на него, но не стал.       — Тебе лучше? — поинтересовался старикан с каким-то фальшивым участием.       Его собака осторожно приблизилась, ведя влажным носом и явно принюхиваясь ко мне, и старикан ласково потрепал ее по холке.       — Нет, — без обиняков ответил я.       — Сейчас дам тебе еще балдриса.       — Дело не в лихорадке, Самаэль.       Я всегда отлично помнил имена всех, даже случайно встреченных на моем пути, людей. Это частенько располагало их ко мне, однако моего собеседника пронять было не так-то просто.       — Ага, ну конечно, не в ней. — Старикан разительно поменял тон спустя какие-то сутки после нашей первой встречи на дороге к руинам храма Пожирателя душ. Где любезность, вежливость, легкое подобострастие? Неужели все дело и вправду было в клинке и в магии? Или в доспехе иноданского паладина?       — Не в лихорадке, говорю же.       — Ты ведь пялился в вероятности для того, чтобы сдохнуть, не правда ли? Изощренный способ самоубийства, ничего не скажешь.       — Не понимаю, о чем ты, Самаэль.       Я попытался встать, но это было безнадежно. Ощущение, как будто меня совсем покинули силы, как будто я лишился всей своей крови. Лихорадка продолжала беспощадно пульсировать в голове и разливаться жаром, но притупленно, слабее. Остаточно. Собака внимательно следила за мною на некотором расстоянии, не решаясь подойти. Может, магию чует и боится? Тогда почему не боится старикана?       — Еще чуть-чуть, — цокнул тот, — еще совсем немного, и тебя добила бы лихорадка… Стал бы ты… Как его там?       — Стал бы оорбайя.       — Вам, в Инодане, это можно?       — В смысле?       — Можно быть оорбайя-паладином?       — Ага. Но пришлось бы в звании понизиться.       — Ты и так салага, как я посмотрю. Фу, Балла! Нельзя! — Наконец решившаяся подойти ко мне собака испуганно отпрянула. — Нельзя, Балла! Кто знает, чего он там нахватался в своих руинах.       — Паутины я там нахватался, — возразил я. — И пыли. Ничего такого.       — Ну ты и дурак. Лихорадка расплавила мозг? Действительно считаешь, что я глупее бродячего менестреля и совсем не знаю, что это за место? Да нельзя, Балла, хватит уже! Не приближайся!       Я через силу поднял руку и попытался погладить любопытную собаку. Она мягко ушла от моего прикосновения и обнюхала мои пальцы. Только сейчас заметил — кое-где под ногтями осталась не смытая водой темная кровь.       Ужасное чувство приказало наплевать на все и телепортироваться отсюда немедленно. В Эрофин, в Инодан, на дно моря, в жерло вулкана. Куда угодно. Я инстинктивно попытался заглянуть в вероятности, но столкнулся с глухой стеной — безмолвие, наложенное стариканом, не дало бы мне это сделать, а свой последний телепортационный кристалл, я, кажется, отдал Зеларе, на случай, если…       Я вспомнил события последних суток: телепортация к перевалу, дорога к руинам, разговор ни о чем, слова, пришедшие из самой тьмы, изогнутый клинок, смерть — ее смерть! — и все остальное стало пустотой, сожравшей последний проблеск света на своем пути. Бесчисленное количество реальностей, совпадений и переплетений, в которых была только…       Смерть.       Холод, сковавший горло. Ее больше нет. Как я мог? Ненавижу.       — А куда подевались твои друзья? — словно издеваясь, проскрипел старикан. — Вы вроде втроем шли туда вчера. Где девушка и этот… ну, второй?       Я убил бы старикана прямо сейчас, если бы у меня были на это силы, если бы был со мной мой меч. Я рвал бы его сталью и магией, швырнул бы в камни, утопил бы в реке.       Нет, не стану ему ничего рассказывать, пусть подавится.       — Они ушли другим путем, — сквозь зубы ответил я.       — В преисподнюю?       — Что?       — Это звездники так говорят. Если кто-то исчез, значит, ушел в преисподнюю.       — Ты разве звездник, Самаэль?       — С утра не был!       — Вот и оставь. У нас в Нериме говорят: не лезь не в свое дело — доживешь до утра.       Старикан приблизился. На его лице горела жгучая обида — самое частое выражение лица моих собеседников. Его правый глаз был нечеловечески иным, и я ни за что не понял бы сам, что это такое, а спрашивать было как-то глупо.       — Слушай, если им нужна помощь, — хмурясь, произнес старикан, — еще не поздно. Я бы мог сходить в эти руины, поискать…       — Нет, — отрезал я.       — Я не простой оборванец с тракта, я вполне могу это сделать. Я владею магией, как и ты. Я вижу вероятности, вижу, что там, в храме, столько смерти, и…       — Я сказал, нет, Самаэль. Они… Им не нужна помощь. Они просто ушли. Другой дорогой.       — Будь я в твоем жалком возрасте, я бы даже поверил в этот бред.       — Да не твое это дело!       — Хорошо, — заключил старикан. — Я все понял. Не мое. Это всего лишь вероятности, они могли и не претвориться. Хорошо, если так.       Старикан был исключением из правил, мне еще не доводилось видеть подобных людей. Вчера мы встретили его на дороге к храму, и он, оглядев нас и явно поняв по нашим доспехам, что мы не простые путники, спросил, в какой стороне Гилиад.       — Гилиад очень далеко отсюда, — отозвалась Зелара, — по ту сторону перевала и дальше на восток. За один день не дойти, за два — думаю, тоже. Вам лучше всего телепортироваться.       — Ненавижу руны перемещения, — усмехнулся старикан, — вечно меня выносит куда-то не туда — не в то время, не в то место… Друзья, вы ведь явно дружите с магией. Не найдется лишнего телепортационного кристаллика? Я все свои истратил. Могу за него предложить немного зелий, могу чуть золотишка насыпать, если вам такое интересно.       — Вот, держите. — Зелара уже протягивала ему свой последний, резервный, самый что ни на есть неприкосновенный телепортационный кристалл. — Зелий и денег не надо. Доброго вам пути, странник!       — Ну зачем же, Зелара. Возьмите мой, — встрял Аркт, но слишком поздно — старикан уже схватил ее кристалл и прятал его в глубинах походной сумки. — Тогда ты бери. Мало ли что.       — Да не нужен он мне, — фыркнула Зелара. — Тяжелый как кирпич! Если что, Наратзул нас перенесет по руне.       — Будем надеяться.       — И вам доброго дня, путники. — Старикан поклонился с нарочитой учтивостью. — Будете в Гилиаде… Эй, Балла! Ко мне! Ну, будете в Гилиаде, заходите, всегда рад. Меня зовут Самаэль. Я алхимик.       «Ты такой же алхимик, как я — светорожденный», — подумал я тогда. От старикана разило магией, настолько сильной, что при желании можно было бы расплавить камень. Такие, как он, превращали уголь в алмазы, искривляли пространство и суждения людей в свою меру и были ненавидимы всеми на свете, бродя бесцельно по миру и оправдывая собственное существование какой-либо безумной идеей. Если бы не мой отец, я стал бы таким же.       Мы разминулись, и где-то позади еще долго слышался жизнерадостный лай собаки Самаэля. Аркт завел какую-то хрень про общение с незнакомцами, Зелара что-то возмущенно ему отвечала. Я слышал, как они обсуждали старикана и его магическую силу, но не хотел вступать в этот разговор. Впереди стояла, казалось, очень простая задача: доставить в Инодан магический клинок из старых руин, найденных группой наших предшественников. Почему они сами не могли сходить за клинком, я пока не понимал.       — Тир доверил это нам — и никому другому, — говорил в Инодане Аркт, — ты же понимаешь. Ты важен для него. Мы оба важны.       Свою ценность для Тира я выяснил давно. Понял по своим регулярно разбитым, в кровавых подтеках доспехам, по ненавидящим рожам, чьи проблемы я приходил решать, по одинокому блужданию в темнейших уголках Вина и решительному отсутствию места, где можно было бы преклонить голову. Ценность моя выражалась в холодной улыбке Тира, который непрестанно находил для меня важнейшие задания, напоминал о великом предназначении и вот уже три года не давал мне ни единого дня свободы.       Ценность же Аркта, бесцельно колеблющегося меж Иноданом, Тиратом и Киле, для Тира и так была ясна — архисерафима трогать нельзя, его суждения священны.       — Мы вернемся с клинком и, вот увидишь, все изменится, он еще более возвысит тебя. — Аркт был самой любезностью в тот момент. — Тир говорил мне об этом, так оно и будет.       — Я буду как ты?       — Возможно, по званию — да.       — Мне кажется, это глупо.       — Почему, Наратзул?       — Я здесь всего три года. Отца возвысили лишь через десять лет, а он, чего отрицать, явно лучше справляется.       — Как говорят на Киле, величие не считает времени.       — Как говорят у нас в Нериме, время не терпит легкомыслия.       — У вас в Нериме? — едко усмехнулся Аркт. — Как мило. Но ты давно уже подданный Инодана, хватит детских сантиментов.       «Как будто я просил об этом, — подумал я. — Вот прям на коленях стоял и умолял, возьмите же меня в ваш треклятый Орден».       «Да неужели? — вопросил злой голос в моей голове. Никогда до этого не знал, что Аркт владеет псионикой. — И кем бы ты хотел стать, о не ценящий своего мальчишка?»       «Ну уж точно не жалким псионическим фокусником».       «Но кем? Мне правда интересно знать. Расскажи, никто другой не слышит».       «Допустим, алхимиком, как моя мать. Или странником, искал бы новые континенты. Убийцей я быть точно не хотел».       «Ты не убийца, ты посланник богов, вершитель их воли».       «Тогда почему их воля — чья-то смерть? Скажи, может, ты знаешь. Почему?»       — Как говорили на моей земле, — произнес Аркт вслух, — в воды времени можно лишь войти. В воды Инодана, скажу я тебе, тоже. Тот путь, что лежит пред тобою, начался с твоим приходом и закончится лишь твоей смертью, и как бы ты ни старался, река времени приведет тебя куда должно. Поэтому не задавай этих вопросов — они бессмысленны. Смысл есть только в том, чтобы достойно пройти свой путь.       Он помолчал, испытывающе глядя на меня, а затем произнес:       — Завтра в Инодан вернется богиня Морала.       — Да? — с недоверием переспросил я.       — Она поможет нам по приказу Тира.       — Каким образом? Осыпет монетами? Прочитает лекцию о пользе богатства?       — Она пошлет с нами своего паладина. Ту, которая тебе, — он мерзко усмехнулся, — хорошо известна.       — Ого. Я не видел ее уже… — Смутное чувство тревоги, что времени прошло гораздо больше, чем я предполагаю, сдавило мне горло. — Несколько лун.       — Не волнуйся, Морала не даст ее в обиду. Зелара ей очень важна.       Морала забыла о ней через день после смерти.       Мы были уже недалеко от храма. Длинный путь подходил в концу, но день клонился к закату и дальше идти не было смысла — ночи в горах слишком темны, свернуть шею на неизвестных тропах никому не хотелось, да и торопиться тогда еще было некуда.       Мы остались в мгновенно заполнившей ущелье темноте, стараясь разогнать ее пламенем костра — холод сковывал пальцы и замораживал дыхание, когда я заклинанием поджег ворох сухих веток. Он загорелся фиолетово-зеленым пламенем, явившимся из одной великолепной реальности, затем остыл и стал обычным огнем нашего мира. Звон цикад переплетался с шумом реки в ущелье, и не было больше никого — только мы трое во всем мире.       Я хотел расспросить Зелару хоть о какой-нибудь ерунде, но знал ответ на каждый свой вопрос. Меня тянуло прочитать ее мысли, чтобы не просчитаться с собственными словами, но слова стали ничем и обессмыслились еще до того, как были произнесены. Я пытался вспомнить, сколько же времени прошло со дня нашей последней встречи, но не находил ни единой зацепки в своей памяти. Это отчуждение длилось вечно — вот все, что я знал.       Я мог лишь смотреть издали на дрожащие тени, что плясали на ее лице. Аркт говорил с нею. Я давно знал, что на Киле, в Унил-Яре, он бывает намного чаще, чем я.       В следующую ночь я увидел этот сон.       Я был в мрачном тронном зале дворца Эрофина. Я сидел на троне — о как изменилась бы рожа Эродана, узнай он об этом! — и передо мной стояли двое этерна. Я инструктировал их, словно паладинов, но вместо обычного ужаса в глазах своих подопечных я видел смирение девушки и беспечность юноши. Он отвечал смелым и наглым взглядом золотистых глаз, совершенно не боясь меня. Зря.       — Задача ясна? — услышал я собственный голос.       — Да, — не поднимая на меня глаз, ответила девушка.       — Повторите, пожалуйста.       Это была моя старая уловка, которую я часто использовал на слушающих мои команды вполуха невнимательных подопечных.       — Мы должны телепортироваться в Сарнор… — начала девушка.       — А ты уже забыл, что сказал пару минут назад? — Юноша насмешливо улыбнулся.       — Я-то нет, Альто. А что насчет тебя?       Где-то неподалеку, во тьме позади меня, я слышал голос — тот самый голос реального мира, дробно пересыпающий слова, как камешки в ладонях: «Три года… Три года, целых три… Это безумие, Аркт. Как я скажу ему? Он спросит, почему я сразу не призналась… Я скажу, что так получилось… А он… А что он?.. Я правда хотела сказать пораньше, но все эти бесконечные задания, его отсутствие в моей жизни, а затем — абсолютное равнодушие с его стороны… Нет, такие вещи нужно говорить лично… А я… Я ведь была в Унил-Яре, это любая собака знает, я ждала его… Он тоже знал, но не приходил. Сам не хотел этого… Сам виноват… А я…»       — Сарнор, — сказал юноша, — потом найти северную крепость. В крепости лежит книга с предопределением. Проще простого.       — А мертвые паладины? — спросил я.       — А, ну да. Убить мертвого, — он всхохотнул, — паладина и наложить заклинание, освобождающее душу. Проще простого.       — Если кто-то из них будет жив и в сознании?       — Не трогать и отпустить.       — Ну, а потом?       — Телепортироваться к тебе.       — Во имя бездны! Ты слушал меня вообще, Альто?       «Надо было, конечно, раньше… Правда, милый?.. Время упущено… Мы не ценим то, что у нас есть. Что, Аркт? Да, я не ценю то, что есть. Да и что у меня есть, в сущности?.. Нет у меня ничего… Служба богине Морале, Киле, бесконечные задания… У меня есть ты… Я не люблю его… Надо было давно ему сказать, но все как-то не было подходящего момента… Он спросит, неужели за три года не было?.. А я скажу…»       — Ну да, ну да, — скучающе протянул юноша, — у Ким этот магический камень. Она его активирует.       — Я активирую камень, — пролепетала девушка.       — Хорошо. Что в случае непредвиденных обстоятельств?       — Лично я, — юноша улыбнулся еще ехиднее, — убегу, зовя мамочку.       — Телепортироваться к вам, — отчеканила девушка.       — Ладно, — заключил я. — Сейчас я подготовлю точку перемещения. Надеюсь, все сложится хорошо.       — Надеешься, что я не разочарую тебя? — Юноша уже откровенно лез на рожон. — А что если мы с Ким останемся в Сарноре, будем долго пить и веселиться в местной таверне, а потом и вовсе уйдем от тебя?       Девушка заметно побледнела.       «Ну, а потом… Что будет потом? Как он воспримет?.. Его характер, его безумная магия… Нет… Ой, прости, любимый, я не хотела… Страшно… Что? Нет, я боюсь лишь его реакции. Мне нет дела до… Уже три года… Я люблю только тебя, Аркт… Здесь ужасно темно, эти жуткие горы — просто край преисподней… Скажи, сколько осталось до рассвета?..»       — Не думаю, что ты это сделаешь, Альто, — ответил я наглецу.       — Но я могу, — гнул свое юноша. — Ты слишком мне веришь. Что мешает мне предать тебя? Все бросить на полпути. Или же применить более болезненный способ… Отнести, скажем, книгу не тебе, а в Инодан. Или, по крайней мере, Аркту.       «Это хорошо, да… Это хорошо, еще полно времени до утра… Он точно спит?..»       — Нет, Альто. Ты этого не сделаешь.       Лицо его было светлым и очень юным. Отчетливо были видны разномастные доспехи, частью грязные и потертые, частью новенькие, будто только из кузницы. На поясе его покоился клинок, за спиной — жалкий хрупкий лук. Магическая сила исходила от него, он множил и раздувал ее огонь в себе так сильно, насколько мог.       «Иди, иди ко мне… Милый мой…»       — Я свободен в своих действиях, Наратзул. И поступлю как считаю нужным, просто знай это. Ничто не ограничивает меня: хочу — подчинюсь, а хочу — до края мира дойдешь, но не найдешь меня.       — Я знаю, Альто, — почему-то именно так ответил я. — Знаю, ты не предашь меня.       — Могу ли я остаться с тобой, как тогда, в Горном монастыре? — вдруг спросил он, поймав удивленный взгляд девушки. — То есть не то чтобы меня пугали старые крепости на севере — абсолютно нет. Напротив, я считаю, там справится любая Ким, а мое место — здесь, в Эрофине, рядом с тобой. Я чувствую, мне нужно поддержать тебя. Оказаться рядом в нужный момент, понимаешь?..       — Нет, — перебил его я. — Ты пойдешь. И принесешь Предопределение.       — Но разве…       — Ты мне не нужен здесь.       В золотистом взгляде юноши что-то погасло, но он промолчал. Мне и вовсе не хотелось смотреть на него.       Девушка же некоторое время глядела на каждого из нас поочередно, а затем робко предположила:       — Может, нам пора?       — Нам пора, — тихо признал юноша.       — Вам пора, — сказал я и сотворил руну перемещения.       Обернувшись и дерзко взглянув на меня пред последним шагом, юноша сказал:       — Я делаю это не потому, что ты просишь, а потому, что моя совесть не противится этому.       Блеск руны погас. Я остался один в этом тронном зале. Время остановилось, темнота наполнила собою все; где-то в ней был черный человек, смотрящий на меня сквозь казавшееся бесконечным время — он отложил перо, захлопнул книгу и положил ее на полку в скрытой полутенями захламленной комнате где-то очень далеко отсюда. На поясе у него был еще не знакомый мне изогнутый меч.       Как хорошо было бы сейчас не просыпаться, как хорошо было бы остаться здесь, в этой странной реальности и просто ждать развития событий. Этот юноша, какая-то крепость, книга — все это лишь сон о лучшей жизни. Той, которой у меня не будет.       Все, что я мог бы любить, оставлено в стороне и стало чем-то иным — немым напоминанием, укором моему равнодушию и слабости. Моя вера в богов давно стала пустотой. В этой пустоте не было ни света, ни каких-либо чувств, даже чувство долга угасло и преобразовалось в… ненависть? Время упущено. Я все сделал не так. Три года в этой пустыне. Неужели прошло целых три года?       Старикан появился в моем сне из ниоткуда и, источая презрение, смеялся и гневался. Он рассказывал истории о великих воинах с рефреном «а вот ты — всего лишь их жалкое подобие». Его собака дружелюбно виляла хвостом, и в ее голубых глазах читалось ободрение: да, мой хозяин не самый любезный человек в мире, но ты не переживай, все будет хорошо! Я на твоей стороне! Знаю точно, что ты не плохой человек, плохого я и близко не подпустила бы к себе! Я погладил ее по голове. Мы нравились друг другу. Она даже пошла бы за мной, если бы я не был…       Убийцей.       Я проснулся утром того самого дня, и, помню, было ужасно холодно — солнце уже взошло, но не поднялось еще над горным хребтом, и здесь, в ущелье, по-прежнему была ночь. Я был один. Один во всем мире.       — Да мать твою, паладин, я же предупредил! Только попробуй!       — Это не магия.       — Это магия! Ты дураком меня считаешь?!       — Самаэль, это не магия. На мне ведь твое проклятое безмолвие. Я просто…       — Это тебе лихорадка ум отбила, вот ты и дуришь. Не пытайся сейчас лезть в вероятности, ты умрешь, паладин!       — А я думал, ты боишься оорбайя.       — Не боюсь, но не хотелось бы с ним встречаться!       Уже стемнело. Старикан ворошил поленья в костре, разбрасывая искры. Я все еще не мог встать. Под своей ладонью я ощущал обнадеживающе теплую спину Баллы.       — В тебе огромная магическая сила, — изрек Самаэль. — Больше, чем у кого бы то ни было на моем пути. А прошел я немало дорог, уж поверь мне!       — Ага.       — Откуда она у тебя?       — Я полуэтерна.       — Да ладно! Охренеть, вот это открытие! Ты правда думаешь, что я не заметил? Или что это является достаточным объяснением твоей силы?       — Ну тогда скажу честно: я не знаю, Самаэль. Она была всегда.       — Хм… — Запахло дымом жженой сон-травы; старикан был явно не дурак выкурить трубочку. — И кто твои родители?       — А тебе какое дело?       — Исследовательский интерес.       — Ты вроде говорил, что ты алхимик — так что ты хочешь исследовать? Я не цветок эродеи.       — Я собираю фольклор.       — Еще лучше. Я не Лорам Водорез.       Старикан скрипуче рассмеялся.       — Определенно не он! Но ты по-своему забавен, паладин. Ответь на вопрос, ну пожалуйста. Не заставляй тебя умолять.       — Соблазнительно.       — Но как насчет уважения к старости?       — Ни малейшего.       — А чувство благодарности, за то, что я тебя вытащил?       — Ну может быть, может быть. Но слабовато.       — Ах ты! Балла, уйди от этого зануды, он тебя не достоин!       Собака повела ухом, услышав свое имя, но осталась рядом.       — Ну ладно, — шумно выдохнул старикан, — тогда такое предложение: правда в обмен на правду. Я расскажу тебе, кто я, а ты расскажешь, кто ты.       — Неравноценно. Мне плевать на твои россказни.       — Да чтоб тебя, упрямый мальчишка! Чего ты тогда хочешь за историю о себе?       — Хочу самое дорогое из того, чего у тебя нет, — ответил я.       Старикан замолчал. Он курил несколько минут, а я смотрел в небо, в бесконечность дрожащих от холода звезд. У меня была мысль выменять у старикана собаку, но это было бы неуважением по отношению к ней: она не вещь, ни моя, ни его — она живое существо, которое само выбирает, кого любить. Я не в силах изменить ее чувства. Не в силах привязать к себе ту, которая хочет быть с другим.       Вот так надо было поступить.       Не делать того, что сделал там, в храме. Не слушать Аркта. Не слушать Зелару. Взять меч — и уйти. Выполнить задачу. Вернуться в Инодан.       «Ты считаешь, что это сделает тебя свободной? Что ж, бери свою свободу и не думай ни о чем», — так сказал бы я в той реальности, где был бы разумен.       Но в этой, в этой самой реальности, холодная рукоять изогнутого меча идеально легла мне в руку. Ужасные вещи — я наговорил столько всего, столько неправды, столько мерзких слов, ради того, чтобы сбить спесь с такого бесконечно самодовольного Аркта. Чтобы уколоть Зелару побольней, и не хотелось мне ничего больше, чем это — хоть часть моей боли почувствуй же! Сначала Аркт откровенно смеялся надо мной, потом стал намного серьезнее. Его слова звенели в моей голове, заглушая голос разума. «Она тебя никогда не любила». «Никогда», — тихо повторила она за Арктом, но голос ее, казалось, разнесся громовым эхом. Что-то темное и слепое стояло между нами, и я даже не понял, что это, — оно скрыло собою все, и в следующую секунду я увидел, что Зелара пытается защитить его. «Если тебе недостаточно, то есть более болезненный способ», — как бы говорила смеющаяся тьма этих глаз. Я не смог ударить Аркта — на пути клинка встала Зелара. Последний отблеск ее магии хлестнул по мне пощечиной — ярость в ужасе отбросила меч, и он исчез где-то в бездне, вне поля зрения слепой тьмы. Время замерло, и стало осознанием — смерть пришла, как туман на рассвете и забрала мою душу; белый свет, безликая злоба, гордыня, ненависть, разрушающая миры. Это сделал я.       Собака вздрогнула под моей рукой, словно почувствовав весь этот ужас внутри меня. Теперь ты знаешь, Балла. Я и правда тебя недостоин. Жизнь окончилась там. И ее, и моя.       — Ты чего? — проскрипел старик. — Это опять лихорадка?       — Нет. Дым от твоего костра в глаза попал. Зачем вообще палишь сырые дрова, Самаэль?       — Были б тут сухие, я палил бы их.       Собака не ушла, и лишь приподняв голову, заглянула в мои глаза: не надо так думать, не надо, ты не прав, ничего еще не окончено.       — Но как же твоя магия? — бездумно спросил я старикана.       — Священной магией сушить дрова?! — возмутился тот.       — У каждого свои святыни. А у магии много функций. Моя мать как-то говорила…       — Ага, так и запишем, твоя мать магичка. Этерна?       — Этерна. Она приемная мать.       — Чтоб тебя, паладин.       Старикан явно докурил и начал чавкать.       — Что ты там ешь? — спросил я, чувствуя, как в желудке настырно потянуло.       — Картошка. Отличная, печеная в костре картошечка. Сколько угодно дам тебе, если расскажешь свою историю, паладин.       — Нет уж. Меня и так мутит после лихорадки. Благословляю трапезу.       — Чего тебе надо-то в обмен на историю? Кроме твоих загадок про самое дорогое. Ну?       «Он все равно не отвяжется», — подумал я.       — Ладно. Я скажу, кто я, а ты скажешь, зачем это тебе. Без отговорок. В довесок расскажешь, откуда у тебя Балла.       — Баллу я выменял у бродячих менестрелей под Треомаром, — помедлив, ответил старикан. — Двое мальчишек и рыжая девчонка все время грызлись между собой и пели нескладные песни под расстроенную лютню. Веселые и пьяные, шутили над моим возрастом, как будто у них были запасные жизни. Собака шла за ними из Эрофина. Они хотели за нее десять золотых.       — Ого. И ты заплатил?       — Нет, конечно. Я предложил им пару новеньких сапог и кусок пергамента, почти чистого. Еще показал один магический трюк. Им пришлось согласиться. А собаке я понравился больше, чем они, хотя бы тем, что не трещал и не бренчал.       — Собака сама тебе сказала?       — По ней видно больше, чем она могла бы сказать. С людьми так же. Твоя очередь.       Чтобы собраться с духом и что-либо ответить, мне, кажется, понадобилось несколько мучительно долгих минут.       — Я Наратзул Арантеаль, великий паладин Тира.       — А я Золотая королева, — осклабился старик.       — Но, судя по всему, я уже бывший, ваше величество, — вздохнул я. — Так вышло, что я провалил ключевое задание. Задание Тира, ожидавшее в этих проклятых руинах…       — Вот как, — протянул старикан после некоторых раздумий. — Но служение Тиру не объясняет силу, это скорее следствие. Кто твои родители?       — Мой отец — Теалор Арантеаль… — начал было я.       — Тот самый?       — Нет, не тот. Ты знаешь совсем другого, уверяю тебя. То, каким он был со мной, и каким казался людям — это… А, что там. Не хочу о нем говорить.       — Однако он не маг, даже не этерна, — прокашлялся старикан. — Он воин, и вполне неплохой. Если бы я встретил его, думаю, был бы смысл написать книгу и о нем…       — Ты пишешь книги про… воинов?       — Ближе к делу. Что насчет матери?       — Я ее не знаю, — помедлил я.       — Что?! Совсем?!       — Совсем.       — Даже предположений нет?       — От моих предположений нет толку. Как бы то ни было, я не особо нужен ей. Если она вообще жива.       Самаэль уселся рядом и склонил надо мною свое морщинистое лицо. Его глаза были другими, не как у обычного человека. Он смотрел на меня сквозь Море Вероятностей — я видел — и искал нечто, что должно было ему все объяснить.       — Она должна быть сильным магом, сильнее прочих, — задумчиво проговорил старикан. — А поскольку я знаю наперечет всех сильных магов Вина…       — Меня-то ты не знал.       Старикан аж задохнулся от негодования.       — Да какой же ты вредный, чтоб тебя ватир забодал! Как тебя Тир терпел вообще?!       — Терпел и мучился.       — Я о серьезных вещах говорю, между прочим!       — Я тоже. Моя мать, скорее всего, умерла. Я буду думать так.       — А вот это вряд ли. Слушай, мальчик, мое предположение такое, что…       — Я не хочу этого знать. Оставь свои предположения при себе — я их вдоволь наслушался в детстве. «Этернийская шлюха», «бродячая артистка», «безымянная ветреница». Надоело.       — Да пойми ты, я не просто так болтаю…       — Закрыли эту тему, Самаэль.       — Ну как хочешь. Будем надеяться, что я ошибаюсь.       Старикан тяжело вздохнул и нежно посмотрел на спящую Баллу. Это существо явно было бесконечно дорого ему. Я не мог ни на кого смотреть так же.       — Что касается меня, я — Странник, — наконец изрек он. — Можно сказать, тоже бывший. Я посвятил жизнь изучению боевых техник и писал о великих воинах, использовавших их. Все написанное мной — чистая правда, потому что я сам видел этих воинов и со многими даже сражался. И да, меня зовут не Самаэль.       — А почему бывший? — не без интереса спросил я.       — А ты давно видел великих воинов? — возмутился старикан. — Вымерли все.       — Подожди, и ты решил записать в великие воины меня?       — Со своей магией сгодишься как последний в своем роде. В любом случае, мой закат близок, и пора завязывать с этим. Мир катится в бездну — любой человек, не обделенный разумом, видит это. Когда я был юн, мир менее походил на выгребную яму. Хотя твоему поколению, должно быть, наплевать. Всем на все наплевать.       — И почему старики все видят только с этой стороны?       — Потому что во времена моей юности старцы считали меня глупцом, а их старцы — считали глупцами их. Золотого века не было никогда. Люди всегда одни и те же, со всеми своими пороками и с короткой памятью, не позволяющей выносить уроки из истории.       — В любом поколении есть те, кому плевать, и те, кто вершит судьбы мира, странник.       — Ой какие мы умные. Хороших меньшинство. Благородных воинов мало. Великодушных магов почти нет. Мастеров своего дела вообще не осталось!       — Их хватает.       — Выпендрежников хватает.       — Слушай, странник, — сказал я, — не надо про меня ничего писать. Я вообще не тот человек, чьи дела нужно помнить.       — Можно подумать, ты первый, кто мне это говорит, — фыркнул старикан. — Я обычно отвечаю: пошел куда подальше, пишу о чем хочу.       — И еще меня ты называешь вредным.       — Вреднее меня! Не буду я разрешение спрашивать, не твое это дело. Единственное что… Я бы посмотрел на тебя в деле. Давай сразимся, паладин?       Балла навострила уши — она уже не спала.       Я снова попытался встать:       — Без вариантов.       — Но в принципе ты согласен?       — Да. Я бы с удовольствием дал тебе по морде, но состояние не позволяет.       — Это легко исправить!       — Ты все этого время мог меня излечить, но просто издевался?       — Лежи смирно.       Его исцеляющее заклинание было сильным и чрезвычайно качественным. Я точно знал, что ни один орденский целитель не был способен на такое. Слабость постепенно покидала мое тело, тошнота отступала, головная боль растворилась без следа. Странник был самым сильным магом на моем пути, за исключением, может быть, светорожденных, и мысль об этом одновременно и захватила меня, и испугала.       — Вот так, — шепотом заключил странник, когда заклинание погасло.       — И безмолвие не забудь снять, — напомнил я.       — Обойдешься, — едко усмехнулся он.       — Ты так расхваливал мою магическую силу и оставляешь на мне безмолвие?       — Давай, давай сам. Маг ты или нет? Докажи, что ты именно тот, о ком я думаю.       Я наконец поднялся с земли. Какое блаженство! Несмотря на исцеление, тело еще плохо слушалось меня, руки дрожали, доспехи казались безумно тяжелыми. Я сделал глубокий вдох. Передо мной стояла незримая стена, от края до края небес, огромный монолит, за которым плескались воды бесконечности — и я собрался с силами, и лишь захотел, чтобы стена исчезла, и она обратилась в прах, и Море Вероятностей затопило меня. Оно включило мне зрение, оно разожгло жар в моей груди, оно придало мне великую силу. И надежду. Море манило неисполенными обещаниями, нереализованными возможностями, оно показывало мне все, что я только хотел увидеть — все самое дорогое, чего у меня не было и никогда уже не будет. Оно звало меня в вечность печальной песней, в которой я не хотел понимать слов.       — Ну вот, я знал, что ты справишься, — старикан с хитрой улыбкой протягивал мне мой иноданский клинок. — Все как я и думал.       — А сам-то справишься? — забирая у него меч, ухмыльнулся я.       — Не суди по моей внешности, мальчишка, я посильнее многих. Лучше за себя переживай.       Балла внимательно смотрела на нас голубыми глазами и виляла хвостом.       — Тогда начнем.       Настало новое утро. Я был все там же, но холод был другим. Земным. Реальным.       Возможно, весь остальной мир давно разрушен или ушел под воду, или даже тот белый свет из видений испепелил его — осталось только это ущелье, с белеющими где-то внизу руинами Храма. Я отчаянно хотел, чтобы так и было.       Вокруг нас лежали обломки веток и камней — во время нашего сражения в одном месте рухнула скала.       Старикан курил. Я пытался исцелить себе рану на предплечье — подарок Странника — получалось не очень, и я решил просто перевязать ее. Перевязывать одной рукой получалось еще хуже. Балла лежала у моих ног и преданно смотрела на меня. Я улыбнулся ей. Хоть кто-то мне сочувствует.       — Она тебя обожает, — с неприкрытой обидой произнес старикан.       — Ревнуешь? — усмехнулся я.       — Да. Не хотелось бы с ней прощаться сегодня, если она выберет уйти с тобой. У меня были на нее другие планы: я хотел вверить ее старому другу в Треомаре до того, как я умр… Гхм… — Он тяжело закашлялся, словно бы подавился дымом своей трубки. — Впрочем… Если она захочет…       — Еще никто никогда не уходил со мной вот так. Не думаю, что она будет первой.       — Ты только глянь на эту мордочку. Будет. Тот факт, что она сегодня стала есть только из твоих рук, слишком о многом говорит.       — Тот факт, что ты пытался кормить ее картошкой, — тоже.       Я затянул повязку зубами, едва терпя боль, затем осмотрел ее — выглядело ужасно. Маг я или нет?       — Ладно, — заключил старикан, — я думаю, мне пора.       — В Гилиад?       — В Арк! У меня в Подгороде встреча с одним… так сказать, юношей… Он еще не знает, что у него со мной встреча, но все это уже неоднократно было, и юному Страннику предстоит закончить мои писания. После того, как он оставит в Подгороде свои книги. Впрочем… не важно.       — Лжец, — усмехнулся я.       — Ой, смотрите, какие мы стали проницательные! — хохотнул старикан. — Поединок пошел тебе на пользу. А ты куда подашься, великий паладин?       — Не знаю, — задумался я. — В Инодан. Но сначала нужно спуститься к храму и кое-что доделать…       У меня дрогнул голос. Может быть, все же рассказать Страннику о случившемся?       «Зел там совсем одна, в темноте».       Я повременил. Я знал, что старикан уже давно все понял, но не хотел преодолевать последний предел: я скажу ему, и что же — он осудит меня и будет прав. Что изменится? Тьма уйдет или время потечет вспять?       — Знаешь, Странник…       — Мм?       — Там… Я убил любимую женщину.       — Думаешь, я не знаю? Я увидел это в Море, когда нашел тебя у руин. Сказал же, я видел, сколько там смерти.       — И… Ты думаешь, я мог бы избежать всего этого? Мог бы… как-то изменить?       Но старикан промолчал. Делал вид, что не услышал вопроса, и сосредоточенно рылся в своей котомке, что-то недовольно ворча.       — Что скажешь? — напомнил о себе я.       — Хочешь дам непрошенный совет? — вскинулся Странник.       — Нет. Совет — не хочу.       — На то он и непрошенный, ха! Слушай теперь, паладин. Я знал всех великих воинов Вина, я знал сильнейших магов, я сражался с ними, и однажды даже дал по морде самому Лораму Водорезу…       — Ого. Насыпь, пожалуйста, и мне своей сон-травы.       Странник взвыл.       — Но такого гада, как ты, я еще не видел, паладин!       — Спасибо за совет, Странник.       — Это был не он! Вот же, весь настрой испортил.       — Прости.       — Так вот тебе ломоть моего жизненного опыта: посылай прошлое в бездну и совершай лишь то, против чего не восстает твоя совесть.       — Я думал, старики вроде тебя только прошлое и ценят. В конце концов, кто мы без него.       — Ты рассуждаешь как старец, не накопивший жизненной мудрости. Нет! Все не так. Ты можешь извлечь уроки, ты можешь попытаться исправить ошибки, но сидеть и грызть себя за то, что когда-то оступился, — бессмысленно. Самообвинения — замкнутая система, ты только больше погрязнешь в ней и выйдешь в лучшем случае после смерти. Отпусти.       — Не могу. Все уже случилось. Это был жесткий урок, который забрал у меня все. А поскольку ничего не осталось, то и дальше жить…       — Мальчишка! Вот именно, все уже случилось. Вероятности могут только показать тебе худшие варианты и крепко дать по голове. А смысл? Это не та надежда, которая тебе нужна. Ищи ее здесь, реальность — там, где ты. Посмотри на меня. Думаешь, я не совершал ошибок?       — Но не таких.       — Еще похуже, уверяю. Но я здесь, и я могу сказать, что моя жизнь не прошла впустую. В ней было много прекрасного. Для меня. И для других.       — Это бессмысленно.       — Еще бессмысленней жить сожалениями и умирать ради них, паладин. Я знаю, о чем говорю.       Влажный нос Баллы прикоснулся к моей руке, и я, не глядя, погладил собаку. Руины внизу постепенно наполнялись золотым светом восходящего солнца.       Старикан вздохнул и прошептал что-то на неведомом мне языке, не имеющим ничего общего с иналом. Я понял его — в одной из вероятностей он говорил то же самое, не прячась: «Дорога пройдена»…       Солнце все выше вставало над горным перевалом, воздух становился теплей и тяжелее — вместе с утренней прохладой уходила ясность, мир пробудился и стал явью, обычный, самый нормальный мир. Утро, воскресшее из вечного мрака, явило себя не всем.       Я еще не знал, как один вернусь в Инодан; как Тир скажет, что огорчен моей ошибкой —       — Ты не доставил меч.       — И только? А то, что произошло…       — Не имеет никакого значения. Важен только меч. Нельзя, чтобы он попал в руки тьмы, ты должен защитить…       — Но я…       — Без отговорок. Возвращайся туда и хоть из-под земли его достань! — как Морала задумчиво хмыкнет и скажет «Досадно», на следующий день избрав себе новую служительницу; как я сниму знак паладина со своей груди и зачарую на нем последнее послание отцу: прости, я никогда не пойду против тебя, но и против совести идти не могу; как стражник пред порталами дерзко взглянет на меня; как я уйду, не оборачиваясь. Я не знал, чем все закончится. Я знал лишь, что это нужно сделать.       — Ладненько, — старикан с довольным видом похлопал по своей котомке, — я пошел, а ты… Слышишь меня, паладин?       — Да.       — Береги Баллу, ладно?       — Хорошо.       — И вот еще что. Возьми это. Мне не пригодился.       Он протянул мне телепортационный кристалл Зелары.       Я лишь кивнул и не взял его.       — Да упокоится в мире, — воззрев на небо, произнес Странник. — Если тебя это утешит, в Море нет вероятности, в которой она бы выжила.       — Я знаю.       Он легким движением руки сотворил странный дрожащий портал, в котором змеиными кольцами сплеталась тьма.       — Прощай, паладин.       — Прощай, Странник.       Балла грустно взглянула на меня и, сорвавшись с места, побежала за ним, успев войти в портал в последнюю секунду.       На моей ладони еще оставалось последнее прикосновение ее тепла. Посидев еще немного, я ушел туда, откуда не было возврата — как и не было конца пути.