Паладин и Странник

      Тихо.       Все растаяло в беспредельной тьме. Лучи света откуда-то сверху тонкими струнами тянулись сквозь эту тьму и растворялись в пыльном воздухе, не касаясь, не достигая, словно проникая сквозь, освещая лишь часть этого опустевшего зала.       Не знаю, сколько времени провел здесь.       Под сводами будто дрожало, переливалось и шептало настойчивое эхо. Вода, словно это разбивалось стекло, журчала вдалеке где-то в камнях. Затхлая сырость черными пятнами плесени покрыла изрытый трещинами и выбоинами серый каменный пол. Что это за место? Кажется… здесь что-то произошло. Нечто страшное, нечто непоправимое. С каким-то другим человеком. В какой-то иной вероятности.       Я был здесь совсем один.       Вот снова что-то стучит и грохочет.       Словно это камнепад в соседнем зале — но нарастающий жар в висках свидетельствовал о том, что это всего лишь бьется обезумевшее сердце. И воздух казался вязким, горячим, воняющим смолой и магией — но таким знакомым. И поблескивала сталь отброшенного в сторону клинка. И свет угас в последнем отблеске взора,       там, в темном, скрытом дрожащими тенями углу, вне досягаемости тусклого света,       там, где растекалось что-то багровое и страшное,       там, где лежит…       Там ничего нет!       Ничего нет!       Там! Ничего! НЕТ!       Ничего, никого, это было не со мной, не я, зачем, зачем же, только не это, нет       этого всего нет.       Шаг назад, еще один и еще,       провал под следующим шагом.       — Точно, нет, — кивнул старикан, затягиваясь трубкой и выдыхая через ноздри синий, горьковатый дым. За клубами не было видно его лица, а голос, глубокий и, кажется, сердитый, звучал чуть громче скрежета вечерних цикад и бурлящей потоками реки в ущелье где-то у Перевала Смерти.       Его собака навострила уши и повела носом в сторону зарослей прибрежного тростника, в которых не то копошилась птица, не то запутался промозглый ветер, сходящий с вершин ледяными потоками: теплый лесной воздух смешивался с холодом реки, шуршали кроны деревьев на склоне, где-то кричали птицы и выли волки. Старикан подбросил в свой костер еловых веток, и пламя зачадило вонючим, прогорклым дымом.       — И зачем эта вонь? — спросил я, закашлявшись этой горькой дрянью.       Ни отойти, ни отвернуться — вот проклятие! Вот так лежать здесь, дышать еловым смрадом, мерзнуть, терпеть пульсирующую ударами сердца головную боль. Последствия сильной чародейской лихорадки, бездна бы ее побрала. Туман заклятия безмолвия милосердно застил память о произошедшем, тело не слушалось и казалось совершенно чужим — не я, не я, не я, это сделал не я.       — Ну пойди мне хвороста насобирай, умник, — фыркнул старикан. — Нечего привередничать. Так тебя хоть мошкара жрать не будет, тоже дело. Или… Погоди. Ты что, говоришь про мою трубку?       — Про нее, — не преминул я. — Отвратительно. Это что, сон-трава? А воняет, как леоранье дерьмо…       — Так! — прикрикнул старикан, и собака вздрогнула. — Будет еще какой-то мелкий паладин мне тут нос воротить! Не твое дело. Что хочу, то и курю, и ты мне…       — Значит, все-таки леоранье. Ну-ну. Контрабанда из Эндерала?       — Ты бредишь? Неримский, мать его, травяной сбор. Шалфей, ромашка, мята там… Чертополох! Что-то еще… Какие леораны?! Неплохо тебя чародейской лихорадкой приложило, Наратзул. Да вот как-то недостаточно!       — Травяной сбор? Во имя солнца, что нужно носить в своей голове, чтобы курить травяной сбор. Вроде бы нормальные люди такое в чай заваривают. Он магический?       — Сам ты магический. Неримские полевые травы! Для дыхания полезно. Особенно мне, в моем-то возрасте.       — Как-то слабо верится, что поможет.       — Не веришь, что он полезен для дыхания? Или… Подожди, ты сейчас пытаешься попрекнуть меня возрастом, паладин?       Старикан вновь подкинул повод для шутки над ним, но шутка в затуманенном разуме как-то не сложилась. Вместо нее что-то приливно застило глаза темнотой, и я вдохнул поглубже, чтобы хоть как-то прервать надвигающуюся потерю сознания. Горький еловый дым показался чистейшим воздухом, а голос старикана, внезапно оказавшегося совсем близко, — каким-то хохотом.       — Идиот, идиот, идиот, — надрывно хохотало в кустах. — Умрешь, умрешь! Нечего было, нечего было!       Показалось, что я вновь стою в том зале, в глубинах храма Пожирателя душ, и голоса разносятся под сводами нестройным злым эхом. Тьма со всех сторон обступила меня, а боль стальными тисками обхватила голову.       Я зачем-то пришел сюда.       Вот клинок. И отсвет с потолка отражался в его обагренной сияющей стали.       Почему клинок в крови?       Смутное воспоминание, как будто из прошлой жизни, мелькнуло перед глазами, хотя это было… несколько часов назад?       Не со мной.       Меня там не было!       — Хватит, умрешь же! Нечего! — Голос осветил мир яркой белой вспышкой исцеляющего заклинания, и тепло магии вновь наполнило воздух дымной горечью реального мира. — Тьфу ты! Не умри мне тут, паладин! У меня и лопаты нет, чтоб закопать тебя, если что.       — А ты магией, — как-то надломленно и тише, чем рассчитывал, ответил я.       — Можно подумать, мне магию потратить больше не на что!       Очертания мира постепенно принимали свой привычный вид, возникая из тьмы, но ничего хорошего это не принесло.       Все еще не больно — лихорадка не отпускает, а безмолвие, сотворенное заклинанием старикана, отделяло мой взор от Моря Вероятностей так же, как тюремная стена отделяет заключенного от внешнего мира. Или — как беглого преступника от рыщущей по улицам стражи.       В тростнике опять что-то завозилось, и собака было ринулась туда, но решительный оклик старикана остановил ее — вот она прижала уши и посмотрела на хозяина с каким-то немым упреком: «Да я только посмотреть! Вдруг там враги какие?»       — Вдруг там змея, дуреха, — ласково пробурчал старикан. — Зелья лечебные я все истратил на этого паладина, а заклинания ты не переносишь. Сидеть, Балла. Сидеть, моя девочка.       — Все лечебные зелья? — с недоверием переспросил я. — Вот это жест. Вот это бескорыстие.       — Побуждения у меня весьма корыстные, самые корыстные в твоей жалкой недолгой жизни.       — Интересно.       — На твоем месте мы было бы интересно, когда меня лихорадка отпустит. Интересно ему. Не твоего ума. Теперь уже, когда все кончено.       — Теперь? Это… как-то связано с твоими словами там, на мосту и… перед воротами храма? Да, Самаэль-алхимик?       — Я-то думал, что ты уже понял, — старикан мрачно сплюнул и поворошил костер, — что никакой я не Самаэль. И не алхимик. И не из Гилиада. Я тебя давно тут ждал. Боялся, что пропущу тебя в странствии, ну знаешь, пока бывал в Аразеале и в Кире, пока в Эндерале смотрел на все их Кровавые луны, на орденских висельников, на святош и отъявленных преступников… И сам не знал, что будет так. Да, я все-таки встретил тебя, но это уже ничего не изменит. Эх. Время так просто не остановить, похоже. Что-то остается неизменным, и это — людское упрямство!       Отсвет полыхнувшего, взбудораженного огня осветил правый глаз старикана — нечеловеческий, иной, необъяснимо отвратительный, хотя внешне довольно нормальный глаз. Магическая работа. Интересно, что видно этим глазом такого, чего не замечаешь просто так? Другие вероятности? Сущность людей?       Их прошлое?       — Сколько же тебе лет? — в очередной раз закашлявшись от дыма, спросил я. — А, свидетель Кровавой луны?       — Побольше чем тому юноше, что был твоим прапрадедом.       — И зачем тебе был я?       Он промолчал.       Где-то скрипнули сухие ветки.       — О мадам, — тяжело прижавшись к хрупким перилам навесного моста, старикан нарочито учтиво пропускал путников вперед, — долг чести настоящего мужчины велит мне уступить вам дорогу. К тому же… мы с Баллой довольно медленные.       Ветер в ущелье в очередной раз хлестнул плетью, капюшон серого дорожного плаща старикана слетел с его серебрящихся сединой длинных волос и обнажил лицо — испещренное неглубокими морщинами, с саркастичной складкой у рта, с неопределенно разными глазами. Его серая собака, большая и лохматая, явно видавшая и лучшую жизнь, чем теперь, послушно остановилась и внимательно принюхалась к проходящим.       — Спасибо, странник, — с улыбкой ответила Зелара, — мы не торопимся.       — Как знаете. — Старикан окинул взглядом ее спутников, наверняка прикидывая, кто они и куда держат путь. Не рискнул спрашивать. Оно и понятно, даже тот, кто ни разу в жизни не видел иноданских доспехов, что-то да понял бы по дорогой, искусной стали — пусть она даже побита многочисленными мелкими вмятинами и выщерблинами, пусть даже ее частично скрывает запачканный пылью и глиной плащ.       Из них троих Зелара выглядела лучше всех после двухдневного перехода по Перевалу Смерти — на том спуске она не соскользнула в реку, как Наратзул, не попала под камнепад, как Аркт, а от переменчивого горного дождя ее скрывало неплохое заклинание щита. Старикан явно решил, что она — предводитель этой непонятной группы, поэтому, кивнув, пошел по мосту вперед, приняв решение говорить только с ней:       — И как вам погодка, мадам?       — Мерзко, — усмехнулась Зелара, бросив ироничный взгляд на фыркнувшего Аркта.       — Горы, — не оборачиваясь, пожал плечами старикан. — Чем выше, тем хуже. Вон там, на хребте, уже такая высота, что облаков можно рукой коснуться. И вот там как раз еще снег не сошел. Но сходит активно. Я слышал, ночью было две лавины, даже хотел бросать лагерь и переходить в другое место, но потом решил, что до меня не доползет. И правда. Утром столько снега навалило на поляну! И валунов огромных — чуть-чуть до меня не докатились! Там, чуть западнее, огромный курумник — через него вообще проходить не советую. Ту тропу, по которой я пришел, завалило по самое некуда! А с этой стороны ущелья — бездна знает, что! Но встретил путников из Горного монастыря пару дней назад — они сказали, что и тут кругом завалы, и если у тебя в сумке не завалялось пары крыльев, то выбраться отсюда будет почти невозможно. Как раз сезон, что поделать, но куда теперь идти, ума не приложу.       — А вы давно тут бродите? — спросил Наратзул, идущий самым последним и расслышавший не больше половины слов старикана.       — Чего?       — Давно тут, говорю? На перевале.       — Седмицу. А что?       — Не встречали тут руины древнего храма?       Наратзул чуть не налетел на идущего впереди Аркта и услышал, как извиняется врезавшаяся в старикана Зелара.       — Ой, я сам виноват, мадам. Запнулся об доску, — послышался старческий скрежет. — Сослепу показалось, что под ногой провал. Чего спросил там? Про храм?       — Да. Белый храм, — уже жалея о начатом разговоре, отозвался Наратзул. — Древний. Скорее всего, полуразрушенный.       — Ну как же, видел. Издалека! Он огромный. В истоке реки.       — Это уже лучше, — заметил Аркт. — Сможете указать путь?       — Легко, — беззаботно ответил старикан. — Исток реки любой идиот найдет! Знаете как? Нужно идти по течению вверх!       — Потрясающе. Если бы мы были на равнине, ваши слова показались бы мне издевкой. Но в горах, как видите, прямых путей не бывает. Поэтому в какую сторону нам идти, добрый человек? — В голосе Аркта появилась не предвещающая ничего хорошего сталь, и «добрый человек» прозвучал как «никчемная мразь».       — Идете в нужную, — с явным вызовом ответил старикан. — Говорю же. Любой идиот.       — А вы зачем туда идете? — Неожиданно для себя же Наратзул задал идеально глупый вопрос.       Понятное дело, что старикан искал выход из ущелья и пошел по той тропе, которая не завалена подтаявшим снегом, — но вопрос вырвался сам собой. Случайно.       — Думаю, найду там кое-что, — без тени насмешливости ответил старикан. — Я, знаете ли, алхимик. Да. Самаэль из Гилиада, у меня там лавочка, мастерская и все такое. «Чудо-травы Самаэля вас излечат от похмелья»… Гхм… Короче, ищу… мох.       — Мох? — хохотнув, переспросила Зелара. — Разве он лечит от похмелья?       — О мадам, вижу, ваш праведный жизненный путь избавил вас от столь специфических знаний. Да, особый высокогорный мох с валунов и скал. Идеально — если с камней древних этернийских храмов.       Наратзул не видел лица идущего далеко впереди старикана, но что-то в его голосе показалось ему странным. Даже не ложь про мох — было ощущение, словно этот человек ждал, пока здесь пройдет кто-нибудь, кто упомянет руины. Словно он тоже искал их.       Но зачем?       Что-то знает об их миссии? Быть того не может.       Кто-то из тех, о ком предупреждал Тир?       «Есть такие люди, которым необходим этот меч, — говорил владыка, и его тихий голос раскатывался громовым эхом по Соборному Залу Богов. — Это враги мирового порядка, враги истины и благочестия. Они суть те, кто утратил внутренний закон. Те, кто более всех нуждается в божественной мудрости, но отвергает ее во имя человеческой иллюзии справедливости. Меч — смерть и для них тоже. Ибо взор их затуманен жаждой — жаждой восполнить то, что выела скорбь, порожденная делами их собственных рук. Не жалейте таких, великий паладин. Боюсь, раскаяние не достигнет столь темных сердец».       Раскаяние.       В чем?       В том, что скорбь — это всегда больше, чем злая воля судьбы, а результат того, к чему привела череда решений.       Иногда даже не наших решений.       А иногда — именно наших.       Собака подошла очень близко, приблизив к моему лицу влажный нос. Еле-еле сумев поднять руку, ослабевшую от лихорадки и тяжелую, как глыба, я попытался погладить ее. Коснулся мягкой теплой шерсти, чувствуя, как по ладони скатывается пыль, затем — еще раз и еще, и с каждым разом становилось теплее. Понятнее. Проще.       Пустота, звенящая в голове нестерпимой болью, не давала осознать это в полной мере. Это — день, который прошел вот так.       День, который останется со мной вечным незримым шрамом. Я уже тогда знал это. Знал, что никогда не прощу себя, не смогу оправдаться ничем на свете, ведь даже если раскаялся, то чего стоит раскаяние, если не можешь исправить ошибку? Какова цена вины, если она не вернет прошлое, и какова цена сожалений, если они не изменят будущее?       Их цена — пустота.       Внутри ничего не отвечало на эти мысли, словно сердце давно покинуло грудь, и возникающие в памяти смутные пятна образов и воспоминаний не оставляли никакого следа. Вот Зелара улыбается, и ее карих глазах горят огоньки радости. «Ты пришел. Я уж думала… Боги, сколько прошло? Лун пять или шесть… Я так скучала по тебе. Я…»       Ты не скучала.       Вот снова ее лицо, но другое — глаза холодны, руки скрещены на груди, в голосе презрение и решимость: «По много лун я не видела тебя. Ну да, оправдайся службой. Давай! Оправдайся! Нет? Ну тогда хоть чем-нибудь, найди хоть одну мельчайшую причину, чтобы так поступать со мной. Найди повод, которого так хочешь! Давай. Я жду».       Ты не ждешь.       И вот еще она же — лицо бледное, исчерченное струнами света, протянутыми от свода темного храмового зала до самого пола, исчезающими в ее потухающем взоре, мелькнувшими в отблеске тонкой струйки крови изо рта.       Нет…       Меня там не было.       Я ее не видел.       Это был не…       Я.       Песня цикад. Ветер разносил искры костра и пряный дым. Теперь старикан жег собранный поблизости можжевельник, и изломанные когти ветвей полыхали сильным, жадным пламенем. Старикан бурчал себе что-то под нос, копошился в дорожном мешке, жуя краюху хлеба, вскоре достал склянку и придирчиво осмотрел на свет, сурово сведя густые брови.       — Вроде не прогоркло, — заключил он наконец, с трудом откупоривая склянку зубами. — Выпей и его. Хуже не будет.       — Что это?       — Слезы Золотой королевы, конечно.       — Я не буду пить неизвестную дрянь.       — Это ты в Кире во дворце скажи, паладин. Во имя бездны, а если серьезно, ну что это еще может быть?! Естественно, это настойка хрюкорня!       — Чего?       — Я его аж из Эндерала притащил, а ты нос воротишь! Хрюкорень. Апотекарии им снимают симптомы чародейской лихорадки — и довольно успешно, чтобы ты знал. Так что пей давай. Горе ты мое.       — Не буду я твой хрюкорень, вдруг это просто яд. Лучше сними с меня безмолвие, Самаэль. Мне от него хуже. Сознание уплывает, и…       — Снять безмолвие? Снять?! — Старикан расхохотался так, что эхо громыхнуло, казалось, где-то на другой стороне ущелья и раскатилось раздробленной искаженной волной обратно, будто стая демонов хохотала над этой шуткой. — Чтобы ты опять влез в вероятности и тем себя убил? Я тупой по-твоему? Вот еще! Слышишь, паладин? Вот еще!!!       Он крикнул так, что Балла под моей рукой снова вздрогнула.       — Не ори ты так, лавину вызовешь, Самаэль. Нет. Я не буду больше смотреть в вероятности — от безмолвия магу физически больно, ты же знаешь. Ты сам маг.       — Я не Самаэль.       — Тогда назови свое настоящее имя.       — У меня его никогда не было. Можешь звать меня Странником.       — Буду звать тебя стариканом. Ну так что? Снимешь?       — Лучше волью в тебя хрюкорень. Возможно, замолчишь. Нет, Наратзул. То, что там было, у Храма… Ты смотрел варианты событий, чтобы исправить то, что натворил, не так ли? Пытался зайти дальше и дальше, пока Море Вероятностей чуть не поглотило тебя, и ставлю правый глаз Мальфаса на то, что ты делал это очень осознанно.       Слишком осознанно.       Слишком хотел уйти за горизонт вероятностей, где не было всего этого. Этого дня, этой пустоты, разочарования, опустошения, скорби и разрушенной жизни, не было ущелья, храма и реки — чтобы в конце концов не стало и меня.       Помнил, как шел, не разбирая дороги, шепча какие-то слова, что-то между молитвой и проклятием, но ни одно заклинание не претворялось. Круговорот мыслей был сплетен из ужаса, из чистейшей боли, из надежды все вернуть, что гасла от минуты к минуте.       Я искал вероятность.       Я хотел, чтобы этого не случилось, чтобы Зелара осталась жива, чтобы все было как прежде.       Но я видел в Море только смерть. Видоизменяясь в бесчисленных вариациях, она лишь меняла маски, но оставалась собой, отсекая любые попытки, все возможности, все хитроумные замыслы — сводя их к одной точке.       Зелара мертва.       Это я.       Это я разрушил мир.       Это я!       Это все-таки был я.       Или нет.       Кем он был? Тот человек, что не остановил клинок в последний момент?       Тот, кто поддался слабости.       Тот, кого она никогда не любила.       Ослепленный злобой на Аркта, на несправедливость, свершенную чужими руками, — суд того злого человека вынес окончательный приговор.       Не только ей, но и мне самому.       Я сбежал оттуда, разрываясь между ужасом и скорбью: то ли остаться, найти, унести ее оттуда — то ли, трусливо понимая, что спасительной вероятности нет, просто скрыться, понадеяться на магию, убедить себя же, что ничего нельзя было поделать. Что это был кто-то другой.       Помнил, как вышел из храма в слепящий свет догорающего дня, истекающего красным маревом закатного солнца, — и впереди был каменный причал, за которым зияла не то пропасть, не то темные воды реки. А там — конец. Такой, где вероятности сомкнутся в одну точку, где выбора уже не будет, и этот сон, застившая глаза чернота, в которую тщетно билась прохладная реальность, наконец завершится.       Но причал, казалось, не имел конца, и камень не отвечал стуком на мои шаги, и река остановилась, став зеркалом, —       на самом краю над водой склонился человек, который убил Зелару, и руки его были выпачканы багровым, и лицо, бледное, испуганное, дрожащими губами шепчущее ставшую заклятьем молитву, было       не моим.       Я никогда не был здесь.       Я еще не дошел до края.       Уходи!       Хлестнул водой себе в лицо, стараясь развеять морок. Сон окончится сейчас. Я открою глаза — а ущелья не будет.       Но сон смеялся надо мной, искажая в отражении лицо настолько, что из воды словно глядела женщина с серебристыми волосами, — и следующий всплеск, к счастью, стер этот лик, оставив лишь       мой.       Этого не может быть.       Никогда не смог бы причинить боль Зеларе! Ни за что, никогда, лучше бы сам, лучше бы принес любую жертву!       Но тот человек смог.       И принес ее.       Полдень осветил ослепительные на фоне голубого неба заснеженные вершины. Узкая, извилистая тропа меж нависающих скал наконец-то окончилась, и перед путниками простерлась та часть ущелья, где был исток реки. Раскинувшийся на склонах, словно кости дракона, храм Пожирателя душ светлел такой же пронзительной, безжалостной, слепящей белизной.       — Вот и руины, — мрачно констатировал старикан. — Спускайтесь первыми, а я — сразу за вами. Смотрите только под ноги — тропа крутая, да еще и осыпь. Видимо, сель сошел недавно. Неудивительно. Столько дождей. Столько слез…       Его собака радостно облаяла ближайшие заросли можжевельника, и оттуда метнулась крупная черная птица.       — Наконец-то! — выдохнула проигнорировавшая старикана Зелара. — Как же я этого ждала! О небеса. Неужели мы скоро покинем эти несчастные горы?       — Очень надеюсь, — ответил Аркт, критически осматривая похожий на обрыв резкий спуск, изрытый опасно торчащими корнями и покрытый скользкой грязью. — Если бы первая группа была расторопнее при начертании карт, мы бы давно уже вернулись в Инодан. И не пришлось бы столько бродить. Особенно в…       «В такой компании», — мысленно закончил Наратзул. Интересно только, Аркт имел в виду старикана или его самого?       — Осторожнее же! — прикрикнул Самаэль, видя, как его спутники чуть не скатились по уклону. — За корни, за корни держитесь… Эх…       — Какой вредный, — пробормотала Зелара.       — Подозрительный тип, — согласился Наратзул, едва держась за хрустнувшую ветку нависающего над обрывом можжевельника и стараясь перехватить чуть не соскользнувшую Зелару. Благо, Аркт удержал ее в последний момент.       — Интересно, как он спустится. — Зелара улыбнулась, благодарно кивнула Аркту и уже осторожнее продолжила спуск.       — Надеюсь, никак, — буркнул Аркт.       — Эй, дети мои, — послышалось сверху где-то в опасной близости, — а что, правду в деревнях говорят, будто магия на всем Вине иссякла? Ха!       — Скотина, — только и успел проговорить Наратзул, увернувшись в последний момент от вальяжно проскользнувшего вниз на антигравитационном заклинании старикана, который обхватил свою испуганную собаку и улыбался слишком надменно для такого момента.       Сейчас Аркт что-то сделает, Наратзул не сомневался в этом.       Старик с матерным присловьем плюхнулся в грязь, словно споткнувшись об корень, а собака, заскулив, покатилась кубарем дальше.       — Да. — Аркт равнодушно гасил рассеивание. — Иссякла. Держись, Зелара. Почти спустились.       За эти несколько лет службы в Инодане, казавшихся целой вечностью, Наратзул часто тешил себя надеждой, что наконец-то начал понимать Аркта — и каждый раз неизменно приходил к выводу, что это довольно преждевременно. Понять его было нельзя. Это говорили все. Да и сам Наратзул не раз убеждался в этом, то и дело удостаиваясь снисходительной архисерафимьей усмешки в лучшем случае. Многие попытки доказать хотя бы себе, что он не хуже, а даже лучше Аркта, меркли перед двумя фактами: Аркт знал наперед и Аркт не упускал возможности.       В глазах Тира дела обстояли намного проще, и он однажды объяснял Наратзулу, причину своеволия и безграничной свободы Аркта, но что-то в этом было неискреннее. Фальшивое. Если бы Наратзул позволил себе сомневаться в Тире, то он допустил бы мысль, что верховным божеством движет страх.       «А страх — детище слепого незнания, — однажды сказал Аркт, так давно, что и камни должны бы уже рассыпаться в пыль. — Незнание есть удел большинства и тех, кто предпочитает лишь веру, да такую, что загораживает истину. Такие люди убьют истину ради своей веры. Такие жрецы убивают собственного бога, потому что его слово в их глазах стоит меньше, чем их убеждения. А убеждения — их истинный бог. Хочешь увидеть, как одно произрастет из другого?»       «Допустим», — отвечал Наратзул.       «Ну вот. Видишь его? Это жрец эрофинского собора, так называемый Хранитель Розы. Он уже не первый, это звание передается из поколения в поколение, от отца к сыну. Их миссия, как ты понимаешь, — блюсти в сохранности священную розу, которую Эродан когда-то вручил толпе со словами: «Благословен будь, Эрофин». Роза — их величайшее достояние, ведь она явила народу некий завет с их божеством. Смотри, что сейчас будет. Приветствую, жрец храма, Хранитель Розы. Мы пришли взыскать вашу реликвию по слову бога-короля Эродана».       «Но, — опешил жрец, — но почему?»       «Эродан увидел, сколь греховны помыслы тех, кто желает розу, и решил избавить этих людей от соблазна».       «Как же так! — всплеснул руками жрец. — Благословение божества явлено в розе, не можем мы…»       «Такого его слово».       «Еще мой отец, дед и его отец хранили розу».       «Такова его воля».       «Но роза была всегда и она свята для нас!»       «Вы молитесь розе или богам?»       «Богам. Но ваши свидетельства — истинны ли, служители Инодана?»       «Смотри, жрец, вот бумага с королевской печатью. Мы — посланники Эродана и лишь являем тебе его решение».       «Я не верю… Не верю, что ради каких-то грешников мы лишимся благословенной розы! Возможно ли, что Эродан поменяет решение?»       «Нет. Он печется и о душах грешников».       «Тогда… Тогда… О небеса, о владыка, прости мне грех, если я ошибаюсь! Тогда… Забирайте розу, посланники. Я… Я вверяю вам ее, да будет она знаком доброй воли Эрофина для богов так же, как в свое время она стала для нас божественным откровением и…»       «Жрец, приказ божеств такой: открой сосуд розы сам и растопчи ее, чтобы грешники не соблазнились ею вовек».       «Что?!»       «Бумага с королевской печатью гласит именно так. Это явит отречение от греха для всех заблудших душ, чей дух слабее, чем у тебя, жрец».       «Но я не…»       «Что больше, жрец, — роза или слово божеств, даровавших ее?»       «Владыка… Во имя всей святости… Я не могу…»       «Давай, жрец. Вот так. Да, открывай сосуд. Просто брось. Закрой глаза, представь, что это не ты, и наступи на нее — помни, что таково слово Эродана! Хорошо. Еще. Пусть от нее ничего не останется. Отлично, жрец. Прекрасно, хранитель. Ты справился. Я знал, что у тебя получится. Не плачь. Не нужно, это была лишь роза, не лучше прочих, что растут в храмовом саду. Ты правильно сделал. Я расскажу владыке Эродану о твоем поступке. А теперь… Держи бумагу с королевской печатью. Почитай как будет время».       И Наратзул видел лицо этого несчастного жреца, развернувшего свиток и дрожащими, бледными губами перебирающего слова божественного повеления: изготовить новый сосуд для розы из золота и хрусталя.       — Правильным выбором было бы не выбирать вовсе, — кипел разносящимся эхом голос Аркта, и древний храм Пожирателя, казалось, стал одним лишь этим залом, темным, пронизанным струнами света с потолка, откуда-то из разлома, что шел до самой поверхности, до мира, пустого и отрешенного, не знающего, как больно было смотреть этот сон.       Как больно было узнать о том, что все оказалось не так просто, и Зелара никогда не лгала, но и не говорила правду.       Как больно было смотреть ей в глаза под длинными ресницами и удивленно вскинутыми бровями — нет, я совершенно серьезно. Ты думал, это будет продолжаться вечно?       — Ведь правильные решения мы знаем с самого начала, — продолжал Аркт, чей голос стал потусторонним громом, и там, где он стоял, буквально ощутимо закипала тьма, — а сомнения развращают дух.       В этой тьме не было ничего хорошего, это вязкое, смоляное, дымное, бесформенное сопряжение копоти и стали, серебра и крови, сплетение колец и голосов — истинный лик Аркта, который Наратзул уже однажды видел. Но сейчас       сейчас       в этот самый миг — сомнения прекратили свое существование, а трепет пред образом, что являлся ему в предутренних тяжелых снах, отступил, явив обжигающий холод гнева.       Как ты мог.       Я же верил тебе.       Как ты мог! Знал, что я люблю ее, знал, как она дорога мне, знал — и вот теперь светишь глазами, как кот из темноты, обвиняешь во всем меня, смеешься и ставишь передо мной выбор: смирение или глупость. Глупость — это поддаться тебе! Никогда!       Не лучше прочих роз в храмовом саду.       Никогда!       Никогда еще не было так ясно.       Кто вложил клинок в руку того человека? Откуда там вообще взялся этот клинок, кто его туда принес, зачем бросил. Неужели кто-то здесь уже принимал смерть от его безжалостной стали? Как бессмысленно. Бессмысленно — не учиться на ошибках.       Я бы никогда не поступил так, как тот человек.       — Эй, — окликнул его отряхивающийся от грязи и налипшей травы старикан, и Наратзул, идущий за Арктом и Зеларой к храму, оглянувшись, чуть не споткнулся об выпирающую из земли белую каменную глыбу.       Едва сдержавшись от раздражения или равнодушного снисхождения в сторону странного старикана, Наратзул кивнул, обозначая готовность слушать — но без особого желания. Время подсказывало закончить с храмом как можно скорее, и если все пошло бы как надо, то уже к утру они были бы в Инодане.       — Ты это, — старикан остановился в нескольких шагах от Наратзула, очевидно переводя дыхание, — ты там это… Как же тебе сказать-то…       — Буду осторожным.       — Нет, не то. Заткнись ты, я слова подбираю. — Самаэль сосредоточенно уставился на собеседника, словно Наратзул был книгой на древнем языке. — Тут дело в одной вероятности, которая уже… как бы вроде уже случилась, и ты мне уже все это рассказывал в ней… Совсем рядом она была, прямо тут, у Храма. Ну, или еще будет. Тебе нужно аккуратно следить за ситуацией… Не поддаваться. Чтобы… не пролить… кровь дорогого тебе человека…       — Сделаю вид, что не слышал твоей грубости. — Наратзул не хотел слушать этот бред и отошел на несколько шагов от окликнувшего его Самаэля. — Кстати. Смотри, твоя собака пристала к речному крабу — будет жаль, если подцепит водную гниль. Она у тебя хорошая.       — Что?.. Ой, чтоб тебя! Балла! Фу, нельзя! Ко мне! Ко мне, девочка! О нет… Паладин!       Наратзул не стал ждать, пока старикан продолжит, и ускорил шаг к вратам храма, с которых Аркт уже снимал последнюю печать.       — Паладин! — раздалось у него за спиной. — Да стой ты, мать твою! Стой!.. Я подобрал слова! Чтоб тебя!.. Не слушай тьму, не слушай никого, ты…       — Дед-то немного сумасшедший, — иронично сказала Зелара, входя под темные своды, дохнувшие затхлым воздухом и сыростью.       — Определенно, — кивнул Аркт.       — Идемте. — Увидев в просвете старикана, Наратзул поспешно закрыл ворота, так и не услышав, что там нес Странник.       — Стар я стал для всего этого, — в очередной раз прокряхтел он, — ох, совсем старенький. Первый зимородок, птица, синих перьев звон, очень скоро завершится бесконечный сон. И когда увидишь солнце, что взойдет из тьмы, сам ты тьмою обернешься… Как и мы… Гхм. Нет. Плохо. Давай, паладин, рифма к слову «тьмы».       — Штаны.       — Нет. Еще хуже. Вариант «мы» хороший, верный, но чувствуется какой-то провал.       — Если ты считаешь себя поэтом, то лучше бы тебе стать алхимиком из Гилиада, Странник. Мох от похмелья не так отвратителен, как твои стихи.       — Я смотрю, тебе становится легче, да, паладин? Шуточки шутим. Ну хорошо. Я боялся, если ты тут сдохнешь от лихорадки, то под утро мне придется сражаться с оорбайя. Или еще с чем похуже. А так… Я даже рад.       — Послушай, Странник…       — Ну?       Я попытался привстать, и это далось намного легче, чем несколько часов назад — неужто хрюкорень помог? Лежащая рядом теплая и уютная Балла повела ушами, и я в который раз погладил лохматую голову, поймав взгляд добрых, необычно голубых глаз.       Пустота в голове постепенно уходила, уступая место осознанию произошедшего, и это давило грудь изнутри смутной — пока все еще смутной — тревогой. Вот бы этого ничего не было.       Вот бы что-нибудь пошло по-другому.       Хотя какой смысл.       Остается жить с тем, что есть.       — Что ты хотел сказать мне? — помедлил я. — Там, у врат в… в храм.       — Что ты — малолетний дурень.       — А если серьезно?       — Нет разницы. — Странник хмуро перечитал только что написанное им на куске пергамента, а затем швырнул в полыхнувший костер. — Все уже свершилось.       — Ты хотел… предупредить?       — Нет.       — Тогда что?       — Слушай, поговори сам с собой. Раздражаешь.       — Странник, пожалуйста. Мне нужно знать. Нужно знать, если все-таки была вероятность, способная это предотвратить, и…       — И что сделаешь, паладин? Оплачешь свою горькую судьбу? Будешь себя корить еще и за то, что не выслушал меня? Нет уж. Хватит на твою долю сожалений. Я — сумасшедший дед из Гилиада. Искал мох, а не тебя. Закончим на этом.       — Ты говорил, слова подбираешь. Что кого-то не слушать, и…       — Ничего я не говорил, паладин. Кости истлели, знаешь ли. Города пали и стали демоническим оплотом. Другие — выросли на пепле. А мы? Что мы?       — Что?       — А мы все еще влачимся по миру, собирая жалкие крохи, проблески божественного огня, словно золотые самородки в компостной куче. Я видел, как из простого люда поднимались великие воины, видел, как великие воины поддавались гордыне и падали в грязь. Видел магов, чья сила могла восставить чуть было не погибший мир, но они выбрали путь возвышения. Видел детей, брошенных их отцами, гонявшимися за иллюзорными титулами и признанием.       — Мир — леоранье дерьмо, это всем известно. Все старики так говорят.       — А еще, — вздохнул Странник, — я видел творцов, что создали больше творца. Я видел благородство и самоотверженную жертвенность, видел веру, что была чужда религии. Я видел, как побеждали демонов. Я видел, как раскаявшиеся грешники идут по воде, а возгордившиеся праведники тонут. Мир даже хуже, чем о нем говорят старики, паладин. Но как победить зло, если не бороться с ним?       — А если зло… А, неважно.       — Если зло — ты сам? Нет. Зло не осознает себя злом, оно исполнено великих целей, у него есть оправдания на любой вкус, у него есть мисссия! Зло просвещает, учит, меняет местами свет и тьму, ведет народы к великой цели, зная, что она ложная. Зло ищет повод и находит там, где его не может быть. Я говорю тебе, нет человека милее и приятнее, чем лишенный души. Нет грешника хуже, чем мнящий себя святым, так вот…       — О сейчас, пойдут нотации.       — А ты как хотел? Так вот, грешник лучше любого праведника в ту меру, в которую осознает себя грешником. Это я к чему… Ах да. Если я сейчас сниму с тебя безмолвие, твой разум оттает и ты в полной мере почувствуешь, что натворил. И… ты не попытаешься убить себя?       — А какое тебе дело, Странник?       — Жаль будет изведенных зелий, паладин. И лопаты у меня все еще нет.       — Не попытаюсь.       Кто-то давно говорил: жизнь есть сон, и это буквально так.       Когда настает утро, ты забываешь свои видения и помнишь лишь самые яркие моменты, общую канву, какие вспышки образов — а теперь смотри. Вот твоя прожитая жизнь. Твои воспоминания — такие же вспышки, островки упорядоченности в бушующем океане хаоса. Вот детство, высокие каштаны на опушке Салафинского леса, яркая листва на фоне омытого весенним дождем пронзительно-голубого неба, папоротник, синий-синий во тьме сгущающихся сумерек, и блуждающие огоньки светлячков мерцают среди распустившихся перьев белых цветов. Вот дом, очаг, потрескивающий хворост. Вот пламя переходит на дощатый пол, вот пожирает стол и занавески у прикрытого окна, и вот уже горит до потолка, и кто-то во дворе вскрикивает, суетливо плещет водой…       Вот глаза Зелары, любимой и самой нежной, вот ее прикосновения и робкие поцелуи. Ее слова и звонкий смех. Ее последний вдох, прерванный тяжелым хрипом.       Стой.       Нет.       Такого не было.       Дом цел. Зелара — просто ушла.       Было ли это утро? Была ли ночь?       Проснись уже наконец.       — Не надо.       Все еще сон. В нем нет ничего такого. Голос знакомый, спокойный, тихий, но словно другой.       — Да брось. Ничего не будет. До утра далеко, и знаешь… Холодно — просто невыносимо!       — Зажечь костер?       — Не надо, Аркт. Привлечем ночных зверей.       — Зато станет лучше. Да и звери боятся огня.       — Пауки не боятся. Я видела один раз такого, которого огненной магией было не сжечь. Напротив, он даже от нее становился сильнее.       — Похоже, это был магически призванный паук, Зелара.       — Может быть. В любом случае, не надо огня. Свет в такой кромешной тьме — это слишком грубо, даже больно. А река… заглушает все звуки.       Цикады громко скрипят в прибрежных зарослях на склоне, где-то ходит краб, где-то мягкой поступью поочередно ступает на ледяной камень гигантский паук. Где-то филин потрошит сухую тушку тощей мыши. Но река бьется о камни громче, много громче, и если бы это был не сон, то и слов не разобрать бы.       Ничего настоящего. Утром остынет, и уйдет, словно глупое, неизвестно по какой причине пришедшее видение.       — Да, думаю, это правильно. На самом деле, мне уже давно наплевать на то, что мне скажет Наратзул. Я давно пришла к выводу, что правда — лучшее, что можно сказать. Единственное, что нужно.       — Тогда почему?       — Почему что? Почему я до сих пор не сказала или почему все-таки решилась?       — Почему так долго избирала ложь.       — Пусть это звучит… малодушно, но я… Словом, думала, что избрать одно — моментально уничтожить другое. А я не хотела бы… Не хотела бы причинять кому-то боль, Аркт.       — И решила продлить агонию, не так ли? Не очень разумно, но это твой выбор.       — Мой.       — Иногда лучше оборвать страдания. Решиться. Сделать шаг. Вечно стоять на месте — удел глупцов и надгробных изваяний, Зелара.       — Я сделала выбор.       — И приняла последствия?       — Да.       Оборвалось, словно плохая, тонкая нить под рукою неумелой пряхи. Словно день, что длился и лился бесконечным дождем, но вечером небо просветлело и стало видно, как страшен мир. Стало видно, куда ведут дороги и где конец путей, стало видно цель. Конец причала.       Стало видно, что эти руки в крови — мои.       Это лицо в отражении вод — мое.       Этот ужас, что остался где-то в темных глубинах Храма Пожирателя, — мой.       Это сделал я. Это был я.       Это была мера моих ошибок.       Мы пришли втроем, а ушел я один.       Странник смотрел на меня испытывающе и с явной брезгливостью, а я не видел ничего, кроме его странного магического взора.       Силы возвращались ко мне, память рисовала страшные образы, глубина осознания ухала в моей груди с каждым из глухих ударов размеренного сердца, магия кольнула кончики пальцев и словно бы поставила на место что-то внутри.       — Ты обещал. — Странник сплюнул в костер. — Без глупостей.       — Один эрофинский жрец, — начал было я, — как-то раз уничтожил известную святыню Эродана, было дело. Ту, что должен был оберегать. Не сам он этого захотел, конечно, но, хоть и оказался обманут, принял на себя всю тяжесть вины. Знаешь, что с ним стало?       — Жрецы, орденские святоши, проповедники, — фыркнул Странник, поглаживая спящую Баллу. — Их действия неисповедимы. Я рассказал бы тебе о жрецах, что убили свое божество во имя закона, но не буду.       — Жрец попросил наказать его в соответствии с законом, — продолжил я, — но никто не смог найти закона, который осудил бы его. Да и самому Эродану уже было плевать на ту святыню — всем было плевать, кроме того человека, что оберегал ее. И убил. Но… Хоть и не было закона, не было судей, не было приговора, жрец не простил сам себя и покинул Эрофин. Говорят, стал плотником. Или кузнецом. Или странником — обычным бездомным бездельником, что ходит по городам и просит подаяние. Как тебе такое?       — Глупо. Я бы на его месте постарался стать полезным.       — А я на его месте вошел бы в реку и никогда уже не вышел бы из нее. Но… Что-то в этом имеет иной смысл, да?       Брови Странника поползли вверх. Он пожевал губами, бездумно достал флягу, сделал пару глотков, вытер рот рукавом, скривился — словно горечи хлебнул, — но затем все-таки спросил:       — И что?       — Я хочу сделать две вещи, — ответил я, стараясь осторожнее выбирать слова. — Во-первых, сходить туда и забрать Зелару, а затем… похоронить ее. Во-вторых… Во-вторых, смыть кровь со своих рук и… И послушать, что мне на это скажет Тир.       — Хм… А что тебе скажет Тир? Небось — что нет такого закона, по которому тебя могли бы осудить, не так ли? Ведь что закон для Тира, верховного из Рожденных Светом! Поэтому, судя по всему, ты сразу перейдешь к следующему шагу: подашься в бездомные бездельники, скулящие на площадях и тянущие ладони, прося пару монет или хотя бы — понимание. Ха! Считаешь, в этим мире, где святыни топчут ногами, а богов убивают, кому-то будет дело до тебя?       — До меня есть дело мне.       — И кто тебе подаст, паладин?       — Посмотрим, Странник. Что посоветуешь?       Тот молча протянул мне флягу, но я покачал головой.       — Ну, — продолжил он, разочарованно пряча флягу в сумку, — если ты ищешь направление, могу посоветовать покатиться в бездну. Там тебе теперь самое место.       — А говорил — не совершай глупостей. Так и слушай тебя, Странник.       — Бессмысленно убить себя и свалиться в бездну — разные вещи, паладин. Вон даже у бедолаги жреца получилось понять, а ты все никак. Отрешишься от своей боли — станешь никем. Примешь ее, пройдешь через нее, словно через глубины бездны, — глядишь, и получится что.       — Что, например?       — Да я почем знаю!       Где-то в который раз взметнулась птица, и Балла чутко подняла голову, всматриваясь во тьму ближайших можжевеловых зарослей.       — Ты поможешь мне? — Спустя несколько показавшихся вечностью минут молчания, мне уже не хотелось одному тянуть себя во тьму, хотя хуже компании, чем Странник, и представить было бы невозможно.       Он с отвращением оглядел меня, словно впервые, и изрек:       — Милостыню не подаю.       — Прошу. Мне… Мне не хочется возвращаться туда одному, но очень нужно. Я не хочу бросать ее там. Она совсем одна.       — Ты собрался идти туда, чтобы тронуться? Какого хрена я тогда истратил на тебя зелья?       — У меня нет другого варианта, Странник. Нужно похоронить ее.       — Есть у тебя вариант. Даже два.       — Уйти? — горько усмехнулся я, чувствуя, как непреодолимо притягателен именно этот вариант.       — Ну это один из них. Второй — попроси об этом кого-нибудь другого. Более сильного. Мудрого. Разумом не скорбного.       — Тебя? Тогда… Тогда не мог бы ты…       — Я имел в виду кого-то из твоих иноданских друзей! — ядовито хохотнул старикан. — Светоносных паладинов, служителей богов, вселенской справедливости, золотой, сияющей святости! Ну да. А кого еще? Кто стал бы еще настолько мудр и смел!       — Ты.       — Не расплатишься, — надменно фыркнул Странник, сурово сдвинув брови, но затем, тяжело вздохнув, продолжил: — Ладно. Я принесу сюда ее тело. Но дальше — сам.       — Спасибо.       — Не благодари раньше времени. И вот еще что… Расскажи, куда там идти, чтобы найти ее.       Вниз и вниз, пока не увидишь бездну.       Пока не узнаешь, какова тьма на вкус и на ощупь, пока не зачерпнешь ее ладонью, пока не вдохнешь ее полной грудью и не закашляешься, захлебнувшись ею.       Никогда-никогда.       Не забуду тебя.       — Не забуду, что ты для меня сделал, Странник.       Он молчал, забивая трубку странной травяной дрянью.       Полуденное солнце искрилось на снежных шапках нависающих каменных уступов, пели птицы и журчали холодные талые воды, река шумела и кряхтела, словно больная старуха, — и больше ни единого звука. Даже собака притихла, настороженно ведя носом из-за спины пригорюнившегося Странника.       Реальность.       Вот она — только руку протяни и почувствуй,       почувствуй, как холодна эта тьма.       — Сделай что-нибудь хорошее, паладин, — бесцветно изрек Странник, — хоть раз в жизни.       Я не мог ничего ответить. Телепортационная руна разогрела мою ледяную ладонь, а в горле стоял ком — ни попрощаться, ни поблагодарить, ни попросить прощения. Взгляд цеплялся за темное и красное, за укрывший мертвое тело грязный плащ, за белые пятна снежных языков, за смеющиеся блики полуденного солнца — такие яркие, живые, поющие о весне. Противно и мерзко. От самого себя.       Ничего вокруг не было за этим слепящим светом.       Телепорт. Куда — непонятно, пусть хоть бы и к Эрофину, на тот берег, где когда-то давно шумели ивы. В другой какой-то жизни. В ненастоящей реальности.       Потеря этой жизни — лишь одна из многих новостей, находящаяся где-то между беседами о погоде и планами на будущее.       Она была слишком обыденной, еще одна капля в море, еще один страшный миг.       Последовательность действий, приведшая к смерти. Ошибка. Невыполненное задание. Промах.       Я шел, не разбирая дороги.       К неизвестной цели, что таилась где-то в глубине, запрятанная за совершенным одиночеством, за скорбью и отрицанием, за остатком тех чувств и воспоминаний, что когда-то жили и наполняли меня жизнью. К той, что застилала взор в моменты отрешения, в моменты осознания себя, в попытках вспомнить и вернуть себе что-то свое.       Дорога увела меня очень далеко от проклятого перевала, который вполне оправдывал свое название, и нечего было жалеть об этом.