Время Евы, освещенной красной луной

Рейджи аккуратно приоткрыл глаз и проморгался слипшимися от крови ресницами. C пересохших от жажды губ сорвался болезненный хрип – пробуждение вновь вернуло вампира в ту реальность, где изуродованное тело сковывают старые, ржавые цепи, заставляя истерзанную плоть буквально гореть от жгучей боли. Рейджи потягивается чуть ближе к стене и, оперившись на нее, склоняет голову набок.   В правом углу его одиночной камеры тихо скреблась маленькая серая крыса. Бедное животное медленно умирало голодной смертью. Худая, с длинным бледно-розовым хвостом и короткой, местами редеющей шерстью, не скрывающей выпирающий скелет бедного истощенного животного, она могла только тихонько скрести передними лапами и шевелить усиками в надежде найти среди обломков камней хоть что-то, что смогут разгрызть её поломанные желтые зубы. Карла принес её пару дней назад. Блондин вновь пришел к нему один. Был одет молодой мужчина на удивление в яркий, открытый костюм, что не скрывал фиолетовые гематомы и куски гниющей плоти на исхудавшем теле основателя. Расстёгнутая на верхние пуговицы белая шелковая рубаха с ажурными манжетами ярко контрастировала с фиолетовыми пятнами, покрывающими молочную грудь наследника престола. Светлые, отливающие жемчужным серебром волосы были аккуратно заплетены в изящную толстую косу, перевязанную его собственной бордовой лентой, которая раньше служила ему галстуком. Раньше – до его плена. У младшего брата Кохэку в тот день было очевидно хорошее настроение. Он выглядел почтит что дружелюбно: золотые глаза по-кошачьи лениво осматривали камеру из-под полуприкрытых век, а бледно-розовые губы были растянуты в легкой, умиротворенной улыбке поистине кроткого человека. Прародитель подошел к нему, наклонился к самому лицу сына Беатрис, показательно выгибая худые плечи – словно бы хотел, чтобы младший сам обратил внимание на то, что блондин прятал в заведенных за спину руках. Детская и глупая манипуляция, которой столетие назад частенько пользовался один из детей Корделии, когда хотел получить что-то от старших братьев. Сейчас Сакамаки было всё равно на его извращенные игры. Все его тело измученно и изуродовано десятками глубоких ран, которые раньше, словно играючи, серебряным кинжалом нанес ему взбалмошный прародитель. Правый глаз, который этот сумасшедший проткнул концом любимого клинка, вероятно, выглядит хуже всего. Верхнее веко все еще ноет, и немного зудит место, покрытое запекшейся кровью, но та острая, шокировавшая своей внезапностью боль, которую он ощутил в последние мгновения, когда еще мог видеть Карлу перед собой двумя глазами, будет фантомным кошмаром преследовать его всю оставшуюся жизнь. Рейджи усмехнулся сам себе.  Если его жизнь вообще не оборвется в ближайшие пару дней. Тсукинами отчего-то отличавшийся в этот день невероятной выдержкой не стал обращать внимание на то, что его показательно игнорируют, и просто протянул бледные, дрожащие от почти что детского нетерпения руки к своему любимому пленному. Он волнения он прикусил нижнюю губу. В раскрытых ладонях молодого мужчины рассеянный взгляд сына Беатрис заметил худую старую крысу. Она сидела в чужих руках смирно и почти не шевелилась, но Рейджи понял сразу – она этому вовсе не обучена. Несчастная дрожала от страха перед хищником, что буквально держит ее жизнь в своих руках – может в любую секунду сжать маленькое тельце, заставив бедное животное в последние мгновения своей жизни биться в агонии. Рейджи про себя усмехается: он ощущает себе этой самой крысой прямо сейчас. Такой же напуганной и измученной – жаждущей и одновременно безумно страшащейся смерти. Слабым, безвольным существом, лишенным последних крох надежды и гордости, которой когда-то так гордился младший сын Беатрис. Карла принимает этот спокойный взгляд и молчание за интерес к своему подарку. Основатель немедля садится на колени принца, пропуская мимо ушей чужой болезненный хрип, и с удивительной для него – жестокого безумца – аккуратностью кладет дрожащую крысу между ними. Блондин почти любовно оглаживает чужую, бардовую от запекшейся крови щеку и тихо шепчет на ухо: — Это твой новый друг. Он поживет с тобой пару дней, чтобы тебе не было скучно и одиноко. Я не могу навещать тебя слишком часто. – прародитель заводит чернильную прядку за ухо и чуть отодвигается, чтобы видеть лицо Рейджи. Лицо, изуродованное длинными ранами и зияющей дырой, на месте которой когда-то был великолепный, сверкающий аристократическим благородством рубин. Сакамаки безразлично шепчет: — Спасибо, господин. – Карла в ответ нежно улыбается и, прикрыв глаза, коротко целует его в опухшее веко, будто чуткий возлюбленный обрадованный чужим счастьем. Рейджи, почувствовав чужое расположение, решается на дерзость: — Могу я задать вам вопрос? – голос его такой же безразличный и пустой, но отчего-то именно сегодня Тсукинами решает позволить ему эту вольность. Оборотню и самому хотелось побеседовать с вампирским принцем. — Спрашивай, сын Беатрис. – он наклоняет голову чуть в бок и продолжает безотчетно гладить чужую скулу не обращая внимание на остальной мир: ни на чужую усталость и отстранённость, ни на то, что его «подарок» для пленного сбежал и быстро спрятался в углу камеры, настороженно сверкая оттуда черными глазками-бусинками. — Господин, что будет с моими братьями и обращенными? Вы убьете их? – Сакамаки отвел свой взгляд, надеясь, что старший не сможет разглядеть там последние остатки его чувств – волнение за оставшихся в фамильном особняке.  Чем больше безумец знает о тебе, тем он опаснее. «Безумец и гений – две крайности одной и той же сущности». Поговорки никогда не появлялись просто так. На счастье вампира, Карла не обращает на это внимание. Старший из близнецов лишь задумчиво покусывает губу и чуть отодвигается от младшего, чтобы посмотреть ему в глаза, а потом серьезно говорит: — Всё зависит от них самих. Я могу убить их – мне ничего это не стоит. Когда луна будет на пике, когда будет гореть кроваво-красным цветом, погружая мир в хаос, - не будет никого сильнее нас, истинных правителей Той Стороны. Не важно будет их десять или сто – ни обращенные, ни тем более истинные вампиры не способны даже ранить нас. Однако если твои братья и рожденные людьми будут благоразумными, если встанут перед нами на колени и признают меня свои королем, я подумаю над тем, чтобы сохранить им жизнь. – его золотые глаза были честны и искренни, а взгляд буквально горел от еле сдерживаемых чувств. Но не тем уже ставшим привычным для Рейджи кричащим безумством, а неистовой жаждой власти, безраздельного контроля. Он знает его. Видел все детство – ими были полны глаза отца. «Какая ирония. – подумал вдруг Рейджи. – Он стал походить на человека, которому собрался отомстить, которого ненавидит всей своей душой больше, чем его родные сыновья и воспитанники». И это была чистая, рушащая планы короля вампиров правда. Ни один из шестерых братьев не имел в себе этой черты. Старший из братьев, Шу, в детстве был невероятно милым и добрым ребёнком. Будто и вовсе не был вампиром – любил этот мир и всякую тварь, которая в нем обитает. Когда его лишили друзей, когда забрали все, что было ему дорого, просто перестал обращать внимание на окружающий мир. Власть для подросшего старшего принца, разочаровавшегося в человеческих чувствах, была просто пустым звуком. Взгляд короля обратился ко второму сыну первой жены. Сам Рейджи тоже не горел желанием править Той Стороной. Его вполне устраивала его лаборатория и скромная библиотека на втором этаже их старого особняка. Несколько капель изысканной, чистой крови, давленных в черный чай Эрл-Грей, и научный трактат о ядах, написанный в прошлом столетии, позволяли ему ощутить ту самую будоражащую душу искру. Нет, не волю к жизни или желание великих свершений, но полный покой и контроль над своим существованием. Он был доволен. Тройняшки были самыми сложными из детей, когда дело касалось чувств. Трое мальчишек, чью психику поломала родная мать. Корделия. Эта безумная, коварная женщина, загубившая три невинные детские души. Забавно, ведь этот же жадный до власти взгляд был частым гостем и на её лице. Жажда забав и ненависть к скуке, страшась которой она выбирала самые отвратные развлечения. Именно её сыновья должны были пропитаться этой черной мерзостью насквозь. Но вот чудо – желание править и подчинять было чуждо и им. Аято мог сколько угодно кричать братьям о престоле, доказывать всем, что именно Великий Он должен занять место главы семьи, да только остальные знали, что это всего лишь способ защититься. Способ старшего из тройняшек доказать Карл-Хайнцу и его второй жене, что он, Аято, не бесполезный, что он силен, что ему все под силу. Это был крик отчаянья молодого юноши, в чьем теле был заперт маленький мальчик – ребенок, которого утопила собственная мать. Мысли взрослого Канато до конца не понимал никто – даже остальные тройняшки. В один момент брюнет мог играть со своим другом Тедди и тихо напевать такую любимую в детстве тихую песню крестьянских рабочих, повествующую таинственную историю и волшебной ярмарке, а после вдруг мог стать серьезным – показать личину четвертого принца, претендента на вампирский престол. Однако ни эта безумная детская часть его души, ни зрелая личность искалеченного юноши не стремились к реальной власти. Ему было хорошо и так. Одному или с братьями. В давящей тишине подвала с милыми «невестами» или рядом с потрескивающим камином, заглушающим споры остальных. Райто и вовсе не видел в правление смысла. Ведь какая радость в том, чтобы повелевать чьей-то судьбой, если можно соблазнить невинную душу совершить грех? Совращенный в детстве собственной матерью, младший из тройняшек полюбил чужое внимание и тепло человеческой кожи сильнее искренности и влечения души. Любил голод до греховного сладострастия и животную похоть, таившуюся на дне чужих глаз. Для него это было любимой игрой. Словно струны чужой невинной души и правда были изысканным музыкальным инструментом, на котором виртуозно играли его тонкие, изящные пальцы. Приказы и подчинение из страха не удовлетворяли эти чувства, поэтому корона и престол ценность в глазах третьего сына Корделии не имели. Субару… Субару всегда был один. Шестой, самый младший ребенок, единственный не нужный своим родителям сын, он и вовсе никогда не задумывался о престоле и своем статусе принца. Через всю свою жизнь он пронес лишь воспоминания о боли от ненависти родной матери и страх одиночества, бывшего его единственным спутником. Все они отвергали путь, что выбирал их отец. Однако было и то, что он воспитал во всех шестерых – гордость. Неумолимая гордость до конца стоять с поднятой головой и насмешливым взглядом осматривать самонадеянных врагов – представлять их маленьким пятном грязи на идеально чистых лакированных туфлях. Это то, что заставило пойти Рейджи в логово врага – гордость и глупая уверенность в собственной неуязвимости, абсолютной силе – теперь его изуродованное тело заковано в цепи у ног безумца, жаждущего мести. Эта же мерзкая гордость и смелость, граничащая с сумасшествием, заставит братьев сражаться с прародителями до конца, не обращая внимания на собственные раны и красный отблеск полного диска луны. Сакамаки вздыхает и больше не произносит ни слова. Мужчины сидят в полной тишине несколько минут, а после основатель, изящно встав с чужих колен и отряхнув брюки от несуществующей грязи, встает и направляется к выходу. У самой двери он вновь оборачивается к вампиру лицом. Оно не похоже на лицо безумца – удивительно спокойное и серьезное. Голос лишен чувств: — Следующее наше свидание, вероятно, будет последним – возможно ты умрешь. Родись ты или я в другой семье, все могло быть по-другому. – и выходит, захлопнув за собой железную дверь, издавшую звонкий скрип. Так закончилась их встреча в тот день. Из размышлений о последних событиях его вырывает тихий, едва слышный писк. Юноша вновь поворачивает голову в угол камеры. Его единственный «друг», перестав шевелить крохотными лапками, издает последний предсмертный вой. Глупое животное плачет от голода и страха смерти. Он смотрит в маленький глаз-бусинку и понимает – тот потерял своей блеск. Его собрат по несчастью ушёл первым. Рейджи, удивляя этим сам себя, про себя желает ему счастливой дороги и прикрывает глаз, про себя отсчитывая собственные последние часы. Словно бы дожидаясь этого момента, дверь его камеры немедленно отворилась – к нему вновь пришли. В этот раз основателей было двое. Почему-то в этот раз их появление ощущалось иначе – какое-то странное, тяжёлое давление, заставляющее собрать последние силы и готовиться к нападению. Даже волосы на затылке встают дыбом. Однако прародители не выглядят враждебно, напротив – на лице младшего, Шина, Сакамаки видел странную задумчивость и плохо скрытое смятение – словно бы шатен отчаянно сомневается в чем-то. Брюнет напрягся ещё сильнее. Все-таки размышляет о его убийстве? Это его последние секунды жизни? Ответ он получает весьма неожиданным образом – видит чужое обращение. Шатен, отойдя от брата чуть вбок, обращается громадным черным волоком, чья голова достает до талии старшего прародителя. В этот момент Рейджи, наконец, понимает, что именно насторожило его в появлении братьев. Сила. Значит… Наступила ночь Кровавой Луны. Это случится сегодня. Юноша буквально физически ощутил, насколько сильнее стали их враги. В такие времена именно истинная формой – коей для прародителей служила звериная ипостась – показывает настоящую силу нечисти. И если лишь присутствие младшего из братьев в форме волка буквально заставило его склонить голову, что произойдет если тоже самое сделает близнец Кохэку? Гадать долго не пришлось – Карла бросив последний взгляд человеческими глазами, обернулся могучим зверем. Сакамаки прикрыл глаза. Им не выстоять – шансов просто нет. Рейджи каждой частичкой кожи чувствует эту подавляющую мощь. Внезапно в своей голове он услышал хриплый, знакомый голос: «Обратись». Красные глаза медленно обвели его тело и опасно сузились. Ослушаться было нельзя. Вампир понимал, что с такими ранениями менять облик было чревато. Понимал это и прародитель, однако решения своего не поменял. Это был не просто приказ – демонстрация силы прародителя. Брюнет тихо выдохнул и закрыл глаз, чтобы через мгновение открыть маленький глаз-бусинку, почти теряющийся на мордочке чёрной летучей мыши. В этой форме длинные порезы и глубокие раны сменились вырванными клоками шерсти и порванными кожаными крыльями, крепко прижатыми к тяжело дышащему тельцу. Карла, удивляя своей осторожностью младшего брата, аккуратно взял зверька в громадную пасть, смыкая челюсти так, чтобы принц не смог сбежать, но и чтобы не ранить его ещё сильнее. Старший мотнул головой, и младший первым покинул камеру. Сакамаки в последний раз окинул взглядом свою камеру, после чего прикрыл маленький чёрный глаз. Карла постоял на месте ещё несколько мгновений и последовал за Шином, бросив напоследок краткое: «Прощай». Точно, он ведь говорил, что та встреча… Это значило одно – основатели направляются в особняк Сакамаки. Маленькое тельце в зубах волка замерло от ужаса, готовясь к последней встрече с братьями. Вероятно, ко дню их смерти.

***

В гостиной царила напряжённая тишина. Обращённые сидели вместе на самом широком диване. Коу и Азуса, бездумно поглаживающий любимый клинок, расположились на широких подлокотниках и внимательно наблюдали, как Юма менял бинты старшему брату. Руки всё ещё выглядели болезненно, но бывший аристократ стойко терпел перевязку, не издавая ни одного звука, даже когда погружённый в себя шатен слишком сильно стягивал белые ленты. Блондин же в это время, незаметно для остальных, быстро осмотрел тело брата рубиновым взором и, не найдя ничего подозрительного, тут же превратил его в небесную лазурь, тихо выдыхая. Раны старшего понемногу затягивались. Младшие сыновья Корделии заняли два кресла. Канато сел недалеко от Муками, Райто – справа от него. Четвёртый принц был необычайно серьёзен и собран – даже дорогой плюшевый друг был оставлен в его комнате на втором этаже. Привычный отсутствующий взгляд сменился бегающими от волнения аметистами, следящими за каждым движением вампиров и обращённых – словно он проверял, что сейчас все рядом, что с ними всё в порядке. Ничего в порядке не было. Понимал это и Райто, сменивший обычную расслабленную позу и заигрывающую улыбку на перекрещённые руки и чуть сгорбленную спину. Любимая шляпа накренилась вниз, скрывая нахмуренные брови и закушенную губу. Последнее свободное кресло занял наследный принц. Шу сидел во главе и так же, как один из младших братьев, следил за остальными в комнате. Малыш, сын основательницы, впервые за долгое время не пришёл с ним – остался в комнате с мамой. Следить за ним поручили младшему Сакамаки. Никто не решался начать этот разговор, но откладывать было нельзя – у них просто не осталось времени. Сегодня тот самый день – пик Кровавой Луны. В полночь, когда она будет в зените, силы основателей стократно возрастут. И тогда они придут. Придут, чтобы забрать сестру, человека и убить их. — Что мы собираемся делать? — Руки, чьи плечи вновь были покрыты белоснежными бинтами, накинул поверх рубашку и обратился к главе семьи, машинально потирая раненый бок. Все шесть взглядов были обращены к нему. Шу сложил руки в замок и громко проговорил: — Сражаться. Вновь глухая тишина. Все понимают, что не будет никакого «сражения» – прародители их просто перебьют одного за другим. Вся надежда была на старшую Тсукинами. Но от них после «отправления» Аято в прошлое не было никаких вестей – на жёлтых страницах древнего фолианта пугающая пустота. Сейчас они одни. Почти обессиленные, раненые и… И даже количество их стало меньше. Шу с внутренним содроганием в голове несколько раз произносит имя младшего брата. Старший обращённый прав – Карла вряд ли стал бы его убивать просто так, без свидетелей. Это противоречило вампирской природе – природе пожирателей чужих чувств. Значит, Рейджи точно жив. Жив, но что с ним, как он… Шу даже в мыслях боится задавать эти вопросы. Но если надежда есть… — …Шу? — Юма неожиданно оказался рядом, сжав напряжённое плечо крепкой ладонью. — Мы с тобой. Остальные обращённые кивнули, подтверждая слова шатена. Не остались в стороне и собственные братья. Двойняшки одновременно протянули: — Какая-никакая, а семья. Шу невесело усмехается: — Это верная смерть. В их словах понимание и ни капли удивления. Лишь принятие. — Раз так, надо решить, что делать. — Надо спрятать Еву и основательницу. — Голос Азусы, хриплый и глухой, в тишине гостиной звучал почти оглушающе. Райто согласно кивает и переводит взгляд на старшего брата, вопросительно выгибая бровь. Канато понимает его без слов и вытягивает руку в сторону коридора: — Можно положить их в моём подвале с невестами. Легко потеряться, если не знать, куда идти. Надёжнее только в могиле. Шу покровительственно кивает и тихо добавляет: — Кацуми спрячем там же. Даже если они его найдут — убивать ребёнка просто нет смысла, если к тому времени… — Если к тому времени нас всех убьют и свидетелей не будет. — Удивительно, что эти слова произнёс самый напуганный Коу. Блондин нервно почесал затылок и сложил руки в замок, вновь переводя взор на ранения старшего брата. — Я останусь с ним. — Юма посмотрел в глаза старому другу, однако поддержки в них не нашёл. — Нет, ты нужен мне здесь. Пускай ненамного, но сейчас вы, обращённые, сильнее нас. Для нас даже это может стать решающим фактором. Тем более что способности Субару практически бесполезны в битве. С ними останется он. Муками поджал губы, но спорить не стал. Понимал: сейчас важны не чувства, а логика и точный расчёт. Возможно, так у них всё-таки появится шанс. — Тем более что… — Шу вдруг резко вскочил и замер, прожигая взглядом дверь. За ним тут же поднялись двойняшки, встав рядом со старшим братом. Обращённые, не наделённые даром от рождения, поняли, что произошло, лишь когда отворились главные двери. Они опоздали. Прародители здесь. Внутрь медленно, царственной походкой зашли два огромных чёрных волка. Тот, что выше, вышел чуть вперёд и сел, гордо вытянув спину и медленно поворачивая морду из стороны в сторону — оценивая, осматриваясь. Тела истинных застыли. Вампиров словно придавило каменной плитой — тот жар и сила, которой были пропитаны животные тела врагов, буквально подчиняли их себе. Карла обвёл всех взглядом и остановил его на старшем Сакамаки. Красные звериные глаза прожигали дрожащий от напряжения лазурит. Никто не знал причины, но все чувствовали — в следующую секунду грянет взрыв. И он произошёл. Стоило волку чуть поднять морду, и парни наконец заметили, что старший из основателей держал что-то в пасти. Райто и Канато чудом успели схватить брата, прижавшись с двух сторон. Однако даже так двойняшки еле удерживали его. Глаза Шу в мгновение остекленели и налились кровью, клыки вытянулись, а тело стало безумно горячим. Во рту основателя, не шевелясь, лежал маленький меховой комочек. Порванные крылья и маленькие опущенные книзу ушки, которые когда-то, в очень далёком детстве, с невероятной нежностью и детской заботой он любовно гладил большими пальцами, когда младший брат обращался в свою животную ипостась. Стиснутый крепкой хваткой младших, он хриплым голосом надрывно шепчет: — Рейджи… Маленькая мышка не открывает глаза.