Просто вместе

Ванда проснулась поздно — солнце давно поднялось, и комната была залита белым светом, от которого моментально заболели глаза. Прищурившись, одна долго и бездумно рассматривала солнечные пятна на потолке — полосы, круги, квадраты и просто кляксы. Последние напоминали что-то смутно знакомое — и бережно спрятанное в глубинах памяти. Горячая пыль кружилась и танцевала в воздухе, наполненным летним теплом. Окно было открыто, штора — и края небрежно брошенной на стул одежды — чуть колыхались от легкого ветра. Ведьма с усилием подняла руку, окунула пальцы в солнечный луч и держала их в нем так долго, что мышцы онемели и заныли. Однако ладонь так и не согрелась — по коже одна за другой бежали мурашки. Ванда разглядывала тонкие пальцы с выпирающими косточками и думала о том, что уже привыкла. Не чувствовать. Усмехнувшись, она спряталась обратно под одеяло, свернулась клубочком и закрыла лицо ледяными руками. Вот так ей было с того самого момента. Холодно. Прошло полгода, и с каждым днем Ванда все больше убеждалась, что уже не согреется. Раньше она постоянно задавалась вопросом, сколько еще раз ее существование должно разломиться пополам, разделившись на «до» и «после». Взрыв. Война. Гидра. Альтрон. Мстители. И смерть, смерть, смерть… Повсюду. Ближе, дальше. Вокруг, рядом, внутри. В воздухе, которым дышала Ванда. В ее глазах — чьим-то отражением. Смерть все время случалась с другими, но почему-то не с ней, хотя ведьма давно была готова к встрече лицом к лицу. Теперь Максимофф интересовало лишь, сколько еще дней ей нужно открывать по утрам глаза, пытаться сделать вдох и тут же заходиться в приступе мучительного кашля от невозможности дышать. Прежде чем кому-то… Богу? Судьбе? Мирозданию? Старку? Будет достаточно. До самого последнего момента у Ванды не было плохого предчувствия. Просто в самом разгаре битвы на ведьму вдруг опустилась пелена мертвой тишины, и все вокруг остановилось и исчезло. Те пули будто прошили и ее тело — руки, грудь, живот — много-много раз. Темная кровь струилась из ран и капала с пальцев, унося с собой ее живое тепло. Ванда задрожала от холода, что разрастался внутри колючими льдинками; взгляд заволокло черным. Когда зрение вернулось, мир навсегда изменился. Лишь одним и одновременно — всем. В нем больше не было ее брата. Лавина гнева и боли поднялась из ее груди и выплеснулась на землю обезумевшим и ненасытным зверем. Каждое утро этот начисто лишенный смысла кошмар — «новый день» — начинался заново. Жизнь не стояла на месте, события сменяли друг друга с молниеносной скоростью, перемены случались так часто, что нескольких дней порой хватило бы на целый учебник истории. Но для Ванды все эти мгновения казались одинаково обесцвеченными и ничтожными. Их можно было лишь перетерпеть, но никак не прожить. Что она и делала. По определенным причинам чаще всего ведьма оказывалась в самом центре происходящих событий, но ничего не ощущала по этому поводу. Словно на ее месте была кукла, а сама Ванда наблюдала за ней со стороны — за стеклом или из-за угла — и дергала за невидимые постороннему глазу ниточки, чтобы та что-то вовремя говорила и делала. Сначала Ванде не давали покоя эта апатия, бесчувственность, холод в руках и внутри. Она усердно сопротивлялась: надевала теплый свитер, пила что-то горячее, щипала нежную кожу на запястье и все время была чем-то занята. Чем угодно, только бы бежать и не останавливаться. Однако спустя пару месяцев она уже не испытывала ничего, кроме усталости и злости. Шаг, другой, третий. Отрицание, гнев, торг, депрессия, смирение. Ванда остановилась на втором, увязнув, словно в болоте. Красные огоньки на ее пальцах не затухали, даже когда она спала, а внутри все звенело от напряжения и ярости. Однажды вечером она обнаружила на прикроватной тумбочке книгу — что-то о психологии переживания утраты. Ванда задумчиво провела пальцами по гладкой разноцветной обложке — слишком яркой для темы, что скрывалась под ней. Ей было прекрасно известно, что ждет в эпилоге — истории, но не жизни. Принятие. Ведьму доводило до белого каления одно только слово и каждая его буква. Невозможно. Она не заметила, как ее ногти оставили на бумаге глубокие отметины. Больше чтения Ванда не любила только людей, которые лезут не в свое дело. К не-людям это тоже относилось. Ей не требовались ни разговоры по душам, ни подобная — бесцеремонная? какая бы то ни было — помощь. А потому ведьма схватила увесистый том и вышвырнула его в окно. «Мне кажется, пока я не смирилась с гибелью Пьетро, он жив и остается где-то в этом мире. » Ванда присоединилась к Мстителям, потому что… Так получилось. Обычно мы отвечаем на вопрос подобным образом, когда не хотим слишком вникать в детали. Или не очень доверяем собеседнику, который этот самый вопрос задал. Но у Максимофф просто не было другого ответа, как и внятных причин такого выбора. Ни в день, когда она осталась в башне Старка, ни шесть месяцев спустя. Она не знала, что, куда и зачем дальше. Когда они вернулись из Заковии, Клинт мимоходом спросил: «Ты с нами…?». Может, это означало совсем иное — что-то простое, вроде поездки в больницу, экстренного собрания выживших, битвы с останками армии Альтрона в Нью-Йорке и так далее… Но Ванда, сама не заметив, как это случилось, внезапно обнаружила себя посреди тренировочного зала, в алом плаще, в окружении Мстителей, перед держащим приветственную речь Роджерсом. И все закрутилось. Впрочем, то скользкое «зачем» оставалось с Максимофф и здесь. Но так ей хотя бы было, на что отвлечься. Она с трудом привыкала к очередным «переломам», хотя за свою недолгую жизнь пережила их предостаточно — больше, чем любой нормальный человек. Разница заключалась в том, что раньше рядом с ней был Пьетро, и Ванда ничего не боялась. Теперь одной из перемен стала его смерть. Переживать ее и свой страх ведьме предстояло в одиночку. Вокруг была новая обстановка — страна, город, комплекс Мстителей, — по сравнению с которой столица Заковии, даже со всеми ее протестами, митингами и вечным военным положением, казалось тихой, забытой всеми провинцией. Ванда не то чтобы сильно скучала по ней, но… Первая в ее жизни собственная комната — настоящая, современно и уютно обставленная спальня, — так и оставалась обезличенной и пустой, будто номер в гостинице. Максимофф не захотела привнести в нее — как и в свою нынешнюю жизнь — ни кусочка себя. Со времен взрыва она никогда не называла домом здания, комнаты, палаты и камеры, где ей приходилось жить. Так и эта комната стала лишь еще одним местом обитания. Как будто она — даже не человек, а диковинный хищник. Проблему для ведьмы составляли и люди — слишком много незнакомых людей вокруг, — никому из которых она, конечно, не доверяла. С каждым разом, с каждым разломом их в ее жизни становилось все больше, а она тем временем все глубже уходила куда-то вглубь своих мыслей и переживаний. Ванда не знала, чего ожидать от других и как вести себя, а потому старалась держаться в стороне от всех, несмотря на некую негласную принадлежность к группе. Иногда она так уставала от шума и суеты чужих жизней, что до скрежета стискивала зубы и отсчитывала минуты до наступления ночи. Свободное от заданий время Ванда часто проводила в тренировочных залах. Она пока не слишком хорошо знала и контролировала свои силы и почти не имела боевого опыта, а потому совершала ошибки, и ругала себя за малейшую так строго, как самый жестокий наставник не смог бы. По способностям Максимофф превосходила многих других Мстителей, но неуверенность в себе и импульсивность оставались ее слабыми сторонами. Она старалась. День за днем. Снова, и снова, и снова. Старалась все сделать правильно и стискивала руки в кулаки, когда у нее не получалось. Подчинить то неизвестное и безымянное, что скрывалось внутри. От всплесков эмоций Ванды сила непроизвольно выплескивалась наружу, вызывая перепады напряжения, короткие замыкания, мелкие поломки и разрушения. Тони часто выходил из себя и повышал на нее голос, призывая контролировать происходящее. Ванда постоянно огрызалась в ответ, пытаясь скрыть собственную тревогу, а однажды просто молча вышла из комнаты. Десять минут спустя Клинт обнаружил ее спокойно сидящей на скамейке за домом. Ведьма забралась на нее с ногами, обхватив колени, грелась на солнце и глубоко дышала. «Ты могла бы устроить конец света, ты знаешь? Наводнение, землетрясение, извержение вулкана, цунами… Тебе нужно всего лишь выйти из себя.» «Однажды, когда все это мне окончательно надоест, я так и сделаю.» Упорство Ванды было слепым, потому что она не имела ни малейшего понятия, за что бьется. За что ей стоит продолжать биться. Какой во всем этом смысл. Усерднее, чем на тренировках, она сражалась лишь на боевых операциях. Ожесточенно, озлобленно, отчаянно. Вызывалась лететь в самые горячие точки, к опасным и неизвестным врагам — для нее не существовало разницы, были то люди или незваные гости из других миров. Первой рвалась с места и прямо в бой. Все время подставлялась под огонь, навлекая на себя гнев Роджерса, Старка и Клинта после, по возвращении на базу. Она не обрабатывала раны и долго и шумно сопротивлялась, когда врачи или кто-то из команды пытался ей помочь. Почему-то ей нравилось наблюдать, как из ссадин и порезов выступают и стекают по коже алые капли. Она представляла, как точно так же из нее медленно, но верно уходит жизнь. На ее заданиях всегда погибало больше всего людей — как противников, так и мирных жителей. Со стороны могло показаться, будто она жаждет отмщения, хочет сделать все, чтобы смерть Пьетро не была… Незаметной. Ванде хотелось смеяться, когда напарники пытались вести с ней душеспасительные беседы. Она всего лишь желала умереть, но смерть, как обычно и как нарочно, обходила ее стороной. А Максимофф была слишком зла, чтобы просто совершить самоубийство. Ведьма тренировалась до полного изнеможения, но злости не становилось меньше ни на каплю. Внутри нее бушевало целое море, не знавшее штиля. На смену одной волне приходила другая, и так постоянно. Иногда Ванда чувствовала, что вот-вот шторм накроет ее и она захлебнется в водовороте из гнева и обиды. Но бывали дни, когда она мысленно ложилась на темную воду, раскидывала руки в стороны и, запрокинув голову, смотрела в небо, пепельное в своем равнодушии. Усталость — вот что она ощущала в такие моменты. Раны предательски саднило, и ведьма прикусывала язык так, что чувствовала во рту солоноватый вкус крови. Только бы не закричать. Она знала, что ее никто не услышит, а потому все реже подавала голос. Она потерялась в туманном пути, бессмысленных битвах и беспорядочном потоке мыслей. Что делают люди, чтобы забыться? «Так ты долго не выдержишь.» «Я живучая. Даже слишком. И когда, в общем-то, уже не надо…» Ванде не хотелось спать — сон приносил не облегчение и забытье, а лишь видения пережитых потерь. Не хотелось есть — еда казалась безвкусной и застревала камнем в горле. Она часто пила кофе — крепкий, обжигающий и без сахара, — а когда он перестал действовать, перешла на энергетики. Вскоре начала курить, затягиваясь настолько глубоко, что любой другой давно бы задохнулся. Каждый раз, доставая сигареты из пачки, ведьма представляла как сизый дым заполняет внутри нее дыры, трещины и пустОты, а никотин течет по венам убивающим ядом и согревающим электричеством. Иногда она смотрела на себя в зеркало и не узнавала этих иссиня-черных провалов под глазами, поредевших волос, истощенного тела, рук с болезненно выступающими венами, тонкой и бледной до полупрозрачности кожи. Ванда выглядела так, словно еще чуть-чуть, и сквозь нее начнут просвечивать огни ночного Нью-Йорка, — тающей на глазах. Она сняла кольца — точнее, они сами собой соскользнули с истончившихся пальцев. Спрятала в карман медальоны, что раньше носила, не снимая: теперь при движении они больно бились о кости грудной клетки. Одежда висела на ней мешком, но ведьме это даже нравилось — слои плотной ткани словно очерчивали ее границы в этом мире и казались ей то ли коконом, то ли защитной стеной от всего внешнего — угроз, как она думала. Ванда перестала краситься и покрывать ногти черным лаком, лишь умывалась по утрам и завязывала волосы в низкий неаккуратный хвост — все прочее занимало чересчур много времени и смысла, которых у нее не было. Тем не менее, силы не только не покидали ее, но росли в прогрессии, неизвестной математикам. Их становилось больше, несмотря на постоянный голод, недостаток сна и изматывающие тренировки. Ванда не знала, что с ними делать; она не могла сидеть на месте — что-то все время толкало ее в спину и гнало куда-то, не давая даже оглянуться. То ли ветер, то ли что-то внутри… Честно говоря, ведьме не было особого дела до причин. Неважно, происходило ли это утром, днем, вечером или ночью, она просто внезапно срывалась и шла вперед и вперед, мало беспокоясь о маршруте. Туда, куда вели ноги, и так надолго, чтобы, наконец, пропасть без вести. «За что ты наказываешь себя?» «За то, что я, а не он.» Однажды поздно вечером она шла мимо клуба — небольшого, затерянного в переплетении темных переулков, с красной неоновой вывеской и разношерстной толпой перед входом. Из распахнутых настежь дверей доносились звуки рок-концерта. Поддавшись внезапному порыву, Ванда остановилась, прикрыла глаза и прислушалась. Секунда, две, три… И мыслей вдруг не стало — все до одной заглушили вибрация, что прокатилась по телу мощной волной и чуть не сбила ведьму с ног, шум невнятных слов и гулкие удары сердца в такт музыке. Впервые за долго время на лице Ванды промелькнуло слабое подобие улыбки. Ведьма долго стояла на тротуаре у клуба, не решаясь зайти, и дышала так жадно, словно никак не могла насытиться услышанным. В этой мрачной музыке было столько концентрированной боли, что демоны самой Ванды молчали, внимательно слушая чужую историю. На следующий день Максимофф купила плеер и огромные накладные наушники. Она не разбиралась в жанрах и стилях, замечая лишь, что чем громче и тяжелее была музыка, тем меньше мыслей в голове и боли в теле оставалось. Теперь по ночам она пропадала на концертах и музыкальных фестивалях. Ей было все равно, чьих — лишь бы так, как чувствовала она сама. Ведьме удавалось, пусть и ненадолго, забыться в беснующейся толпе, рваных ритмах и колких словах. Она срывала голос, подпевая солистам, а после молчала днями напролет. Сердце разгонялось до немыслимых пределов, и становилось нечем дышать: из груди словно выбивали весь воздух, яростно и методично. Несмотря на крики вокруг, Ванду с головы до ног окутывало ощущение внутренней тишины и невесомости. Не оставалось ничего — мыслей, чувств, памяти, — лишь кружащая голову эйфория от понимания, что тот, кто это создал, должно быть, страдает ничуть не меньше, чем сама Ванда. А значит, она хотя бы не-настолько-одна на этом запутанном и, кажется, безнадежном пути. Для ведьмы то был не то чтобы повод для радости, но осознание, что другие тоже теряли и теряют, делало тяжесть на ее плечах чуть легче. Как-то утром, едва проснувшись, Ванда увидела акустическую гитару, что стояла на подставке недалеко от кровати. Ведьма моргнула, не веря своим глазам; видение не исчезло, инструмент остался на месте. Как ни странно, вместо привычного раздражения Ванда вдруг почувствовала панику и горечь. При бесконечном потоке мыслей, при всей уверенности в том, что все творческие люди так или иначе тронуты болью, внутри у ведьмы, как ей казалось, было слишком пусто, чтобы создать что-то самой. Она убрала гитару в шкаф и сделала вид, что ее и не было. Когда музыки стало недостаточно, в жизни Ванды начали появляться мужчины. Случайные, всего на одну ночь. Музыканты, фанаты из толпы на концерте, незнакомцы, сидящие за соседним столиком в баре, и просто прохожие. Кто-то обращал на неё внимание первым, к другому Ванда могла подойти сама. Она всегда представлялась вымышленным именем, не отвечала на банальные вопросы и предлагала не тратить время зря. Иногда пристальным взглядом, иногда — голодной улыбкой. Впрочем, обычно ее партнеры тоже не отличались особой разговорчивостью и не были расположены к долгой прелюдии — Ванда умела безошибочно выбирать подходящих мужчин. Скрасить мрачное одиночество ночи, выплеснуть силы и агрессию, согреться — ненадолго и не по-настоящему — чужим, разгоряченным желанием телом. Ведьма научилась внушать самой себе, что именно это ей сейчас и нужно. Не больше. «Не поможет. Поверь мне, я пробовала.» Ванда не была невинной. Даже напротив, довольно рано узнав, что такое секс (и нет, не любовь, как многим внушают родители), использовала его как разрядку и способ уйти, хотя бы на несколько минут, от себя и окружающей действительности. Мужчины — такие же, на один раз — не отличались особой нежностью. Иногда, в особенно темные ночи, когда не получалось отвлечься и сосредоточиться на процессе, она словно стояла в стороне и отчужденно наблюдала за происходящим: запрокинутая голова и разметавшиеся по плечам волосы, влажные губы на ее шее, липкие пальцы на бедрах, грубые толчки и неразборчивый шепот. В ее мыслях чаще любых других всплывало слово «похоть» — даже не «страсть». Ведьме это нравилось. Наверное. А может, она просто не думала, что с ней можно обращаться как-то иначе. Максимофф давно перестала считать себя человеком, не говоря уже о нормальности. А потому сомневалась в том, что заслуживает человеческого отношения. С тех пор, со времени жизни в Заковии, ничего не изменилось — если только в худшую сторону. Пока был жив Пьетро, ему удавалось — иногда уговорами, иногда силой, а порой просто теплым объятием — удерживать сестру от самоуничижения и попыток себя разрушить. Но теперь ее ненависть к себе подпитывалась горьким чувством вины. А потому она, порой сама того не понимая, упрямо противоречила себе. Желая согреться, Ванда делала все, чтобы замерзнуть еще сильнее. Желая заново, в который раз собраться из осколков, наносила себе все новые трещины и раны. Последнюю нить, что держала Ванду в этом мире, разорвала пуля, убившая Пьетро. Ведьма не хотела больше ни искать, ни создавать другие — собственно, поэтому почти каждую ночь и оказывалась в новой постели. Наутро она всегда чувствовала себя плохо — оглушительно одинокой и отвратительно грязной. Ее подташнивало при одной мысли о прошедшей ночи и мимолетном взгляде на себя в зеркало. Ведьма могла провести два часа под струями обжигающей воды и растереть кожу жесткой щеткой до жжения и ссадин, но грязь словно впитывалась, проникая внутрь через поры. Когда самобичевание становилось невыносимым, Ванда снова возвращалась в спортзал. Тони настоял, чтобы она чаще тренировалась посредством боя, а потому ведьма по очереди билась с каждым из Мстителей. С кем-то раз за разом побеждала — неважно, силой или хитростью, другим рано или поздно проигрывала. Гнева становилось чуть меньше, однако на смену ему пришли отвращение и стыд, что разъедали ведьму изнутри, будто кислота. Злость стала для нее знакомой и привычной, а еще — защитой и прикрытием. Ее отсутствие могло обнажить то, то ведьма долгие годы судорожно прятала от всех. То, что она — никто. «Ты убиваешь не их. Себя.» «Именно этого я и добиваюсь.» Ванду беспокоило другое: появилась новая проблема, имя которой — Вижен. Она могла — иногда довольно легко и в прямом смысле — положить его на лопатки, но не испытывала при этом привычного удовлетворения от победы и приятного чувства самоконтроля. Андроид не то чтобы поддавался, но явно сражался не в полную силу, и говорить ему об этом было бесполезно. Причем голос подавала не ведьма, а Тони или Стив, наблюдавшие за поединком. Тот только отмахивался. Он поднимался сам: Ванда не могла пересилить себя и даже из элементарной вежливости подойти к нему, чтобы помочь встать. Перед глазами у нее все еще стоял падающий вагон поезда, останки Альтрона и Вижен, держащий ее на руках. Она отчетливо помнила, как отчаянно сопротивлялась — билась, кусалась, царапалась, — только бы он не забирал ее оттуда. Не спасал. Она вела себя, словно загнанный в угол хищный зверь, раненый и уставший, но все еще не теряющий надежды сбежать и… Умереть. Там, когда самое страшное уже случилось, Ванде нужна была не жизнь — она потеряла для нее всякий смысл. Тем сильнее ведьма ненавидела своего спасителя. Тому, впрочем, не было дела до ее попыток вырваться: он лишь крепче прижал ее к себе и почти со скоростью света полетел к остальным, прочь из разрушенного города. За прошедшие шесть месяцев ведьма едва обменялась с ним парой слов. Сначала она лишь злилась, однако со временем начала испытывать нечто похожее на неловкость, когда по той или иной причине они оказывались наедине. Вижен вел себя с нечеловеческой невозмутимостью и не настаивал на общении, но все время был где-то поблизости и наготове, как будто чувствовал ее уязвимость. Ванда кожей ощущала нить, что связала их тем непрошеным спасением, неоплаченным долгом и так и не заданным вопросом, а потому крайне болезненно реагировала на его присутствие, внимание и попытки помочь. Единственное, на что Вижену хватало смелости, — взгляды. Он смотрел на нее прямо, не скрываясь, и в его глазах она замечала растущее с каждым днем прозрение. Ванду трясло от раздражения досады и… Страха. Она отталкивала андроида — рукой во время боя, когда он прикрывал ее, упавшую или раненую, и равнодушным взглядом в обычной жизни, день за днем. Ведьму до дрожи пугала мысль о том, что Вижен, кажется, видит ее насквозь. Или, как минимум, глубже, чем все остальные, несмотря на свою не-человеческую природу. Видит и знает обо всем, что она делает. Он не может, не должен так на нее смотреть. Ванда воспринимала его внимание как угрозу, хотя и не могла объяснить, почему. И все чаще сторонилась андроида и опускала глаза, когда ловила очередной участливый взгляд. Откуда-то пришла мысль, что он, наверное, предпочитает классическую музыку, а то и вовсе тишину. Когда она возвращалась в комплекс на рассвете и сталкивалась с Виженом — за отсутствием потребности спать, тот обычно сидел в гостиной с книгой — смущение перерастало в вину и жгучий стыд, хотя, казалось бы, андроид был последним, кого могло касаться то, чем ведьма занимается в свободное время. И кто вроде как ей безразличен. «Ты не спасешь меня…» «Я не прощу себе, если хотя бы не попытаюсь.» У Ванды появились водительские права и машина; практические уроки ей давала Наташа. Ведьма всегда ездила одна и так, чтобы избежать аварии лишь в самый последний момент. Ей нравились скорость и призрачное ощущение свободы. Ей было некуда и незачем бежать, но обманывать себя у нее получалось все лучше. Ярость подгоняла и одновременно истощала Ванду. Она училась рукопашному бою у Романофф и Роджерса и вся целиком возвращалась к тому, для чего была создана, отказываясь от прочего. Ни одна битва не проходила без Ванды. По «выходным» она бродила по ночному городу и ввязывалась в потасовки. Просто от нечего делать. Просто потому, что окончательно запуталась. Гнев представлялся ведьме ледяным огнем, что постепенно, но неумолимо испепелял всю ее изнутри, если она не находила для него выхода. Ее «противниками» были не слишком трезвые компании после все тех же концертов, баров и клубов. Она не спасала доверчивых девушек и заблудившихся туристов. Не убивала, хотя очень хотелось, — останавливалась у самой грани. И никогда не пила сама, так как хотела со всей четкостью осознавать — видеть, слышать, ощущать, — что делает. Чувствовать боль, и злость, и страх — свои и чужие.  — Извините, а вы не видели мою маму? Однажды она уже где-то встречала этого маленького темноволосого мальчика. Ведьма не знала, не понимала и почти не помнила ничего из того, что делала после гибели Пьетро. Когда на «дальше» совсем не оставалось не только смысла, но и сил, она забивалась в самый темный угол и кусала губы и пальцы, только бы остановить рвущийся из груди крик. Сворачивалась в клубок от кошмаров, что рвали ее пополам и на части, и еще, и еще, и еще… Долго, безумно долго. Казалось, они никогда не закончатся. Что-то подсказывало Ванде, что она выдержит. Снова. Но зачем…? И почему должен был погибнуть именно ее брат? Когда новых заданий не было, ведьма все чаще оставалась в своей комнате и днями напролет не вылезала из-под одеяла. А потому не видела, что Вижен все время был рядом — на стуле у ее кровати. Накинул сверху плед, чтобы ей было теплее. Молчал, потому что у него тоже не находилось ответов, но были собственные вопросы. Но не уходил ни днем, ни ночью. Ни на минуту не оставлял ее одну. Ванда проснулась поздно — солнце давно поднялось, и комната была залита белым светом, от которого моментально заболели глаза. Бесформенные пятна на потолке напоминали застывшую кровь — память услужливо подкрасила их алым. Ведьма зажмурилась, прогоняя наваждение, и потянулась, но тело отозвалось пульсирующей болью. Она с усилием подняла руку, желая дотянуться до горячих летних лучей, как вдруг заметила, что ладонь замотана несколькими слоями бинта. Она не помнила, что случилось накануне. Перед глазами мелькали разрозненные фрагменты — ночной клуб, пьяный мужской смех, мрачная подворотня, нож в чьей-то руке, пронизывающий холод мокрого асфальта и разорванная куртка. Кровь, много крови на ее пальцах. Ванда до последнего не поднимала глаз, потому что каждой клеточкой тела чувствовала направленный на нее взгляд и уже знала, кому он принадлежит. Точно так же Вижен смотрел на ведьму вчера, окутанную красным туманом, испуганную, в окружении неподвижных тел. А теперь он как ни в чем не бывало протянул ей кружку, до краев наполненную свежесваренным сладким чаем, и чуть задержал пальцы на ее ледяной ладони. «Я потерялась, Вижен.» «Знаю. Я тоже.» Несколько дней спустя, как-то вечером, Ванда подошла к шкафу и вытащила гитару. Вытерла с нее пыль, несмело коснулась тугих струн — они отозвались грустью. Она села за застеленную постель, положила рядом инструмент и долго смотрела в окно, наблюдая, как садится солнце. «Мне страшно. Отпускать, принимать, продолжать жить… Кажется, у меня нет ничего, кроме этой боли. » Она злилась на него. За то, что снова спас. За что, что ему не все равно. За его упорство и теплые пальцы. За то, что она начинает что-то чувствовать в ответ. За то, что это — уже не злость.