Просто вместе

Самолет начал плавно снижаться. Ванда застегнула ремень, расслабленно откинулась на спинку кресла и с любопытством выглянула в иллюминатор. Погода выдалась ясной, в бледно-голубом небе белели еле заметные перистые облака, напоминающие чью-то причудливую подпись. На губах ведьмы мелькала задумчивая улыбка, а пальцы машинально касались колец на левой руке. Перебирали, крутили, снимали, надевали вновь… Это продолжалось настолько долго, что металл успел нагреться от жара ее ладоней. Ванда не осознавала, что делает, целиком уйдя в свои мысли и переживания. Она волновалась так, что не сомкнула глаз всю ночь накануне полета, а как только рассвело, схватила небольшую спортивную сумку и поспешила в аэропорт. Этот день был обведен золотыми чернилами в ее настенном календаре задолго до своего наступления. У Максимофф появилась привычка каждый раз перед подобными поездками останавливать стрелки всех часов в доме и заводить их снова по возвращении. Словно она на несколько дней исчезала из привычной жизни. Осталось совсем чуть-чуть. Через час, или шестьдесят минут, или три тысячи шестьсот секунд она будет дома. Ведьма отсчитывала каждое мгновение и удар взволнованного сердца, едва шевеля обветренными губами, и торопила себя, время и приближающееся такси. На улице приятно пригревало солнце, но Ванда чуть ли не дрожала — от предвкушения. Назвав таксисту адрес, она повернулась к окну и принялась загибать пальцы на поворотах. Скоро, совсем скоро. Налево, направо, прямо, в арку, по тихой безлюдной аллее, и снова налево, в едва заметный проулок… Ведьме был знаком каждый сантиметр их пути. Может, в ее положении не слишком разумно каждый раз выбирать одно и то же место, но Ванда была не в силах сопротивляться его притяжению. Оно успело стать своим, личным, родным, а в жизни Максимофф того самого родного было чудовищно мало и обычно она слишком быстро его теряла. Когда ведьма прилетала в этот старый, величественный, переживший многое и многих город, казалось, густой серый туман рассеивался в приветствии, а ей на плечи опускался мягкий плед. Ванда с удовольствием втягивала носом пряный от недавнего дождя воздух, закрывала глаза и растворялась в мрачной красоте и безграничном безмолвии. В его испещренных историей каменных стенах уже не существовало времени, и все же он жил — собственной, одному ему понятной жизнью, размеренным ритмом старинного танца, замысловатым переплетением человеческих судеб, тайн, эпох и дикого винограда, непоколебимым спокойствием и благоговейной тишиной. В Эдинбурге, даже среди толпы туристов, Ванде всегда становилось очень тихо. То был город не-в-этом-мире. Ведьма, как нигде, чувствовала себя здесь на своем месте и потому трепетно любила каждый кусочек этой необыкновенной мозаики. Очаг, к которому она так стремилась, представлял собой скромное, невысокое, заметно тронутое временем и событиями здание за витиеватой оградой. Свежая черная краска влажно поблескивала на солнце. Летом дом утопал в зелени, а сейчас, в начале октября, расцвел осенним пламенем золотых, терракотовых и багряных оттенков. Ванда толкнула калитку и неторопливо, чувствуя каждый шаг, двинулась по тропинке, что вела ко входу. На пороге ее уже поджидала давняя знакомая — серая вислоухая кошка. При виде ведьмы она чуть наклонила голову влево и моргнула в знак приветствия ярко-рыжими глазами. Ванда с улыбкой сделала то же и, наклонившись, ласково почесала ее за ушами. Приоткрыв массивную деревянную дверь, она пропустила кошку вперёд и зашла следом. Стоящий за стойкой администратор приветливо улыбнулся и протянул ей ключ — из металла, не пластиковую карточку. Ведьма сжала его в руке, чувствуя холодок и приятную тяжесть в ладонях. Вот что нравилось ей в этом городе — здесь все было по-настоящему. Люди. Вещи. Моменты. В последнее время Ванда много размышляла о том, что появилась на свет гораздо позже времени, к которому действительно принадлежала. Парадокс, но он был таким же. Насколько страшные грехи они совершили, что не встретились и не нашли это место раньше? Кошка коротко мяукнула, вновь обращая на себя внимание Ванды, и, помахивая пушистым хвостом, побежала к лестнице. Поднявшись на третий этаж, ведьма прошла по извилистому коридору до самой последней двери справа. Прежде, чем войти, она остановилась, закрыла глаза и прислушалась. Она знала, что ключ не понадобится. От прикосновения к теплому красному дереву ладонь пронзило электрическим разрядом. Кошка внимательно наблюдала, как ведьма приоткрыла дверь и тихо вошла в комнату, после чего с мурчанием удалилась обратно на свой пост у входа в гостиницу. Вижен стоял у окна, приложив пальцы к стеклу и наблюдая за редкими прохожими. А может — за ее, Ванды, отражением. Опустив сумку на пол, прямо там, где стояла, она молча подошла, обняла его и прижалась так крепко, насколько хватило сил.  — Прости, что так долго, — виновато прошептала ведьма.  — Я готов ждать тебя, сколько скажешь, — ответил Вижен, обвив руками ее талию, зарывшись носом в распущенные волосы и нежно целуя в висок. Вот что связывало Ванду с этим городом, что делало его своим — убежищем, другом, сообщником и целым внутренним миром. Их с Виженом вечность. Абсолютная. Бескрайняя. Неприкосновенная. Все остальное, за ее границами, становилось чем-то далеким и нереальным, придуманным и незначительным. Ошибками прошлой жизни и смешными в своей неудаче попытками сделать с ней хоть что-то. Здесь же минуты текли совершенно иначе и были наполнены смыслом, светом и забытым запахом дома — странным, непередаваемым, для каждого — своим. Так пахнет в старом бабушкином шкафу, где все еще висят ее платья, и брюки, и свитера, и даже выцветший от стирки домашний халат… Потому что, сколько бы лет ни прошло, рука не поднимается, и все тут. Потому что кажется, что еще чуть-чуть, еще немного потерпеть эту боль, и время обернется вспять и все будет по-прежнему. Запах дома — это теплота, светлая грусть и надежда, но ещё — это бесконечная и неизбывная горечь. Она витает в воздухе и оседает соленым дождем на губах, насквозь пропитывает одежду и сердце, течет по артериям опьяняющим ядом; ею пахнут пальцы, будто сигаретным дымом. Ванда ощущала ее внутри незатягивающимися дырами и незаживающими ранами. Андроид и ведьма стояли, обнявшись, так долго и тихо, что казалось, будто время замерло и этот момент не закончится. Они не виделись два месяца, но смотрели друг на друга настолько напряженно и ненасытно, словно то была их первая встреча после бесконечности разлук. С Виженом у Ванды все всегда случалось будто заново. Каждое рандеву, взгляд, прикосновение, разговор, поцелуй, ночь… В голове проносились воспоминания того, что было раньше, с чего все начиналось, но они казались то ли сном, то ли фантазией, то ли событиями, которые происходили с кем-то другим. Может, причина скрывалась в том, что их отношения были сотканы из нитей украденного времени, которые иногда обрывались и терялись, унося за собой драгоценные мгновения. Но Ванде даже нравилось то волнительное покалывание в солнечном сплетении, которое она чувствовала каждый раз, сходя с трапа самолета. Андроид предложил немного отдохнуть после долгого перелета, но ведьме было жаль потратить на сон даже несколько секунд, пока она здесь. Там, в холодном и одиноком Нью-Йорке, она ночи напролет мечтала о том, чтобы неторопливо идти по узким тротуарам, с детским восторгом смотреть по сторонам, крепко держать Вижена за руку и разговаривать обо всем, что случилось со дня последней встречи. Так же сильно она, конечно, желала задернуть шторы, привлечь Вижена к себе еще ближе и провести все выходные в постели, но для этого у них еще оставалась ночь, и даже не одна…  — Мы можем заняться всем, чем захочешь, — мягко заметил андроид, видя ее колебания. И Ванда решилась.  — Мне нужен кофе. И ты. Идем. В воздухе уже витало вязкое предчувствие ранней осени, и скоро должен был начаться сезон дождей. Вижен быстро сверился с прогнозом и предусмотрительно взял с собой зонт, но Ванда, будто из подросткового упрямства, сменила плащ на легкую куртку и сунула в карман солнечные очки. Она делала так всегда и просто потому, что в ответ на подобные выходки Вижен смеялся и смотрел на нее с непередаваемой нежностью. Иногда ведьме казалось, что его улыбка и взгляд — причина, по которой она все еще здесь, на этой земле. И будет, несмотря ни на что. В тот день она пила много сладкого черного кофе, смеялась, не переставая, и ни на миг не выпускала пальцы Вижена из своих. Ванде казалось, что ее личная и единственная сила притяжения в этом мире, полном бурь и штормов, — его твердая и надежная ладонь. У них была неделя, и ведьма не могла определиться, «всего» или «целая». Семь безоблачных дней вдали от того, что давно стало неважным для обоих, но давило на плечи тяжестью обязательств. Ванда мысленно высчитывала их время в часах, минутах, секундах, биении собственного сердца и каплях дождя, стекающих по оконному стеклу. Казалось, с каждым прошедшим мгновением Вижен прижимал ее к себе все сильнее. «Спасибо» — говорила она ему и чему-то еще, кто позволил им быть вместе хотя бы вот так. Силе, что скрывалась от посторонних глаз то ли глубоко внутри нее, то ли там, в безымянно-высокой небесной синеве. Для Ванды небо Эдинбурга оставалось мирным, даже когда было затянуто пеленой грозовых облаков. Одним прохладным утром Вижен показал Ванде древний полуразрушенный собор неподалеку от города. Молчаливые стены до сих пор хранили тяжелый аромат ладана и других благовоний, названий которых Ванда не знала, но запах был ей смутно знаком. Каменные обломки на полу напоминали безымянные надгробия, а фрагменты статуй — тех, кто пал, защищая себя и то, во что верит. В воздухе кружилась пыль, переливаясь золотыми искорками в свете восходящего над руинами солнца. Пока Вижен осматривал храм снаружи, ведьма подошла к алтарю, провела ладонью по ледяному мрамору престола, зажгла несколько свечей… Посмотрела в глаза святым на разбитой иконе. И внезапно внутри у нее все сжалось от тревоги и дурного предчувствия. Она с силой встряхнула головой, прогоняя ненужные мысли и вновь подняла взгляд на распятого Иисуса. Губы сами собой скривились в упрямой усмешке.  — Если бы ты по-настоящему был, то не допустил бы этого. Всего, что с нами случилось. Я не отдам его никому, даже тебе, слышишь? Он со мной, и здесь ты больше ничего не изменишь. Я не верю тебе и в тебя. А потому — я сильнее. И, уже напоследок:  — Для нас ее нет, ты знаешь? Она искренне считала, что не принимает веру в Бога в любом его проявлении. Церкви и храмы интересовали ее только лишь с точки зрения архитектуры и истории, которой был до безумия увлечен Вижен.  — Почему тебе так нравится раскапывать прошлое? — как-то, после очередной прогулки среди развалин, спросила она андроида. — Что особенного в том, чтобы знать, кто и что было до нас? Мы ведь не сможем на это повлиять, изменить себя, своих предков или ход уже случившихся событий…  — Потому что ваша история — путь, откуда пришла ко мне ты, — просто ответил Вижен. — Мне кажется, если я узнаю и пойму ее, то смогу приблизиться к тебе еще на шаг. Даже при всем расстоянии между нами. Он взял ее за руку и осторожно переплел их пальцы. Ванда привстала на цыпочки, потянулась к нему и мягко коснулась его губ своими. Сердце колотилось как сумасшедшее от переполнявшей ведьму нежности. Андроид никогда не переставал изумлять ее. Они танцевали прямо там, среди каменных руин храма. А еще — на мосту, на самой середине, мешая прохожим. И в парке, на берегу озера, распугивая своим смехом рыбу… Вижен просто внезапно притягивал Ванду ближе и увлекал за собой, без музыки, в ритме, слышном лишь им двоим. У танца не было названия, истории, правил; его не знал никто, кроме тех, кто кружился в нем, тесно прижавшись друг к другу, везде, где заблагорассудится. Ванда зажмуривалась до фейерверков в глазах и целовала Вижена так сильно, что, сама того не замечая, закручивала вокруг них золотой вихрь, поднимавший в воздух ворох первых опавших листьев. Во всем мире оставались лишь они и их связь. Сцепленные руки. Тепло губ. Только рядом с Виженом кровь Ванды становилась жидким золотом и стремительно текла по ее венам, раскаленная и живая. В груди, под сердцем, безымянным цветком медленно распускалась надежда.  — Во что ты веришь?  — Только в то, что ты рядом. И так и будет. И все же спокойствие и внутренняя тишина Ванды покрылись мелкими трещинками, когда Вижен во время одной из прогулок предложил зайти на кладбище. В Эдинбурге некрополи считались местными достопримечательностями — захоронения известных людей, возможность встречи с призраками, необычные памятники и надгробия, — но ведьму за серой, облупившейся оградой ждала лишь встреча с мучительными кошмарами прошлого, от которых ей, наверно, не избавиться до конца жизни. Ванда нервно сглотнула, почувствовав на языке привкус пепла, и потянула Вижена за рукав пальто, прочь от тягостных воспоминаний. Не здесь. Не сегодня. Вечер они провели в кино, за просмотром какой-то старой романтической комедии, которая, конечно, должна была закончиться хорошо и никак иначе. Когда Ванда держала за руку Вижена, у нее возникало ощущение, что она тоже участница подобного фильма. Где все всегда счастливо. Потому что рядом с ним ей было именно так. Они не давали друг другу обещаний и не говорили ни о чем, что дальше. Просто раз за разом встречались в городе, что безнадежно затерялся во времени, останавливались в любимой гостинице, шли по тем же улицам, с неиссякаемым любопытством рассматривали старинные постройки, подслушивали рассказы экскурсоводов, арендовали машину, чтобы съездить на побережье и побродить босиком по мелководью… Ванда собирала необычные ракушки, а Вижен покупал для нее горячий шоколад и обматывал ей шею шерстяным шарфом — разумеется, красным, — потому что она часто мерзла, но никогда в этом не признавалась. Иногда по вечерам они ходили на концерты местных музыкантов, а после — допоздна сидели в пабе, скрытом от глаз туристов в темном переулке, вдали от центра Старого города. Ванда заказывала кофейный коктейль, Вижен брал виски — но лишь для вида. Они устраивались за столиком в углу, наблюдали за редкими посетителями, смеялись над историями словоохотливого бармена и не говорили ни слова друг другу — лишь изредка пересекались взглядами и кончиками пальцев. В дождливые ночи, напротив, оставались в уютном номере и разжигали камин. Вижен читал вслух шотландские сказки и легенды, Ванда сворачивалась клубочком у него на коленях, слушала и рассеянно поглаживала лежащую рядом кошку. Все это повторялось снова и снова в течение нескольких лет, но ни один из них не хотел ничего менять в заведенном порядке. Напротив, им удавалось каждый раз открывать что-то новое в знакомых местах, прочитанных книгах и самих себе. Поворот, смысл, чувство… Они тонули друг в друге, не сопротивляясь, вдыхали как можно глубже и с широко открытыми глазами добровольно уходили на самое дно чужого океана. Границы постепенно стирались, и одному из них было уже невыносимо трудно представить себя без другого. Ночь за ночью Ванда растворялась в тепле сильных рук Вижена, каждой клеточкой стремясь навстречу его ласкам. Когда он был внутри, в ней, она чувствовала себя цельной. Собой. Не единым целым с ним, а так, словно ей вернули недостающую и жизненно необходимую деталь пазла, кусочек ее самой. Ведьма не любила крепкий алкоголь — внутри от него становилось слишком едко и горячо, а кофейную терпкость она всегда скрашивала пакетиком сахара. Но вкус сухих губ Вижена, его слов, прикосновений, объятий, поцелуев и того бесстыдно близкого, что происходило между ними, когда на город опускалась тьма, она не хотела перебивать и заглушать ничем. Как бы невероятно горько ей ни было после.  — Тебе не кажется, что этими встречами я бессердечно краду тебя из твоей жизни? Из твоего времени? — как-то в минуту меланхолии и сомнений спросил ее андроид. Ванда тогда решительно схватила его за воротник рубашки и притянула к себе так, что между их лицами остался от силы один сантиметр.  — Я ни о чем не жалею, — твердо прошептала она, почти касаясь его губ. — И нет, Вижен, все совсем наоборот. Это я ворую тебя у всех. Потому что мне ты нужнее, чем кому бы то ни было. В пятницу заметно похолодало и с самого утра накрапывал холодный дождь. Вижен ушел за завтраком, а Ванда завернулась в одеяло и хмуро смотрела в окно, ощущая кожей холодные капли и колючие песчинки, что безжалостно и неотвратимо отсчитывали отведенные им минуты. Вынырнув, наконец, из своих мыслей, она увидела, что на подносе ее ждут кружка кофе и ароматная булочка с корицей.  — У тебя все в порядке? — андроид почувствовал ее настроение без слов, когда она взяла напиток, оставив без внимания любимую выпечку, и вновь отвернулась к окну. Немного помолчав, Ванда поежилась и извиняюще улыбнулась. Она старалась прогнать все нарастающее беспокойство привычным усилием воли, но напряжение не спадало.  — Я скучаю, Вижен. И скоро зима. Ведьме было физически больно, когда ее обнаженной кожи касались снежинки — они слишком напоминали летящий с неба прах и заставляли ее сильнее почувствовать свое одиночество. Ванда надела длинную клетчатую юбку и свитер, Вижен накинул ей на плечи пальто. Повернувшись к нему, ведьма попыталась улыбнуться, но губы дрожали и не слушались.  — Мне пора.  — Я с тобой, ты помнишь? — андроид погладил ее по щеке самыми кончиками пальцев, целомудренно поцеловал в лоб и коснулся висевшего у нее на шее алого медальона, что подарил ей на последнее Рождество. — Где бы мы ни были…  — Я помню все, — перебила его Ванда.  — А я, пожалуй, только тебя. — засмеялся Вижен. — Но большего мне и не нужно. Камень Разума медленно, по крупице, тускнел, теряя золотистый цвет и становясь безжизненно-серым. Вижен таял в воздухе, но до последнего не отводил жадный взгляд от лица Ванда и повторял одно и то же короткое слово из пяти букв. Губы еле шевелились, но Ванда слышала. Она сжала его руку, однако почувствовала лишь собственные пальцы. Глаза заволокло пеленой слез, и ведьма откинула голову назад, не давая им пролиться.  — Я скоро вернусь, — шепнула она в иссиня-черную пустоту ночного неба, стоя на развалинах гостиницы, города и, кажется, самой себя. Ванда шла по мертвым улицам Эдинбурга, накинув капюшон и сунув замерзшие руки в карманы, как вдруг услышала — или, скорее, почувствовала — за спиной шорох обломков и чьи-то тихие, нерешительные шаги. Она знала, что, если обернется хоть раз, хоть на мгновение, тоска и печаль накроют ее с головой и сомкнутся вокруг, отрезав любые пути к выходу. И все же… Ведьма так и не поняла, была то надежда или отчаяние. За развороченных камнях мостовой стоял, поджав раненую лапку, дрожащий котенок. Серый, с огромными ярко-рыжими глазами и порванным ушком. Едва живой от голода и страха. Прихрамывая, он подбежал к Ванде, доверчиво ткнулся ей в ноги и замурчал до боли знакомо. Ведьма сняла шарф, подхватила несчастное животное на руки, осторожно завернула в шерстяную ткань и прижала к себе, словно сокровище. Вернувшись в Нью-Йорк, она устроила котенка в коробке рядом со своей кроватью и принесла ему миску, полную подогретого молока. Заварив чай, ведьма взяла с тумбочки маркер, перевернула пару листов календаря и обвела новую дату. Губы тронула улыбка. Тонкий слой снега на подоконнике теперь представлялся ей не саваном, а пушистым одеялом, навевающим крепкий сон до рассвета, который обязательно случится. Слово, выбитое на одном из надгробий того кладбища, тоже складывалось из пяти букв. Ни одна не совпадала, но для Ванды эти слова не существовали друг без друга. Люблю. Вижен. «Это я ворую тебя у всех… Но, прежде всего, у Смерти, которой нет места в нашем мире. И мне совершенно не стыдно.»