Рецидив моей грусти

      Привычным медленным шагом Кроули прогуливался по дороге на прием. Сегодня небо по-особенному тяжелое, мрачное и серое. Именно сегодня Кроули решил пройтись пешком, ему нужно подумать, побыть наедине с собой подальше от шумных улиц, надоедливых людей.       Густая крона деревьев прикрывала часть дороги от моросящего дождя, но не спасала от сильного ветра. Казалось, что он забирается сквозь все слои одежды, касаясь кожи, заставляя вздрагивать.       Весь город и вся природа не имели ни единого «живого» цвета. Все такое серое и тусклое. Единственное, что хоть как-то разбавляет эту обыденную сырость, так это цветные зонты прохожих, единично мелькавшие перед глазами.       Кроули шел интуитивно, он не следил за дорогой, его собственные мысли захватили его и заставили погрузиться так глубоко, что он и не заметил, как оказался прямо перед дверьми уже такого знакомого кабинета психотерапевта.       Невзирая на то, что он не воспользовался машиной, Кроули прибыл на прием ровно к своему времени. Профессор уже его ожидал, это был последний клиент на сегодня.       — Добрый день, Кроули, проходите.       Кроули вяло подошел к дивану и завалился в самый его угол, скрываясь от света, которого в кабинете профессора было хоть отбавляй.       — Разве здесь была подсветка? — пациент указал на недавно появившийся портрет.       — Нет, я решил, что стоит его особенно подчеркнуть и выделить из всех остальных, — профессор невероятно взволновано и воодушевленно посмотрел на картину, словно это была одна из самых значительных его наград.       — Не стоит, — Кроули отвернул голову к стене.       «Только не опять, не закрывайся… все так хорошо шло».       Профессора встревожило такое отстранённое поведение, казалось, только налажены доверительные отношения, как он опять погрузился в себя, отрезая всякую связь с окружающими.       — Что-то случилось, Кроули?       — Нет.       «Как-то резковато он ответил. Точно случилось. Может быть захочет поделиться в конце сеанса».       — Как обстоят дела по итогу выставки? Я видел в журнале «Firealer», что почти половина Ваших портретов была куплена с аукциона.       — Я не буду об этом говорить.       Все оставшееся время Кроули молча лежал, уткнувшись взглядом в потолок. Он говорил еще меньше, чем в прошлые разы. Практически не отвечал на вопросы, ограничивался «нет», «меня не интересует», «мне безразлично».       Как бы настойчиво обходными путями профессор Фелл не пытался обойти неприступную стену удрученного состояния Кроули, у него ничего не получилось.       Это был один из тех сеансов, который можно было причислить к «бесполезным». Кроули не проронил ни одного лишнего слова.       Точно так же сухо попрощался и поспешно ушел.       Внести данные в протокол об этом приеме было практически невозможно, ибо нечего было вносить. Разве что наличие усугубления психоэмоционального состояния пациента.       Все эти дни Азирафаэль гадал, что такого могло случиться, что так сильно подорвало душевное равновесие Кроули. Доктор перечитал кучу статей о выставках Лондона, перелистал не один журнал, чтобы поймать хоть какую-нибудь зацепку. Но ничего, кроме того, что бо́льшая часть картин была выкуплена неизвестным покупателем, а деньги с продаж ушли на благотворительность в фонды поддержки детей сирот.       По прошествии нескольких дней Кроули пришел вновь на свое время.       Даже в приподнятом настроении.       «Может он не только седативные принимает?»       Эмоциональное состояние Кроули действительно отличалось, он чувствовал себя более свежим и выспавшимся. Он уже и не помнил, почему вел себя так в прошлый раз, вернее, не вспоминал намеренно.       Профессор решил не давить на пациента с выяснениями, ничем хорошим это не закончится. Тем более, что прошлый кризис вроде как миновал, а значит, что Кроули сможет какое-то время говорить прямо.       — Я заметил, что у Вас очень удобное расположение кабинета. Относительно города и самого здания.       — Чем же? — доктора заинтересовало такое умозаключение.       — Практически в центре, но сюда не доносятся звуки сигналящих машин и скрип тормозов, здание будто спрятано в кармане. А кабинет находится достаточно высоко, чтобы смотреть, как весь этот город тонет в дымном смоге и постепенно увязает в обыденности.       — Отсюда открывается великолепнейший вид на закат, особенно в ясную погоду. Ярко-оранжевые лучи мягко плывут по крышам домов, спускаясь на тротуар. Создается ощущение тепла, которое обволакивает, обвивается вокруг тебя. Так и простоишь весь вечер, пока последний луч не скроется за недостижимой линией горизонта.       Пока Азирафаэль красочно описывал один из своих любимых видов, смотря в то самое окно, Кроули не сводил взгляд со своего доктора, запоминая каждую морщинку на его лице. Но это тщательно скрывалось за непроницаемыми очками.       Профессор щурился, словно и правда видел описываемое им золото. Он настолько проникся этим воспоминанием, что практически забыл, что находится не один в кабинете.       — Кроули, как я мог забыть! Один мой коллега увидел обновление в моей коллекции, — доктор указал на портрет, — захотел себе подобный. Но я решил вначале спросить Ваше мнение прежде, чем он с Вами свяжется.       — Я не пишу на заказ. Никогда раньше и впредь не буду.       — Я Вас понял. По правде сказать, я бы не хотел, чтобы еще у кого-то было похожее творение. Оно слишком прекрасно, чтобы им делиться.       Кроули был польщен таким отношением к его творчеству, не каждый выбирал такие теплые слова в его адрес. Пациент криво улыбнулся уголком губ, мило смущаясь, что натолкнуло на мысль доктора.       — Расскажите о самом процессе, что Вы чувствуете, когда пишите?       — Это сравнимо с полетом, ты ничем не ограничен, делаешь, что хочешь. Просто отпускаешь себя и все тебе под силу. Ты сам выбираешь стиль, краски, холст, изображение. Все ты. Сам. Причем мне редко когда нравится готовый продукт. Я предпочитаю сам механизм. Думаю, работая, я отдыхаю.       — Может быть, есть какая-то цель?       — Я же сказал, мне все равно на итог работы.       «Осторожно…».       — Я имею ввиду написание картин с целью выручить деньги на благотворительность.       Кроули заметно замялся, будто хотел обойти этот вопрос.       — Ну, бывает, жертвую, но это не из чувства альтруизма, оно мне не свойственно.        — А в каких же случаях это бывает?       — Я считаю, это не имеет никакого дела к нашим беседам. Благотворительность не требует огласки, если об этом кричать на каждом углу, весь сакральный аспект утрачивает всякий вес.       — Ну что же, это Ваше право.       Дальнейшая беседа шла довольно легко и бегло, в отличие от прошлых сеансов. Пациент ни разу не попытался перевести тему, хотя это оправдано тем, что направление общения он задавал сам. По крайней мере, он так считал…       — Кроули, у нас осталось не так много времени. Я бы хотел задать этот вопрос. Это напрямую влияет на ход лечения.       Все мысли профессора были заняты точной формулировкой вопроса, чтобы ехидная натура Кроули не смогла найти лазейку и выпутаться, в очередной раз оставляя без ответа.       — Я понимаю, что Вы хотите спросить. Извините, доктор, — Кроули подскочил на ноги, — я пока не готов об этом говорить.       Его лицо молниеносно сменилось с легкого и неотягощенного грустью на серьезное и скованное. Брови изогнулись в саркастичном выражении, скулы обострились, а улыбка исчезла вовсе.       — Считаю, достаточно. Всего хорошего.       Кроули выскочил из кабинета, словно в этом помещении разыгрался неистовый пожар, он выбежал настолько быстро, что Азирафаэль не успел его остановить. Обычно такой плавный и ленивый в походке при неудобном вопросе проявил всю свою грацию.       Раздосадованный, Азирафаэль принялся собирать свои вещи в портфель. Составлять отчет сегодня у него не было никакого желания, да и писать, собственно, было нечего, ничего существенного.       Когда профессор застегивал пальто, дверь в его кабинет распахнулась и с грохотом влетела в стену, оставляя трещину на облицовке. Это ворвался Кроули. Так же резко, как и ушел меньше получаса назад.       Он тяжело дышал, будто бы бежал сюда, на лице читался гнев. При дыхании через приоткрытый ворот рубашки виднелись тонкие ключицы. Лицо пылало огнем. Кроули смотрел на доктора, будто вот-вот набросится в яростном прыжке. Но при виде его, выпрямился и спокойно прошел к окну.       — Если я сейчас не выскажусь, я вряд ли когда-то еще открою рот.       Азирафаэль слишком дорожил здоровьем своих пациентов, поэтому убрал пальто в шкаф и занял свое привычное место.       Кроули понял, что его готовы слушать. Он еще какое-то время собирался с мыслями, доктор его не торопил.Пациент нервно барабанил по змее на ремне, разбавляя неловкую тишину.       Кроули медленно прошел к столу, сел на его край и снял очки. В этот момент Азирафаэль постарался незаметно рассмотреть цвет глаз Кроули, но тот сразу спрятал их, прикрыв глаза рукой.       — Это всё…это всё мать. Это невыносимо для меня, — Кроули было очень тяжело говорить, это было видно по тому, как он говорит на выдохе отдельно каждую фразу, — знаете, это по сути мелочь, но из-за этого я даже хотел пропустить сеанс. Не хотел выходить. Но Вы бы зря потратили время, можно было бы принять другого пациента. Хотя, — Кроули махнул рукой, — все равно зря потратили.       Пациент вернулся обратно на то место у окна, всматриваясь куда-то вниз. Азирафаэль не мешал лишними вопросами. Кроули и без того мечется в попытке сбежать, но желание наконец избавиться от этих мыслей сильнее, вот он и перебегает с места на место.       Профессор отметил, что Кроули целенаправленно не садится на диван, место для всех пациентов, он обходит его. Значит, что сейчас он на более доверительном уровне, чем просто очередной страждущий.       — Она позвонила мне на следующий день после того вечера. Она разбудила меня. Я спросонья не понял, кто звонит. Так бы не взял. Но нет.       В зеркально чистом отражении окна виднелся облик Кроули. Азирафаэль внимательно следил за выражением лица пациента. Сдержанность и обида. Именно это бегущей строкой читается на его лице.

      ***

      *вибрация*       — Мгх, да где же он.       Кое-как на ощупь найдя телефон, я попытался рассмотреть номер, но буквы расплывались в единую линию.       — Да.       — Доброе утро, соня. Ты все еще спишь?       Я сразу узнал голос матери и моментально проснулся, подрываясь на кровати. Мысленно проклинаю, что не забыл телефон где-нибудь в машине. Один только ее голос способен выводить меня из зоны комфорта напрочь. Мне очень тяжело с ней общаться.       — Что тебе надо?       — Какой у тебя неприветливый голос, — сказал она, наигранно обижаясь.       Общается со мной, как с ребенком. Ничего не меняется. Она никогда не поймет, что я давно вырос.       — Ну ладно, ты всегда по утрам вредный. Я звоню сказать, что купила несколько твоих работ, — меня охватил дичайший гнев, я хочу разбить телефон об стену, изо всех сил швырнув его. Мне хочется кричать, бежать, разорваться пополам. ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?       -…почему среди них не было моего портрета? Неужели так сложно написать картину мамы? Разве я не заслужила? Я все же поспособствовала тому, что ты добился таких высот.       Я не знаю, как на это реагировать. Она говорит без устали, могла вовсе мне не звонить, я никак не участвую в разговоре.       Она с самого детства запрещала мне рисовать, говорила найти более толковое направление, говорила, что я ничего не добьюсь в искусстве, что я пытаюсь прыгнуть выше головы, что это для меня досягаемо. А сейчас она покупает мои работы и упрекает, что ее там нет?! Я готов ее убить.       — Я подарю твою картину своей подруге. Помнишь женщину, которая приходила на твой день рождения, на шестнадцатый, кажется? Я про нее, она в восторге от твоей техники, не оставишь для нее автограф? Она была бы счастлива. Подумать только, ты вырос в такого талантливого мастера, мой сын известный художник, я так горжусь тобой, милый.       На мгновение повисло молчание, видимо, она ждет реакции в ответ, но, понимая, что ее не будет, поспешно завершает звонок словами, что любит меня, что еще позвонит, что нужно как-нибудь встретиться. Я ничего не отвечаю, у меня просто пропали все слова разом.

      ***

      Кроули медленно расхаживал по контуру ковра, он старался себя сдерживать, но это у него слабо получалось, он то и дело говорил сквозь зубы, останавливался и запрокидывал голову к потолку.       — Я не слышал ее несколько лет, я давно прервал с ней связь, старался не вспоминать. Этот деспот не прекращает следить за мной даже сейчас, продолжает спонсировать меня, хотя я сам в состоянии. Все ее деньги я отдал действительно нуждающимся, она еще звонила раза четыре, но я больше не брал телефон.       — Все детство она презирала и обесценивала мое хобби, мои увлечения. А теперь она восхищается мною? Советует меня другим? Не ставить меня ни во что, чтобы в дальнейшем сказать «я поспособствовала тому, чтобы ты сейчас стал именно тем, кем являешься»?       — Я сперва не поверил, решил проверить счета, но это правда. Мне омерзительно само понимание того, что она смогла все это сказать. Ее ничего не смутило: ни мое молчание, ни длительное прекращение общения.       Кроули уселся обратно на край стола. В кабинете стало окончательно темно, место профессора освещал небольшой торшер за его спиной, но свет он не включал, не желая прерывать Кроули, к тому же пациенту так было комфортнее.       После небольшой паузы доктор понял, что повествование Кроули подошло к концу.       — Что ты делал следующие дни?       Азирафаэль сам себе удивился, что он обратился на ты, это не в его правилах. Видимо, всякое профессиональное отношение между ними ослабло, позволяя укрепиться доверию, а это самое важное на данный момент. Но Кроули не смутило такое простое обращение, он не считал себя каким-то возвышенным. Его не задевала фамильярность.       — Звонок завершился, и я все же бросил телефон об стену. Тогда я метался по дому, разграмливая все на своем пути, смутно это помню. Позже я обнаружил, что разбил много статуэток, обронил полки, проткнул холст. А еще, — Кроули рассмеялся, — я нарисовал потрет матери на рояле горчицей.       Азирафаэль представил себе этот вид: безумный злой Кроули взгромоздился на рояль, размазывая по нему горчицу, вырисовывая рога и усы. Он этих мыслей доктор почти рассмеялся.       — Сейчас понимаю, что нужно увеличить жалование горничной, ей такое приходится терпеть от меня.       Глубоко в груди у Азирафаэль разрывалось сердце от слов Кроули, когда он говорил про отношение матери в детстве. Именно это и сделало Кроули таким скованным и зажатым. У него невероятный потенциал, пробует себя в разных сферах искусства, не обделен интеллектом, такого способного человека профессор давно не встречал. Все бы ничего, если бы не это депрессивное состояние и нежелание принимать себя. Не просто так он скрывает свои глаза. Даже сейчас, в момент полного доверия, снимая очки, как защиту, он не решается смотреть в глаза другим. Постоянно прячет взгляд то в окно, то в пол, то в потолок, то закрывает глаза руками.       Кроули еще какое-то время ходил по кабинету, рассказывая о своих последних днях, пока окончательно не обосновался на том диване в нише. Азирафаэль пересел к нему, чтобы не прерывать их контакт.       К удивлению, голос Кроули ни разу не дрогнул. Срывался на шепот, уходил в рычание, переходил на шипение, но ни одной нотки слезы в голосе.       Долгое время они обсуждали эту тему, Кроули умудрился усесться против света, его глаз по-прежнему не видно. В то время, как Азирафаэля освещал тонкий луч теплого света, делая его блондинистые кудряшки золотыми. Кроули смотрел и запоминал этот вид, чтобы в дальнейшем было возможно изобразить это на полотне. Такой добрый и мягкий, единственный, кто его слушает. Даже если и за деньги.       — Есть еще кое-что. Мне приснился сон.       Кроули говорил менее уверенно, чем до этого, словно ему опять стало неуютно.       — Вот он прогресс, наши встречи помогают улучшить состояние. Все это не зря. Так какого содержания сон?       Азирафаэль приготовился слушать Кроули, словно тот будет рассказывать детскую сказку.       — Не думаю, что Вам это понравится. Это не очень прилично по отношению к Вам.       — Кроули, Вам придется постараться, чтобы меня удивить. Вы можете говорить в этих стенах абсолютно все, что придет к Вам в голову. Ради этого мы здесь и собираемся.       — Ну что же, Вы сами настояли, — Кроули уселся поудобнее, поджимая под себя ноги, — пару дней назад я изрядно выпил. Да, знаю, при приеме лекарств нельзя, но тогда меня это не волновало. После сразу лег спать, долго крутился, в итоге уснул, — Кроули замолчал.       — И?       — И я увидел во сне секс с Вами на этом самом диване.       У Кроули получилось удивить профессора. Такое ему еще не говорили в этих стенах. Он знатно опешил, теряя все слова. Но ответить нужно было, Кроули этого ждет.       — Ну…понимаете ли. Думаю, это связано с тем, что… Вы мне доверяете, готовы своего рода открыться передо мной, это говорит о доверии.       Честно говоря, Кроули сильно расстроили слова Азирафаэля. Не этого он ожидал услышать.       — Да, думаю, Вы правы. Я Вас уже задержал неимоверно, пожалуй, пойду.       — Кроули, я…       — Благодарен, что Вы согласились принять меня. Я оплачу время сеанса.       Кроули наспех натягивал куртку, ему хотелось как можно скорее покинуть этот кабинет и оказаться у себя дома.       — Это не стоит благодарности, Вы мой пациент, я обязан по долгу службы.       Кроули надел очки и включил свет. От неожиданности доктор зажмурился и начал тереть глаза. Кроули в последний раз взглянул на доктора, для себя он решил, что больше здесь не появится.       — Всего наилучшего.       Азирафаэль пожал руку Кроули и тот молча вылетел из кабинета.       Доктор так и не узнал его цвет глаз. Зато услышал новую информацию, которая пригодится, чтобы помочь пациенту, даже слишком много новой информации.

      ***

      Всю дорогу Кроули проматывал последние несколько часов у себя в голове.       Он корил себя, что испортил все своим желанием рассказать свой сон. Для него непривычно видеть сны, тем более такого характера. Он ждал, что Азирафаэль спросит подробности, заинтересуется, захочет обсудить. А он специально отодвинул его, постоянно акцентировал внимание, что они врач и пациент, что между ними деловые отношения, он находится на лечении.       — Конечно, кто захочет быть с больным человеком? Тем более, этот врач знаете о тебе все, он находится в твоей голове. Зачем ему психованный дома? Ему таких и на работе хватает. Теперь он вовсе прекратит любое общение, он побоится, что я напрыгну на него со своими фантазиями. Уж лучше я первый прекращу сеансы, я не вынесу такого позора. Ха! С чего я вообще взял, что он хочет со мной видеться или что-то большее? Он получает за это деньги, поэтому и делает вид, что ему важно слушать мои внутренние загоны.       Кроули наполнил ванную и лег в нее прямо в одежде, единственное, что скинул — это обувь и очки. Вода была холодная, но его разум и тело кипели, он не ощущал, что одежда неприятно обтягивает и сковывает его.       Он хотел раствориться в воде, исчезнуть, чтобы его не стало больше. Внутри груди неприятно и очень сильно сжимался узел, заставляя сгибаться пополам, эта эмоциональная боль заглушала стук биения собственного сердца, что отзывался в его ушах, как стук барабанов.       На глаза попалась опасная бритва, лежащая на мраморном столике. Кроули дикими глазами посмотрел на нее и дальше он себя не помнил…       Боль внутри прошла, легкое пощипывание на левой руке отвлекало его мысли, теперь они все были сконцентрированы на физическом дискомфорте. Голова начала кружиться, не было сил сконцентрировать взгляд на одной точке. Дрожащими пальцами Кроули набрал номер, который он знал наизусть, он так часто смотрел на него, что непроизвольно запомнил. Он прождал семь гудков, но ему никто не ответил. Тогда Кроули набрал последний входящий.       На звонок ответили практически сразу. После ласкового «Да, сладость» телефон упал в воду…

***