2.
19 марта 2021 г., 18:01
«Пациент Энтони Дж. Кроули.32 года. Диагноз F32.0 (депрессивный эпизод легкой степени). У больного отмечаются пониженное настроение, уменьшение энергичности и падение активности. Снижена способность радоваться, получать удовольствие, интересоваться, сосредоточиваться. Нарушение сна и снижение аппетита. Самооценка и уверенность в себе снижена, выраженная психомоторная заторможенность, тревожность, похудание и снижение либидо. На середине сеанса отмечается выраженная усталость. Находится на учете психиатра с 10 лет. За агрессивное поведение не привлекался.
В течение обследования не предрасположен к общению. Невнимательно слушает адресованные ему вопросы и затем уклончиво на них отвечает, отступая при этом от заданной темы. Сознание ясное, хорошо ориентирована в пространстве. Мимика и жесты минимальны, порой отсутствуют напрочь. Внимание и способность концентрации снижены. Дальнейшее исследование не дает указаний на наличие расстройства памяти и способности запоминать. Уровень общего интеллектуального развития высокий, нет предварительных данных о наличии разорванности мышления. Однако ход мыслей при этом производит впечатление несколько ускоренного. Способность критики кажется сниженной, имеются основания для предположения актуальной угрозы суицида».
Профессор Фелл подробно ознакомился с делом пациента, чтобы вытащить абсолютно всю информацию. Сам Кроули на контакт идет с неохотой. Пока что. Доктора смутил тот факт, что в деле ни слова о семье или личной жизни, словно никого из них не существует. Это предстоит выяснить в первую очередь.
Спустя два дня Кроули явился на прием ровно к своему времени, не в его правилах опаздывать. На нем был все тот же сдержанный и депрессивный наряд, словно именно в этом цвете он ощущал себя комфортнее всего. Без приглашения присесть пациент и шагу в сторону не сделает, это помнил учтивый доктор.
Все эти дни казались профессору Феллу максимально затянутыми, как нудный дешевый ремейк культового фильма. Ни одним из пациентов он не проникался, как этим. Здесь требовались особые усилия, чтобы помочь выпутаться человеку из его опоясывающего депрессивного купола.
Будучи на приеме с другим не менее тяжелым пациентом, доктор то и дело возвращался мыслями в воспоминания того дня, прокручивая в голове слова Кроули. Но он быстро от этого отмахивался, ибо не профессионально уделять особое внимание очередному нуждающемуся в помощи, еще и в оплачиваемое время другого страждущего.
Кроули удобно умостился у самого угла дивана, подминая под себя ноги. Его настрой ничем не отличался от другого такого же приема. Ему было велено ходить, он и ходит, но сам он уже давно перестал пытаться вылезти из этого состояния.
— Добрый день, Кроули. Как Вы себя чувствуете? — профессор был настроен решительно, с таким тяжелым пациентом требуются радикальные меры, нужно заставить его взбодриться, даже если придется затронуть сокровенные темы.
— Нормально все, таблетки пью, сплю беспробудно, только после них голова болит. Это мешает творческому процессу, — тон пациента не предвещал длительного диалога, отвечал он лениво и вновь отрепетировано.
— Я выпишу Вам другой рецепт.
Профессор Фелл начал вести диалог с абсолютно непринужденных вопросов, чтобы разогреть недоступный разум для дальнейшего общения. Но это и было главной ошибкой. Желание Кроули общаться завершилось на этих самых вопросах о его творчестве, на разговор о детстве и семье у него вовсе не было сил.
Доктор провел несколько психологических тестов и в целом результат его не удовлетворил.
К концу сеанса пациент практически лежал на диване, на вопросы врача он уже не отвечал, словно находился где-то далеко в своих мыслях, планируя закончить сегодняшний вечер за созданием очередного портрета. Хотя сам доктор понятия не имел, о чем именно думает Кроули. В этой голове роятся абсолютно разные мысли, кажется, сам Кроули не знает их предела.
У Профессора Фелла постепенно все больше и больше пропадала надежда что-либо информативное вытащить за сегодняшний прием из Кроули. В очередной раз стало понятно, почему от него отказывались многие психологи и психотерапевты. Это все равно, что разговаривать с самим собой. Хотя, так оно и есть.
Профессор уже решил заканчивать сеанс, как тут Кроули повернул на него голову и начал говорить.
— Вы считаете, что я зря здесь нахожусь? — мужчина был в темных очках, но то, что он смотрел строго на доктора, было неоспоримо, — будем честны, Вы же понимаете, что не просто так от меня все отказываются, я конченый человек и ничего путного из меня уже не выйдет, все закончится моей смертью, мне просто незачем существовать.
Профессора Фелла удивило, что Кроули смог высказать такое тяжелое мнение так легко, причем это ведь действительно его мысли. До какой степени человеку тяжело, если он так о себе думает!
— Что для Вас то самое, что заставляет считать себя нужным?
Очень осторожно следует задавать вопросы, это как ходить по тонкому льду, лишь бы не разорвать эту тонкую нить взаимопонимания.
— Признание со стороны других людей, понимание меня. Иногда хочется рядом того, кто просто поймет, о большем я и мечтать не смею.
Кроули отвернулся обратно лицом к потолку.
«Нет. Нет. Нет! Поговори еще, выскажись».
— В любом случае, я уже решил для себя. После сорока жизни нет, нет смысла продолжать пустое существование, так что все это зря, думаю, следует прекратить отнимать у Вас время, оно Вам потребуется на более способных пациентов.
— И все же, Вы еще здесь, а значит, что мы продолжим.
Кроули вяло пожал плечами и на выдохе произнес: «Ваше право».
— Может, Вы еще что-то хотите сказать? Возможно, рассказать то, чего нет в больничных записях?
Последний лучик надежды сиял ярко, как никогда прежде, только бы тот пошел на контакт.
— Меня утомляет общество людей. Я не тот человек, которому легко каждый день ходить в одно и тоже место. Мне нужен перерыв, хотя бы день посреди недели, чтобы отдохнуть от всех них. Не знаю, просто тяжело постоянно быть с кем-то рядом, даже в одной комнате. Я обожаю целый день сидеть один и ни с кем не говорить.
— Это указано в Вашей карте, что Вы требуете не ежедневные приемы, — доктор сделал какие-то пометки в блокноте, — как долго Вы проводите время наедине с собой? Сколько Вам требуется для отдыха?
— Не знаю, мне кажется, чем больше, тем лучше. Разве Вы не испытываете утомление от постоянных разговоров с душевнобольными?
Про себя профессор отмечал, что логический ход мысли Кроули не нарушен, а наоборот, он способен подмечать тонкости, следует причинно-следственной связи. Но русло его мышления отнюдь не направленно в положительную сторону.
— Я вижу на Вашем лице замешательство, не отвечайте, скажем, что это очередная врачебная тайна.
— Кроули, расскажите о Вашей семье. В Вашей карте об этом ни слова.
Всегда такой плавный и медлительный Кроули резко повернулся в сторону профессора, — мы об этом говорить не будем, по крайне мере, не сегодня, я устал. Считаю, на сегодня достаточно.
Кроули поднялся на ноги, одернул пиджак и убрал с рукавом воображаемые пылинки.
Профессор Фелл и слово сказать не успел, как тот уже начал направляться к двери. Психотерапевт выписал новый рецепт, у которого не будет таких побочных эффектов, как головная боль.
— Вот, возьмите. Принимать строго по рецепту, жду Вас на приеме в субботу.
Кроули небрежно сунул бланк в карман и протянул руку доктору.
— Знаете, видимо Вы единственный, кто пытается помочь не ради очередной галочки в пункте выздоровления.
Доктора очень порадовали такие теплые слова. Это значит, что Кроули постепенно начинает доверять.
Кроули улыбнулся всего на мгновение, но этого хватило Азирафаэлю, чтобы отметить какая у него красивая улыбка. Собравшаяся складка у уголка губ делала его лицо более живым, даже каким-то детским.
«Вот бы еще увидеть его глаза».
— Всего наилучшего, Кроули.
— Взаимно.
Последующие несколько дней тянулись очень долго. Профессор детально разрабатывал план вопросов, чтобы не утомлять ненужными разговорами пациента.
Доктор все чаще ловил себя на мысли, что остальные его пациенты с более легкими психическими заболеваниями, мыслят в разы менее ясно и адекватно, чем один тот самый. Он даже начал скучать по нему. За что очень себя корил.
«Нельзя привязываться к пациентам. Они нуждаются в помощи. Сантиментами ты все только испортишь. Ты должен мыслить хладнокровно».
Но как же уютно было тогда с ним говорить. Да, это все очень грустно, доктор слушает это всего три часа в неделю, а Кроули с этим в голове постоянно, но это приятная грусть, возможно, здесь сказывается то, что Азирафаэлю все же удалось найти к нему подход, маленький, но нашел же!
В субботу в три в двери постучал очередной пациент, последний на сегодня. Несомненно, это был Кроули.
На улице температура снизилась на несколько градусов. Сегодня на нем была черная водолазка под горло и байкерская косуха.
— Здравствуйте, доктор.
Уже привычным жестом профессор пригласил пациента присесть.
— Как Вы себя чувствуете?
— Все по-прежнему, нормально.
Профессор вскользь расспросил о событиях прошедших дней, поинтересовался точностью приема препаратов, прошли ли боли.
— Я принимаю так, как указанно в рецепте. Голова не болит.
В этот раз Кроули не старался сесть в самый угол, сейчас он умостился ровно посреди дивана, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди.
— Знаете, я… я много думал над Вашими вопросами, мне почему-то хочется с Вами поделиться.
От неожиданности профессор отложил блокнот.
— Ну, что же, я внимательно Вас слушаю.
С полминуты потупив взгляд в пол, Кроули собрался с мыслями и начал говорить. Видно, что этот текст он неоднократно прокручивал у себя в голове.
— Моя семья не является образцовой, я порой считаю, что у меня ее вообще не было. Счастливым мое детство назвать сложно. У меня всегда были самые лучшие игрушки, одежда, книги. Я не играл с рябиной на нитке, у меня были дорогие механические игры, знаете, всякие там железные дороги… Книги. В основном энциклопедии, меня начали пичкать знаниями еще с младенчества, няня часто рассказывала, как мне читали сказку, а по ее завершению я переворачивал книгу, тыкал пальчиком в начало и говорил «ы», что означало «начинай заново». Пока все читали комиксы про железного человека или человека-паука, я изучал насколько глубока Марианская впадина. Как сейчас помню ее изображение на 213 странице. Что касается семьи… Мать никогда не интересовалась моими заслугами, никогда не хвалила, ей было все равно, она даже сейчас занята работой. Для нее главное, чтобы я выучился и стал кем-то в жизни, мои занятия искусством она не признает. Это и послужило причиной нашего с ней прекращения общения, понятия не имею, где она. Она настоящий деспот, я не имел права выбора еще с рождения. Мне присвоили отвратное имя, вовсе мне не подходящее. Вы даже не представляете, сколько скандалов было из-за этого. Но в итоге я сменил его, она успокоилась. Она та, которая контролирует каждый мой шаг. Парадокс, не правда ли? Понятия не имеет, что я за человек, но активно управляет мною, словно я марионетка. Отца я вовсе не знаю, он ушел, когда мне и года не было. Ушел и ушел, мне без разницы, честно говоря. Со мной до восемнадцати лет носилась няня, с ней я ощущал себя спокойно. Она очень часто слушала меня, видела мои переживания из-за того, что меня ужимают в действиях.
За все время Кроули ни разу не оторвал глаз от пола, он лишь изредка пару раз делал глубокий вдох, но говорил очень равнодушно. Он уже привык к этим воспоминаниям, хотя было тяжело рассказывать их кому-то другому.
Только по окончанию доктор скоро внес пометки в блокнот и задал несколько уточняющих вопросов. На удивление Кроули честно на них отвечал. Не пытался уйти от ответа, не закрывался под предлогом «я устал», а прямо говорил, что и как было.
Редко, когда Кроули не нравился вопрос, он резко на него реагировал, но, смягчившись, все же отвечал. При всей квалификации профессора Фелла он не смел удивляться различным поворотам прогресса лечения, но этот пациент поражал его все больше и больше. Главное, чтобы он так же резко не ушел обратно в себя.
— Кроули, в каком состоянии Ваша личная жизнь?
— Она мне не нужна. Я давно перестал искать человека, потому что понял, никто не хочет иметь рядом такого психически нестабильного, как я, разве что, такой же больной.
— Были ли у Вас длительные отношения?
«И как у него почти час тело не затекает так сидеть? Ногу бы хоть перекинул».
— Три года это достаточно длительные? Думаю, да.
— И за эти три года человек не смог стать для Вас той самой поддержкой?
Кроули начал нервно покусывать губы.
— Может быть и смог бы, но я чересчур властный, — пациент пожал плечами, — я не могу пустить все на самотек, я должен все контролировать, каждую мелочь, иначе одна незначительная деталь может испортить абсолютно все. Меня утомило безалаберное поведение того человека, я ушел.
— Как давно это было?
— Очень давно, доктор. Несколько лет уже прошло.
— Половая жизнь. Что Вы скажете об этом?
— Тоже не интересует. Мне важен не сколько сам секс, а человек рядом со мной. Но в последнее время не хочу и все. Даже не нравится, когда просто трогают за плечо без моего согласия, не говоря уже о чем-то большем.
Доктор небрежно дописал ко всему прочему «снижение либидо».
Остаток сеанса профессор изучал подробности подросткового и юношеского периодов пациента. Кроули заметно подустал от такого насыщенного общения.
— Давно я столько не говорил с другим человеком. Как-то опустошенно себя чувствую.
Кроули шел к двери, застегивая куртку на все ремни и кнопки.
— Я невероятно рад за Вас, Кроули, у Вас наблюдается резкий прогресс, мне отрадно, что Вам помогают наши сеансы.
— Помогают? Я этого не ощущаю, все еще считаю их бессмысленными.
— Это субъективность, не переживайте, Вы нам на правильном пути, я не дам Вам пасть.
— Какой же Вы наивный, доктор, я уже падший.
У Азирафаэля в груди сжалось от этой грустной улыбки Кроули, она не такая веселая, какой была в прошлый раз.
Пациент поджал губы, сделал вдох, будто хотел что-то сказать, но в последний момент передумал.
— Скажите, — мягко произнес профессор Фелл.
— У меня выставка картин завтра. Небольшая галерея в центре, если Вам интересно, вот адрес. Но я не настаиваю, не хочу докучать Вам в нерабочее время, зря сказал, не подумав, извините.
Пациент двинулся к двери.
— Постойте, Кроули, я обязательно приду, мне интересно посмотреть, как пишет такой творческий человек.
— Правда? Я не заставляю Вас, просто на случай свободного вечера. Все указано на буклете, — если бы не очки, было бы заметно, как смущенно бегают его глаза.
— Благодарен за приглашение, всего наилучшего, Кроули.
— Вам того же.
Азирафаэль смотрел вслед удаляющемуся пациенту, в его руках было приглашение на закрытую выставку, на которую он обязательно придет.
И как он раньше не замечал эту вальяжную походку?
«Он даже ходит красиво, такие ровные ноги, интересно, как он рисует?»
Эту ночь Азирафаэль спал плохо, он долго не могу уснуть, размышляя о событиях последних дней, часто просыпался. В итоге встал он ранним утром.
Ближе к вечеру он оказался на главной улице Лондона. Место, где проходила выставка, было совершенно неприметным снаружи. Нигде даже указания не было, что сегодня там выставляется какой-то художник. Зато внутри все было залито ярким белым светом.
Весь зал выдержан в строгом официальном стиле, кое-где расставлены столы с большим количеством алкоголя, яркой деталью была огромная пирамида из бокалов с шампанским.
На стенах висели картины, все были совершенно разного размера, но всех их объединяла одна общая тематика — это были портреты. Портреты мужчин и женщин, разного возраста. А еще они все были немного печальные. Нет, некоторые улыбались, но в глазах читалась какая-то тяжелая тоска.
— Вы пришли, — Кроули подкрался со спины беззвучно, — не думал, что Вас всерьез заинтересует такое творчество, — Кроули протянул Азирафаэлю бокал вина, — я знаю, что алкоголь противопоказан из-за моих таблеток, я сам не пью, для вида расхаживаю.
Хозяин вечера был одет в строгий черный костюм в белую полоску, который невероятно точно облегал его фигуру. Верхние две пуговицы черной рубашки были расстегнуть, оголяя острые ключицы. Он оставлял после себя чарующий шлейф дорогих духов. Тугая черная кожа перчаток покрывала руки, одна из которых опиралась на тяжелую трость.
Азирафаэль утратил дар речи при виде такого обаятельного Кроули, всем своим обликом и природным шармом он с легкостью мог заменить того самого демона-искусителя.
— Позвольте я лично расскажу Вам о моих работах, доктор.
— Мы же не на приеме, зовите меня Азирафаэль.
— Азирафаэль такое необычное имя, звучит так возвышенно. Будто бы имя одного из небесных ангелов.
— Художникам свойственно романтизировать.
— Уж точно не мне.
Кроули лично провел ознакомление со своими работами, рассказывая, где и как был написан тот или иной портрет. Кого-то увидел во сне, кто-то мелькнул в толпе, третий — просто образ, родившийся в голове. Время от времени их прерывали другие созерцатели, которые обращались напрямую к Кроули, восхищаясь его работами.
Но у художника было свое виденье, он был недоволен, что картины развешены не в том порядке, что свет недостаточно белый, что картины под боковым углом отдают бликами. Но все отвечали комплиментами, отмахиваясь от его самокритики.
— Это лишь очередное сборище серых обывателей, ничего не смыслящих в писании картин. Им просто все равно. Если бы они присмотрелись, они бы увидели, что на том портрете мужчины не симметричны скулы, а у того — не естественного цвета глаза, а этот вообще сделан наспех в порыве злости, я там в некоторых местах проткнул полотно.
Азирафаэль не особо разбирался в данном направлении искусства, но старался обратить внимание на каждую деталь на холсте, уточнить все тонкости. Критика тоже присутствовала, в основном он интересовался, почему на большинстве картин неулыбчивые лица. На что художник отвечал, что пишет он в те моменты, когда ему самому не весело.
Целый вечер Кроули посвятил только лишь одному гостю, изредка неохотно отвлекаясь на краткие комментарии для журналистов или очередных желающих познакомиться поближе.
Уже практически поздней ночью, когда в галерее осталось буквально несколько человек, Кроули и Азирафаэль стояли перед последней картиной. Она была выполнена в черно-белой цветовой гамме, она не была похожа на все остальные работы. Это было что-то абстрактное, будто какое-то серое пятно стояло на месте, но одновременно с этим металось из стороны в сторону, поэтому казалось смазанным. У нее у одной было название: «Elalma.».
— Вы очень талантливы в живописи. Не перестаю Вами восхищаться. Браво, Маэстро.
Кроули изогнул бровь, возвышая ее над очками, недоумевая за что его так превозносят. Для него это самое обычное времяпрепровождение.
— Я не знал, как Вас отблагодарить за то, что Вы уделили весь вечер на вот это вот. Решил, может Вам захочется это повесить в кабинете среди других картин.
Кроули достал припрятанный за колонной увесистый сверток, завернутый в плотную желтую бумагу, перевязанную бечевкой.
— Это Вам.
«Что это? На лице Кроули появилось смущение? Он стесняется своей работы?»
— Ну что Вы, не стоило. Мне вовсе не в тягость, тем более, что этого того стоило, я прекрасно провел вечер.
Кроули молча протянул завернутую картину прямо в руки Азирафаэля, лишая его возможности отказаться.
— Я благодарю Вас, Кроули. Убежден, там одна из Ваших лучших работ. Я несомненно уверен после увиденного, что Вы один из самых талантливых людей из моего окружения, а оно, поверьте, не маленькое.
Художник одарил психотерапевта короткой, но милой улыбкой, после чего его лицо приобрело всё ту же непроницаемую маску серьезности, которая не сходила с его лица даже в момент похвалы.
На следующее утро профессор Фелл в своем кабинете специально освободил центральное место на стене с картинами для подаренного творения Кроули. Словами не передать того восторга, что испытал Азирафаэль, увидев на холсте самого себя, сидящего в своем кресле. Кроули изобразил его в самом лучшем виде: такого светлого светящегося ангела в том месте, где он исцеляет покалеченные человеческие души.
***
