Вы были моей мечтой

      Декабрь в этом году был непривычно холодным. Природа так и нагнетала печальную обстановку, будто вот-вот должно было произойти что-то плохое. Люди теплее одевались, кутались в вязаные шарфы и спешили по делам, совершенно не обращая на это своего внимания. Но был один человек, который сейчас только и мог делать, что следить за погодными изменениями.       Центральная больница Йокогамы была словно пчелиный улей. Врачи бегали от палаты к палате, пациенты сидели в очередях платного отделения, медсестры помогали лежачим. И только юноша в одиночной палате был тихим, будто и не живым вовсе. Акутагава практически не выходил. И дело было не в том, что он не хотел, напротив, он мечтал поскорее отсюда уйти, вернуться домой и зажить своей привычной жизнью. Но он не мог. Сказывалась слабость, которая не позволяла даже дойти до туалета без посторонней помощи.       Поэтому все время, пока он здесь находился, юноша сидел на своей койке, обмотанный трубочками для нормализации дыхания и смотрел в окно. Он наблюдал за тем, как листья желтеют и опадают, а природа становиться невыносимо серой. Акутагава не выносил серый. Палата была серой, больничная пижама серой, всё было удручающе серым. Ему даже порой казалось, что он сам стал серым. Смотря на свои похудевшие руки, он видел лишь бледную, серую кожу и вспухшие, от постоянных капельниц, голубые вены, которые вызывали отвращения.       Единственное, что добавляло хоть какие-то краски в это бесцветное окружение, были цветы, которые в прозрачной вазе стояли на тумбочке рядом с койкой. Их принес глупый тигр, точнее Ацуши Накаджима. Да, Ацуши. Стоило теперь называть его по имени. Потому что за это время он, можно сказать, стал другом. Это одновременно раздражало, и приносило некую радость, такую странную, которую он раньше никогда не испытывал. Ацуши стал его первым другом, который действительно беспокоился о нем и приходил каждый раз, как появлялась свободная минута. Первое время Акутагава злился и упрекал его за то, что тот совсем не думает о своей работе, но в глубине души был рад. Одиночество в этой ужасной палате сводило с ума, а просить сестру сидеть с ним всё время не позволяла гордость.       В этот раз букет состоял из ярких гербер и гладиолусов*, что своим цветом резали глаза. Но это чувство было приятным. Когда Акутагаве становилось максимально плохо, что хотелось рвать волосы на голове, он смотрел на букет, и тепло красок передавалось ему.       Перед обедом пришла медсестра менять бутыль с раствором. Это была молодая девушка, только выпустившаяся из медицинского, и единственная, кто могла вытерпеть грубость Акутагавы.       – Ты совсем не ешь, - с упреком произнесла она и коснулась его торса. Через рубаху можно было почувствовать выпирающие кости. Нахмурившись, она добавила. – Хочешь, чтобы мы тебе добавили еще пару трубок? Помимо тех, что подают тебе кислород через нос, будут еще в глотке. Как тебе такая перспектива?       Акутагава отпихнул ее руки и, цокнув, отвернулся. Взгляд был направлен на букет.       – Красивые цветы, - чуть помолчав, сказала медсестра и аккуратно коснулась пальцами лепестков, Акутагава уже хотел возразить, чтобы она не прикасалась к цветам, но девушка продолжила. - Тот мальчик очень добрый, тебе повезло с другом.       Она тепло улыбнулась и подключила капельницу. Акутагава про себя подумал: «Ты не представляешь насколько он добрый. Он стал другом тому, кто несколько раз отрывал ему конечности и протыкал своей способностью».       – Рю, если захочешь в туалет – позови, тебе не стоит шастать одному по отделению, - от такого обращения Акутагава опешил, по имени его звала только сестра, он никому не позволял такой дерзости. Увидев, что тот начинает гневаться, медсестра вышла из палаты, в душе радуясь, что тот еще способен на эмоции.       Акутагава вновь остался один и принялся за свое каждодневное развлечение – рассмотрение вида из окна, который он уже вдоль и поперек изучил. Казалось, спроси его, где что находится, и он с закрытыми глазами ответит. Радовало лишь то, что он находился на пятом этаже и мог наблюдать за людьми, который, как муравьи, бегали внизу.       Глупо было ожидать, что его жизнь закончиться как-то иначе. Он изначально предполагал, что помрет из-за этого. Это было ясно всем, кто хоть раз слышал как он кашляет, сгибаясь пополам в приступе, и видел, как стирает с губ кровавые капли и прячем ладони, такие же окровавленные. И все же он надеялся погибнуть в бою быстро, а не медленно в чертовой больнице. Он буквально чувствовал костяные руки смерти, готовые сомкнуться на его шее.       Каждый раз, когда у него начинался сильный приступ, что приходилось вызывать медсестру, а в некоторых случаях и врача, он надеялся, что это конец и сейчас всё закончится. Но после огромного количества крови, которое он отхаркивал в то время, как задыхался, ему становилось чуть легче, и он понимал, что не сегодня. Он понимал, что это продлиться неизвестно сколько, но точно не быстро.       Акутагава чувствовал себя стариком в теле двадцатилетнего и в какой-то момент он даже подумал о хобби Дазай-сана. У него-то наверняка все получилось бы с первого раза. Но его тело было настолько ослабленным, что залезть на подоконник и открыть окно он банально не мог.       Поэтому он просто полулежал на койке и пялился в окно, в ожидании своей кончины. Он даже не пытался, хотя Ацуши своей верой в лучшее и оптимизмом иногда его заражал. Акутагава понимал, что никакой оптимизм, никакая вера в лучшее не вернет ему здоровые легкие.       Внезапно в дверь постучали. Акутагава оглянулся и слегка подавился от неожиданности. В дверях стоял человек, который за все месяцы его пребывания в больнице ни разу к нему не пришел, даже не позвонил. Дазай улыбался своей типичной улыбкой, которую обычно получал Ацуши, но не он. Тело само по себе напряглось, ожидая внезапную взбучку, но Дазай даже не собиралась этого делать. Он сложил руки за спину и сделал пару шагов.       – Ненавижу больницы, - поморщившись, жалобно проскулил Осаму, - Смотри на какие жертвы мне приходиться идти ради тебя, Акутагава-кун. От этого приторно ласкового голоса хотелось выть. Акутагава знал, каким Дазай был на самом деле и то, как он себя вел сейчас, было просто очередной ролью.       – Я не заставлял вас приходить сюда. Можете уйти в любой момент, - осипшим голосом произнес Рюноскэ и отвернулся к окну. Он надеялся, что тот сразу же уйдет, раз его не привлекает нахождение в больнице. Но Дазай его удивил.       Акутагава услышал скрип стула, который поставили рядом с койкой, он снова обернулся и столкнулся с улыбающимся, как мартовский кот на солнце, Дазаем. Тот сидел на стуле, упираясь локтями на спинку, и чего-то ждал.       – Зачем вы здесь, Дазай-сан? – первым прервал молчание Акутагава.       – Ты отвратительно выглядишь, Акутагава-кун. То есть я хотел сказать, что ты и более здоровым на модель не был похож, но сейчас просто ужас, - ответил Дазай, Рюноскэ опустил взгляд и сжал пальцами край одеяла, - Но вообще я пришел не затем, чтобы оскорблять тебя Рю-кун, - его приторно игривый голос стал привычно серьезным.       Акутагава резко взглянул на Дазая, хотя до этого боялся пересекаться взглядами, и поразился. Осаму впервые смотрел на него с теплотой и лаской. Впервые за столько лет в его глазах не читалось отвращения и ненависти. Рюноскэ начал кашлять и Осаму резко подскочил, потянув к нему руки, чтобы помочь. Акутагава ошеломленно пялился и не мог двинуться. Откашлявшись, он мягко отпихнул руки Осаму от себя.       – Тогда зачем? – тихо спросил он и начал тяжело дышать.       – Может мне врача позвать? – спросил Дазай, но увидев отрицательный ответ, кивнул и сел на место в ту же самую позу. Немного помолчав, а затем прочистив горло, он начал. – Я пришел извиниться, - Рюноскэ недоуменно поднял бровь, но промолчал. – Я был плохим учителем для тебя. Прости меня Рю-кун, - Дазай сложил руки в молитвенном жесте и поклонился. – Не ты был плохим. Я сам тогда был ребенком и многого не понимал. Я хотел, чтобы ты был сильным и увеличил свои способности, но выбрал неправильный метод и все испортил. Я обучал тебя так же, как обучали меня когда-то и, я думаю, это было моей главное ошибкой, - он посмотрел на Рюноскэ и увидел совершенно пустой взгляд, - Потому что ты не я, Рюноскэ. Прости, что сделал твоей главной целью получение моего признания.       Он опустил голову и тяжело задышал. Ему это тяжело далось. Все эти годы, он был способен держать свою совесть (думая, что она мертва) в узде. Но увидев этого мальчика сейчас, он вспомнил об Одасаку и подумал, что тот был бы разочарован, если бы он не дал свободу этому бедному ребёнку. Акутагава дрожащей рукой коснулся его волос и почувствовал, как Дазай дернулся.       – Дазай-сан, если бы не вы я бы умер в трущобах, не дожив и до двадцати. Вы дали мне шанс.       Дазай положил свою ладонь на ладошку Рюноскэ, и поднял голову. Акутагава смотрел на него и слегка улыбался, а свет от окна подсвечивал его фигуру и превращал в нечто призрачное и невесомое. Рюноскэ взял инициативу на себя и сжал ладонь Дазая обеими руками.       – Не вы сделали моей целью себя. Я сам это сделал. Вы были моей мечтой, - он медленно поднес ладонь Дазая к своим губам и невесомо поцеловал. – Я любил вас.       От удивления Дазай приоткрыл рот и поспешно постарался прикрыть его свободной рукой. Он хотел что-то сказать, но Акутагава остановил его взглядом.       – Я желал признания, потому что считал, что это равносильно ответу на мои чувства. Но вы этого не понимали, думая, что я глупый ребёнок, который хочет, чтобы вы заметили мою силу. Я и, правда, был глупым ребёнком, - он весь сжался то ли от страха, то ли от смущения. В любом случае смысла держать это в себе не было, вдруг это последняя встреча.       – Рюноскэ, - рвано произнес Дазай, но Акутагава его вновь перебил.       – В любом случае сейчас всё иначе, - он легонько похлопал того по ладони, которую до сих пор держал в своих холодных руках. – Я переболел это. Вам не о чем беспокоиться.       – Как мне не беспокоиться? – не специально громко произнес Дазай, а потом резко тише добавил, - Ты сейчас признался мне в любви и говоришь, что мне не стоит беспокоиться? Я не знаю, что мне делать! Я впервые не знаю, что мне делать!       – Мне стоит гордиться собой, что я довел вас до такого состояния, Дазай-сан. Вас наверняка никто таким не видел. Надеюсь это вы настоящий. Мне было бы радостно увидеть вас настоящим, без ваших очередных ролей и масок.       – О боже! Рю, не издевайся сейчас надо мной! - с укором произнес Дазай и, вырвав свою руку, встал со стула, начал расхаживать по палате.       – Вам впервые признались в любви или вы так шокированы от того, что влюбился в вас мальчик? Дазай обернулся, и нервно смахнув челку назад, произнес:       – Мне плевать на пол, Рюноскэ. Я просто чувствую себя обманутым глупцом.       – Но я вас не обманывал!       – Именно поэтому я чувствую себя еще и глупцом!       Дазай вновь начал расхаживать по палате и остановился у дальнего окна. Он тяжело дышал и смотрел на небо, не веря в то, что сейчас вообще происходит. Акутагава, надеясь, что силы его не подведут, встал с койки и, оперевшись на металлический штатив, сделал шаг. Дазай услышал это и обернулся. За долю секунды он оказался рядом с Акутагавой и аккуратно помог вновь лечь в постель.       – Зачем ты встал?       – Вы отвернулись и я…Я правда хочу, чтобы вы поняли, что все в прошлом. Я любил вас, но сейчас всё иначе. Акутагава вновь глянул на красивый букет, стоящий на тумбочке. Дазай проследил за его взглядом и, увидев, куда он смотрит, облегченно выдохнул.       – Он знает? – укрывая Акутагаву одеялом, спросил Дазай, Рюноскэ нежно коснулся лепестков и улыбнулся.       – Он мой лучший друг, это иная любовь, Дазай-сан.       – Чтож, тогда я рад за вас.       Дазай сел в ноги к Акутагаве и начал плавно поглаживать одеяло. Акутагава вновь уставился в окно. Солнце заволокли тучи, но почему-то сейчас они не казались серыми. Дазай смотрел себе в ноги и глупо улыбался, в этот раз искренне, как когда-то давно в баре Люпин, продолжая гладить Акутагаву и давать ему те кусочки заботы, которые не дал.       Внезапно Акутагава заметил, как с неба что-то падает. Он прищурился и наклонился чуть ближе к окну. Это был снег, настоящий снегопад накрыл Йокогаму.       – Дазай-сан! Там снег, снег пошел! – как маленький ребенок произнес он, и от смущения закрыл рот ладошками.       – Хочешь подойти ближе? – спросил Дазай, и, не дождавшись ответа, помог Рюноскэ встать. Поддерживая его за талию, они дошли до окна. Рюноскэ сразу же облокотился на подоконник и словно прилип к окну. Начиналась настоящая метель. Дазай продолжал поддерживать Акутагаву за талию, отмечая для себя то, что мальчик еще сильнее похудел и надо бы передать эту информацию Ацуши.       Они стояли там несколько минут. В тишине. Просто смотря на то, как хлопья снега летят к земле       – Я не хочу умирать, - тихо, больше для себя прошептал Акутагава, но Дазай его услышал и крепче прижал к себе.       – Ты не умрешь, - это была ложь. Самая крупная, которую он когда-либо говорил в своей жизни. Но он не мог не сказать этого, Акутагава нуждался в этих словах. И каким бы Дазай не казался жестоким, эти слова были последней каплей. Он почувствовал, как одинокая слеза скатилась по его щеке.       – Спасибо, что пришли ко мне, но думаю вам пора идти, - обернувшись, произнес Акутагава и, прикрыв глаза, подарил Дазаю самую лучезарную и добрую улыбку, на которую был вообще способен.       Когда Дазай вернулся домой, он проплакал всю ночь.

***

      Слова Дазая действительно оказались ложью. Акутагава умер в середине февраля, не дожив до своего двадцати двухлетия       На его могиле всегда лежали яркие цветы.