Невероятное

Бинхэ задержался в своем демоническом царстве на две недели. Нет, он сразу честно сказал, что не управится с делами ни за два дня, ни даже за пять. Он очень долго тянул с отбытием — и тянул бы дальше, не натяни Шэнь Цинцю строгую маску недовольного учителя. В самом деле, сколько можно откладывать? Пусть даже дела неприятны, но Повелитель демонов должен же выполнять свои обязанности! Или Бинхэ желает опозорить учителя, прослыв на оба мира нерадивым лентяем?! Со всей определенностью Бинхэ не желал. И, когда хотел, умел очень быстро собираться. Только что валялся в постели и ныл — а вот уже вскакивает на меч. Ну и правильно, раньше сядешь — раньше слезешь… Две недели спустя это выражение — как и многие другие — казалось Шэнь Цинцю ужасно двусмысленным. Они давно не расставались так надолго, и если первые две-три ночи, проведенные в одиночестве, воспринимались как дар небес, то уже к исходу семидневья Цинцю начал просыпаться утром, обнимая скомканное одеяло, а сны ему снились такие, что побледнела бы фантазия Люсу Мяньхуа… или нет. Пожалуй, нет. Подсознанию Шэнь Цинцю все-таки было не сравниться с набором извращений из «Сожалений горы Чунь», не говоря о «Песни БинЦю». Но всякие штуки, касаемые «сесть и слезть», снились во множестве, и он не винил в этих снах Бинхэ потому лишь, что были они обрывочными, путаными, иногда совершенно бредовыми и ни разу не закончились сияющим пиком. Как бы то ни было, приходилось на что-нибудь отвлекаться. К примеру — на обязанности главы Цинцзин. Мысленно костеря привычку к регулярному интиму и почти беспрестанным прикосновениям, Шэнь Цинцю задал и проверил целую гору сочинений, трижды навестил Байчжань ради тренировок с Лю Цингэ (и запланировал четвертый визит на попозже, когда мускулы перестанут ныть с непривычки: с Бинхэ он нагружал совсем другие мышцы — и почти приучился не краснеть при этой мысли). Выпил невесть сколько чаю с Ци Цинци и Му Цинфаном, слетал с Юэ Цинъюанем на очередные переговоры (на самом деле, Цинцю все еще было очень совестно, что он не сяо Цзю, но что с этим делать, он не придумал и оттого общался с главой ордена куда реже, чем хотел бы). Изобрел, разучил и заставил учеников тоже разучивать новое упражнение на цине. Отправил Инъин на сольное задание по усмирению буйного духа и следил за ее благополучием с некоторого расстояния. По ночам все равно было тоскливо. Днем порой тоже — когда ноздрей касался запах еды. Никакие ароматы не могли сравниться с ароматами пищи, которую готовил Бинхэ. Ничего иного не хотелось, и кроме чая Шэнь Цинцю ни крошки не взял в рот за все две недели. Он уже почти дозрел до идеи пойти к Лю Цингэ и набиться в компанию для совершения очередного подвига или хоть ночной охоты, когда одним ранним вечером, незадолго до сумерек, дверь бамбуковой хижины распахнулась настежь. — Учитель! Я вернулся! — И как же ты позволяешь себе входить к этому старому учителю! — совершенно не задумываясь возмутился Шэнь Цинцю. Затем до него дошло, что происходит, и он вскочил, успевая охватить взглядом преображение: великолепный и грозный Повелитель демонов прямо на глазах превращался в прекрасный нежный лотос — любимого ученика главы Цинцзин. Скромного, воспитанного и подобающе трепещущего оттого, что ненароком рассердил наставника. Не позволив Бинхэ вымолвить ни слова, Шэнь Цинцю выпалил: — Этот старик заждался! Ответным сиянием глаз Бинхэ можно было, пожалуй, озарить бамбуковую рощу. — Ученик счастлив это слышать, — выдохнул он, и Шэнь Цинцю ахнуть не успел, как очутился в объятиях — и вслед за тем сразу на кровати. Нет, он соскучился, но не настолько же, чтобы позволить разрывать на себе одежду… — Бинхэ! Что ты де… — Тоже не мог дождаться встречи с учителем. Что ж, об этом комплекте одежды можно было больше не вспоминать. После долгой разлуки Бинхэ был нетерпелив. Конечно, он уже давно выучил, что соитие требует смазки, и сейчас его пальцы скользили внутри Шэнь Цинцю, растягивая, задевая чувствительное местечко и вырывая тем самым короткие стоны, но даже с учетом горячечных снов Цинцю внутренне содрогался, ожидая, когда пальцы сменятся «небесным столпом». Что там воображали себе Люсу Мяньхуа и подобные борзописцы, повторяя, что к этому можно привыкнуть и приспособиться?! Тело бессмертного заклинателя залечивало повреждения, но это же самое свойство уничтожало всякий шанс на привыкание. Каждый раз как первый, и… — Ах! Бинхэ, медленнее! Что со спины немного проще, Бинхэ тоже усвоил, но еще он постоянно желал видеть лицо учителя во время секса. Вот и сейчас он попытался сочетать оба подхода: уложил Шэнь Цинцю спиной себе на грудь, заставив оседлать свои бедра, и направил стенобитное орудие в едва приоткрытые ворота. Поистине, если сядешь, уже не слезешь! При этом голова Шэнь Цинцю покоилась у Бинхэ на плече, и тот исправно глушил поцелуями стоны, которые Цинцю даже не пытался сдерживать. Как обычно, ему казалось, что его сейчас разорвет пополам, что он просто не вмещает этот огромный орган. Да как можно было вообще придумать такое?! Чтоб тебе самому такого же счастья, братец Самолет! Ощути себя совой на глобусе! Позже, по закону жанра, неизбежно будет удовольствие, но в начале, ух... Вогнав член до конца, Бинхэ наконец-то замер, позволяя Цинцю отдышаться. Это пусть чуть-чуть, но помогало: возможность посмотреть и осознать, что нет, все еще не лопнул, не истекаешь кровью, не проткнут насквозь, не… Что-то царапнуло взгляд. Что-то не так, как обычно. Шэнь Цинцю опустил глаза и обомлел. На животе у него, аккурат возле пупка, образовался… бугорок. Даже целый бугор. Этак с кулак примерно. Не нужно было быть провидцем, чтобы догадаться, что это за… Нет, не насквозь. Но очень, очень близко к тому. В голове у Шэнь Цинцю стало пусто и тихо. Чуть ли не впервые в жизни он не знал не только что говорить, но и что думать по такому поводу. Даже мысленные ругательства взяли и закончились. Это было, было… да как вообще… Он потрогал бугор кончиками пальцев. Больно не стало. То есть не стало больнее. Вообще никак — словно все ощущения отъехали куда-то далеко в сторону и затаились там. — Учитель?.. — Не шевелись, — выдохнул Шэнь Цинцю и медленно сжал бугор пальцами. Если можно шипеть на вдохе, то именно это Бинхэ сделал. — У...учитель… что… вы… — Ты только посмотри, — совершенно завороженный невероятным зрелищем, Шэнь Цинцю продолжал ласкать его член прямо через собственную плоть. Он сам все еще ничего не ощущал — ничего нового, — но вот тело Ло Бинхэ, казалось, будто прошивало мелкими короткими судорогами. Прижимаясь к нему спиной, стискивая в себе его исполинский член, Шэнь Цинцю вот эти самые содрогания чувствовал очень отчетливо. — Так… учителю нравится? Это был уже хрип, и судя по подозрительному треску, в пальцах у Бинхэ сейчас рвалась простыня. Шэнь Цинцю надавил на бугор ладонью. — Двигайся, — приказал он безголосо. — Только медленно, Бинхэ. Очень. Медленно. — ...х-ха… Вероятно, это было “ага”. И такой непочтительности Бинхэ себе еще вообще никогда не позволял. Даже когда имел бедного старого учителя в пятый раз за ночь. Зато распоряжение он исполнил в точности: подхватил Шэнь Цинцю под бедра и начал приподнимать, снимая с члена. Очень-очень медленно. Так, что тот едва ощущал, как опадает под его рукой невероятная выпуклость. Опадает и — когда Бинхэ вышел почти до конца и принялся вставлять снова — опять упирается в ладонь. Было... НЕОПИСУЕМО. То есть Шэнь Цинцю не мог бы сказать даже, получает ли он чувственное удовольствие. Наверное, да? Когда головка члена внутри него не спеша проезжалась по тому самому местечку. Да. Определенно. Но это было практически ничто по сравнению с бурей чувств какой-то совершенно другой природы, вызванной тем, что этот самый член, засунутый ему в задницу, выпирает из живота, и его можно пощупать, и Бинхэ это чувствует! — Дай руку, — потребовал Шэнь Цинцю и, перехватив за запястье, положил на бугор ладонь самого Бинхэ. — Двигайся. Пожалуй, с одной занятой рукой это было сложнее, но Бинхэ справился. Шэнь Цинцю не очень хорошо видел его лицо, но достаточно — чтобы заметить, какое на нем царит ошеломленное выражение. И еще более ошеломленным — хотя куда уж дальше — оно стало, когда Бинхэ тоже слегка сжал руку. — Учитель… я… позвольте мне… быстрее?.. — Да. И о да, так было едва ли не круче. Зрелище того, как Бинхэ, по сути, дрочит себе через его собственное — живое — тело… В голове у Шэнь Цинцю начали рваться фейерверки. Он и боли-то уже не чувствовал, даже если она была. Он смотрел и не мог оторваться. Бинхэ длинно застонал у него над ухом. Шэнь Цинцю увидел, как эта… выпуклость у него на животе вздыбливается еще сильнее, идет волной, ощутил, как внутренности заполняет тепло. Понял, что это, и кончил сам, даже не прикоснувшись к члену. Холмик на животе начал не спеша оседать. Вот это да! Неужто Бинхэ хватило одного раза? Так впечатлился? Или просто так соскучился? Даже задница не молила о пощаде. Ну… не очень громко. — Если… учитель позволит… потом… еще раз это повторить… Невзирая на густую истому, охватившую все тело, Шэнь Цинцю удовлетворенно хмыкнул. Судя по пришибленной интонации, ему удалось впечатлить Бинхэ всерьез. Вот так-то! Этот старый учитель еще способен кое на что особенное. — Только учти, ради этого приходится довольно долго голодать, — не удержался он. — Голодать?! А вот это была паника. — Никакая здешняя еда не сравнится с твоей стряпней, — поспешил с утешениями Цинцю. — Этому учителю ничего не хотелось. О чем ты беспокоишься, Бинхэ? Любой из лордов Цанцюн может жить инедией и месяц, и год. — Но, может быть, сейчас учитель желает чего-нибудь вкусного? Этот ученик может немедленно… — Желает, — согласился Цинцю, — но попозже. Прямо сейчас он желает мыться, а потом спать. — Я нагрею воды! Пришлось кивнуть. Энтузиазмом Бинхэ могло ненароком сдуть крышу бамбуковой хижины. Лишь когда сверх меры воодушевившийся ученик умчался, едва ли не на бегу натягивая штаны, Шэнь Цинцю подумал вдруг: а не единственный ли это был раз за все время, что они делили ложе, когда никто из них не плакал, не жаловался, не кричал от боли? Когда оба остались удовлетворены и, как бы сказать… умиротворены? Вероятно, Система могла бы подсказать. Но она молчала. Шэнь Цинцю задумчиво погладил себя по впалому после долгого воздержания животу и легко — легко! безболезненно!!! — поднялся с постели. Возможно, он начинал понимать, какого рода удовольствие можно находить в сексе.