Желание победителя

— Ну же, второй молодой господин Лань, соизвольте бросить взгляд… Лань Цижэнь упрямо расправил плечи и тронул колок гуциня. Полет в Цинхэ проходил под холодным дождем — ничего страшного для заклинателей, но вот для их инструментов… Не спас и кожаный чехол: то ли от влаги, то ли от холода струны «поползли», а какую-то стражу спустя нужно было идти на охоту, и куда он пойдет с расстроенным гуцинем?! Цижэнь старался и так, и этак, но фальшь все равно резала ухо: поправишь одну струну — не строят две другие! И будто мало было расстройства, так еще этот. Молодой господин Вэнь. Ввалился в комнату Цижэня без приглашения — даже наплевав на прямой запрет — и вился теперь за спиной, уговаривая на что-то там посмотреть. Что за воспитание, право, неужто в Безночном не могут привить наследнику самых основ… Цижэнь одернул себя: даже в мыслях не стоило возводить напраслину на наставников ордена Вэнь. Молодой господин Вэнь был воспитан безупречно, он знал все правила и все традиции и знал, когда и как их соблюдать. Другое дело, что именно потому же он прекрасно знал, когда ими можно пренебречь. И пренебрегал — к большому своему удовольствию и так, что никто не сумел бы его этим попрекнуть. Вот как сейчас, например. Да, вошел без разрешения — и кому бы Лань Цижэнь мог пожаловаться на это? Главы Вэнь на собрании не было, он давно уже не покидал Цишаня. Собственным отцу и брату? И что они сделают? Попытаться прилюдно застыдить нахала? — так сам же потеряешь лицо, запираться нужно потому что, если не хочешь, чтобы тебя беспокоили… Струна снова тренькнула не в тон, сбоку мелькнуло яркое. Раздраженный Цижэнь повернулся всем телом, намереваясь отчитать наглого гостя — уж это-то он может, и некому будет поставить ему в вину гнев, повышенный голос и многословие! — открыл было рот, да так и замер. — О-о, — сложились сердечком яркие губы, — молодому господину по душе то, что он видит? У молодого господина воздух застрял в глотке. — Бесстыдство! — просипел он, не в состоянии отвести глаз от представшего ему зрелища. От широкого спущенного на плечи ворота — грудь прикрыта, но зато обнажены полностью и шея, и ключицы. От мягкого вышитого пояса с бантом спереди… небеса, не с пряжкой, а с пышным бантом, и кончики ленты завиты и подрагивают от дыхания, так и маня за них дернуть… От рукавов из газа столь тонкого, что и под тремя слоями видны очертания рук. От юбки, у которой верхний слой плотный, но — нарезан полосами, а в разрезах только прозрачный, вовсе ничего — от самых бедер — не скрывающий шелк. И… и… от босых ног, только искусно увитых лентами в тон платью: винное, лиловое, золотое. Вэнь Жохань явился к нему в наряде куртизанки… или нет; такое платье стоит, наверное, дороже его веса в серебре; это платье императорской наложницы высокого ранга. И шитое нарочно для наследника Вэнь: с его-то ростом и одолжить не у кого, хоть в Запретный город в Чанъани слетай... А еще это невозможное, непристойное явление улыбалось ярко накрашенным ртом, и Цижэню не хватало воздуха, и пальцы сводило от желания — провести ли пальцем, стирая краску, или впечатать кулак, пачкая ровные зубы, он не знал. — Кажется, молодому господину угоден его выигрыш, — томно мурлыкнуло «явление», и Цижэнь наконец вспомнил. Он в самом деле выиграл у Вэнь Жоханя спор. На прошлой охоте. Обошел по числу добытых нежитей. Не по качеству: наследник Вэнь притащил тогда голову речного змея, с самого себя размером, и удостоился чествования как победитель охоты; но спорили они насчет числа, и в этом Лань Цижэнь превзошел всех. «Проигравший оденется женщиной», — предложил Вэнь Жохань перед началом, а Цижэнь согласился. Одежда женщин в ордене Лань мало чем отличалась от мужской, а специального запрета на такое переодевание не существовало. Что не запрещено, то — в основном — разрешено, и проигрыша Цижэнь ждал, но не боялся. Но он выиграл. И позабыл об этом. А Вэнь Жохань — нет. Настолько нет, что приказал сшить для себя платье. Примерял, наверное. Сплетни выслушивал потом, если только о нем осмеливались болтать... И, видя несомненную оторопь, смеялся, поводил плечами и вертелся, показывая, как скользит, не соскальзывая, по плечам золотой атлас, как играет вышивка, обтекая рельефные мышцы рук, и как в разрезах юбки, чуть припыленная блестками на шелковом газе, белеет кожа бедер… и даже, если крутануться особенно резко, — ягодиц. Не походил он на женщину ничуть. На лисицу, пришедшую пить янскую силу, — очень даже. — Непростительно! — еще не зная, что именно собирается делать, Цижэнь потянулся поймать бесстыжего гостя. Тот легко увернулся, переступил на месте, будто в танце — обнаженные ступни в лентах, протянутых меж пальцев, скрещенных у лодыжек, небеса, смилуйтесь, как дышать?! Переступил еще, приподнявшись на цыпочки… ...задел юбкой гуцинь на полу. Струны издали низкий недовольный звон — и будто впрямь лисица заметалась, спугнутая этим звуком, один неверный шаг, другой — и упала. Поперек струн, глуша телом их ворчание. Одна рука откинута, рукав затенил лицо, волосы рассыпались широкой волной, и юбка задралась, обнажив ногу выше колена и ленты, под ним завязанные. Цижэнь еще, быть может, нашел бы в себе силы выгнать это воплощение непристойности, но тут — лежа на его гуцине! — Вэнь Жохань приподнял ногу и лениво повел ею, описывая по полу круг большим пальцем. Ленты потекли цветными бликами, и что-то в груди у Цижэня хрустнуло и разбилось. Наверное, сдержанность. Или терпение. Или праведность. В который уже раз. Если наследнику Вэнь угодно отдаваться, лежа на полу, с гуцинем под поясницей… отдаваться, нарядившись так развратно, что позавидовал бы дом удовольствий от хозяйки до поломойки… вообще отдаваться — и именно ему, Лань Цижэню… ...то никто не посмеет сказать, что Лань Цижэнь пренебрегает бесценным даром. Прежде всего, конечно, потому, что никто никогда не узнает. Не узнает — как ахает Вэнь Жохань, если, целуя ему стопы, прикусить тонкую кожу на щиколотке. Как сладко вздыхает, когда дергаешь за бант пояса, а он распадается, и платье соскальзывает по бокам, а под платьем от природы золотистая кожа, без всякого солнца медово-смуглая. Как покусывает губу, смазывая краску, если сжать в пальцах темный, четко очерченный сосок. Как резко вздыхает и все-таки сдерживает стон, когда таран взламывает задние врата, — почему-то Вэнь Жохань никогда не позволяет себе ни звука в этот самый первый миг. Зато потом он стонет и вскрикивает, и кусает запястье, глуша собственный голос, и мечется так, что вместе с ним стонет гуцинь — глухо, чуть слышно и все еще фальшиво, и уж точно фальши не станет меньше из-за того, как обходятся со священным инструментом. На третий раз, когда струны взвыли в один голос с Вэнь Жоханем, Цижэнь не выдержал: подхватил его под спину и под зад, насадил на себя как мог плотно и встал. Он когда-то от души удивился, осознав, что физически сильнее. Что может — без всякой игры в поддавки — скрутить Жоханя, несмотря на сопротивление и встречные попытки проделать то же самое. Они тогда в очередной раз спорили: кто проиграет в борьбе, тот будет «младшим братом». И это было… было похоже на насилие, и в голове у Цижэня будто огненная пелена колебалась: он не знал, и посейчас не знал, смог бы остановиться, если б Жохань попросил. Захотел бы остановиться. Но тот не попросил, а ставка была объявлена и принята… Впрочем, с той ночи миновало уже с дюжину иных ставок. Брошенный на постель, Вэнь Жохань ухмылялся до того похабно, что Цижэнь не утерпел: закинул его ноги к себе на плечи, согнул чуть не пополам и впился зубами над соском, оставляя метку, под сдавленный вопль. Сроку той метке отведено было — самое большее две стражи; на Жохане дольше не держался никакой синяк, укус или ожог. Проверяли. Но боль он чувствовал куда острее, чем Цижэнь, и Цижэнь этим пользовался, почти не стесняясь. Причинять боль Вэнь Жоханю ему нравилось. Сначала — боялся, сдерживался, даже получив дозволение. Потом сдерживаться перестал. В дверь поскреблись через мгновение после того, как Цижэнь выплеснулся, и его обдало зимним холодом: это Цинхэ, здесь слуга может и заглянуть, не дожидаясь разрешения… — Я запер, — выдохнул Вэнь Жохань и, перехватив запястье Цижэня, потянул его ладонь к своему члену. — Глава Лань распорядился напомнить второму молодому господину Лань, что охотникам пора собираться! — донеслось из-за двери. Охота! Наверное, от неожиданности Цижэнь слишком сильно сжал руку: звук, вырвавшийся у Жоханя, больше всего напоминал болезненный скулеж. — Прости. Такой боли он причинять не собирался. — Вот оторвешь, и что делать будешь?! На подкрашенных — боги и будды, смотреть невозможно, огонь в чреслах будто и не гас! — ресницах повисли слезинки. Значит, на самом деле было очень больно. Но это же Вэнь Жохань — и вымазанный в краске, словно бы разбитый рот кривился в усмешке. — Тебе надо успеть переодеться и умыться. Самому Цижэню достаточно было обтереться и запахнуться как следует. И он совершенно не собирался лишний раз поворачиваться и смотреть на Вэнь Жоханя на своей постели: в обрамлении ярких шелков, со следами укусов на груди, с потеками семени на бедрах, с выбившимися из прически прядями. Не собирался. Знал: если посмотрит, ни на какую охоту оба не пойдут. — А тебе — настроить гуцинь. Это было сродни удару в живот. Охотиться шли на немертвое, цель была заявлена заранее. А это означало — музыка уместнее меча. И на что будет похож на охоте Лань Цижэнь с вдребезги расстроенным инструментом… — Справлюсь. — Да ну? — судя по шелесту ткани, Вэнь Жохань облачался обратно в свои развратные тряпки. — Спорим, что сфальшивишь на охоте? Если, конечно, вообще возьмешься играть. — Спорим! — вообще азартные игры правилами Гусу запрещались, но азартной — Цижэнь нарочно узнавал — считалась игра на деньги, а на интерес — нет. — Проигравший залезает в окно к выигравшему и ублажает его, как тот скажет. Шелест затих. — Позволь узнать, второй молодой господин Лань, а почему именно в окно? — Потому что в Цинхэ запирают на ночь двери. — Ах. Как предусмотрительно. Что ж, но мое окно высоко над рекой, ты не боишься? — Мое выходит во двор. Хотя ты уже прошелся поперек Нечистой Юдоли в наряде торговки весной, стыдиться тебе больше нечего. Вэнь Жохань оскорбленно фыркнул. — В таких нарядах весну только дарят! Значит, Цижэнь не ошибся: платье было на манер отнюдь не ивового дома. Вновь мелькнуло яркое: Жохань подхватил с пола широкий плащ. Волна темной ткани взметнулась и опала, укрыв его с плеч до пят; лег на голову капюшон. — Увидимся на охоте. Лань Цижэнь некстати подумал о том, как под этим плащом по каменным плитам коридоров Юдоли ступают босые ноги, обвитые лентами, и гуцинь под его руками рассерженно мяукнул. К нему полагалось подходить чистым телесно и душевно, в конце концов! А не так, чтобы только что с ложа страсти — и чтобы опять от вожделения штаны едва не лопались. Традиции их с Вэнь Жоханем споров скоро должно было сравняться два года. За это время Лань Цижэнь прошел путь от ужаса и тоскливого презрения к самому себе до стойкой внутренней убежденности, что так — можно. — Желания естественны, в них самих по себе нет вреда, — произносил Жохань нараспев, зажав Цижэня в углу у дверей гостевой комнаты, одной из многих, отведенных ланьскому посольству, — и дабы удостовериться, которые из них должно отринуть, а которые исполнить, следует взять каждое, и рассмотреть, и взвесить, и оценить: что оно для сердца? что оно для тела? что оно для совершенствования? и что оно для закона? Скажи, второй молодой господин Лань, рассмотрел ли ты свое желание, которое я ощущаю, даже не прикасаясь к тебе? Взвесил ли его и оценил ли возможные вред и пользу? Чтобы отпихнуть Вэнь Жоханя — чтобы освободиться и сбежать в комнату — нужно было до него дотронуться. А вернее — толкнуть всем телом. При одной мысли об этом у Цижэня подгибались ноги. Он и так-то поначалу решил, что про желание, которое ощущается на расстоянии — это Жохань говорит про… ну… желание, да. Которое свободные одежды вроде бы скрывали, но а ну как нет?! Только через несколько ударов сердца дошло, что наследник Вэнь скорее о взглядах — от которых, наверное, впрямь уже дымился — и о течении ци. А еще через столько же… — Откуда ты… откуда молодому господину Вэнь известны речения Лань И? — Я наследник Вэнь, — Жохань ухмыльнулся и сделал полшага вперед. Он все еще не дотрагивался до Цижэня, но тепло его тела, его дыхание уже тревожило кожу. — Я должен знать изречения великих глав орденов — своих и чужих. И долгом не пренебрегаю — ни этим, ни каким иным. Вот сейчас я ясно вижу, что гость моего дома в затруднении, и точно знаю, что могу его разрешить, поскольку являюсь ему причиной. И долг гостеприимства мне прямо-таки велит этим заняться… В тот раз Цижэня он просто заболтал. Заговорил, зачаровал улыбкой и течением голоса, заставил слушать и думать над словами, которые говорил. Не над смыслом того, что они в итоге делали. В тот раз они дошли только до очень откровенного рукоблудия. “Изучи свое желание. Я готов служить примером. Пожалуйста, ты можешь делать что захочешь. Да, и трогать. И здесь. И… да!”. А на следующий день, когда при взгляде на Вэнь Жоханя Цижэню хотелось разом и оказаться на другом конце вселенной, и срочно залучить его в комнату и все повторить, — на следующий день Жохань предложил... — Вечером состязание лучников. Второй молодой господин Лань участвует? Я тоже. Готов поспорить, что выиграю! Предлагаю ставку. — Адептам Гусу Лань запрещены азартные игры. — А кто говорит об азартных играх? Просто — приходи в мои покои после вечернего колокола. Если ты поразишь больше мишеней, чем я, будем делать, что ты скажешь. Скажешь пить чай — будем пить чай. Или в поэтические карты играть. Что пожелаешь. А если я настреляю больше, чем ты… будем делать, что я скажу. Ни единое правило, известное Цижэню, не запрещало состязаться в стрельбе из лука. Да они все равно бы это и так делали! И ни единого правила, которое запрещало бы назначать призом желание, он тоже не знал. И только когда — проиграв три мишени из сотни — на негнущихся ногах входил в покои наследника Вэнь с последним ударом вечернего колокола, — тогда лишь сообразил, что в этом споре проигравших не могло быть. Потому что их желание было обоюдным. И случись Цижэню выиграть — не слагали бы они стихов. Как не слагали их и при выигрыше Жоханя. А вот чай пили. Потом. Насладившись друг другом по-всякому. О чем они спорили на следующий день, Цижэнь сейчас уже не припоминал. А вот ставки были похожими всегда. Поначалу он терзался: то, что они делали, поведать старшим было никак нельзя, и, следовательно, это было что-то запретное, неправедное… Но Вэнь Жохань вооружился словами Лань И и разбивал ими все сомнения. — Разве от этого есть вред твоему сердцу? Так бы ты мучился, может, годами! А телу? Нет же. Совершенствованию? Сам знаешь, одна только польза. Закону? Но где же страдает хоть одна из благородных истин? — Но нам запрещено потакать телесным страстям. — А утоление голода или естественные отправления вам не запрещены? А это разве не то же самое? Ты не излишествуешь, не перебираешь удовольствиями или теми, кто их доставляет. Не пренебрегаешь делами, учением или совершенствованием в пользу утех на ложе. Нет же? Если да, я сам первый тебе предложу сначала выполнить долг, а уж потом… Видишь, нет. А то, что старшим не рассказать… ну так ведь ты им и о всякой своей трапезе не докладываешься, к примеру. И более того, они сами не спрашивают. О надобностях своего тела взрослый человек заботится сам. На это возразить Лань Цижэню было решительно нечего. Тогда в Цишане они пробыли полную луну. Улетая, Цижэнь чувствовал себя, словно пробуждался от сладкого кошмара — такие не редкость были в пору созревания, когда во сне мучительно хорошо, но потом весь день ходишь, как битый палками. Но еще полтора месяца минуло, и глав орденов с детьми собрал праздник в Ланьлине, а потом большая охота в Юньмэне, а потом опять в Ланьлине — кажется, день рождения Цзинь Гуаншаня… Лань Цижэнь прежде не замечал, как часты события, где люди из разных орденов встречаются друг с другом. Не все, конечно, но самые знатные — постоянно. Потом старый глава Вэнь стал посылать сына вместо себя повсеместно. А это означало — отдельное крыло в резиденции ордена, или отдельный лагерь на охоте, уединенная усадьба или полностью снятая гостиница… Они с Жоханем могли бы уже ни о чем и не спорить. Но спорили все равно. Так было привычно. Так было… интересно. Если б не дурацкая ставка, существовала бы разве хоть тень шанса увидеть Вэнь Жоханя в платье — в таком платье! ...Руки легли на струны, и в самый миг начала звука Лань Цижэнь уже знал, каким будет этот звук. Не просто неверным. Он знал в точности, насколько неверным: как поколеблет ткань пространства, как разозлит мятежного духа еще сильнее, вместо того чтобы успокоить… Что хуже: исполнить мелодию фальшиво или нарушить канон? Где польза, в чем вред? Как выбрать? И Лань Цижэнь сдвинул палец на струне. И вывернул кисть, прижимая костяшкой другого пальца другую струну: не там, где следовало по канону, но там, где это давало нужный результат. Он был одним из двоих Нефритов Гусу. Мастером гуциня. Он играл на расстроенном инструменте, и безупречная мелодия лилась из-под рук, двигавшихся совсем не так, как было должно. Расширенные глаза брата, потрясенный взгляд отца — о, Цижэню предстояло объясняться. Но сейчас его это не занимало. Только музыка. И еще — улыбка Вэнь Жоханя, стоявшего поодаль, и кончик его языка, выразительно проходящийся по губам, будто бы делая песню, умиротворяющую мертвых, обещанием небывалого наслаждения. Мятежный дух заплакал и рассеялся. Цижэнь был уверен: от зависти. — Я так и не смог подобающе настроить гуцинь после прилета, — повинился он, когда охота завершилась. — Но ведь он — оружие, когда речь идет о нечисти, а нас учат использовать оружие так, чтобы достигать цели. Потому я осмелился нарушить канон ради того, чтобы извлечь нужные ноты. Если мое рассуждение неверно, я готов смиренно выслушать наставление и принять наказание. Отец только покачал головой. — Рассуждение правильно. Меня беспокоит легкость, с которой ты принял и обосновал решение, Цижэнь. Но на охоте важно решать быстро… Тебя не за что наказывать, однако я хотел бы, чтобы по возвращении ты повторил основы канона. Гуцинь — больше чем оружие. Освежи это в памяти. — Цижэнь повинуется. ...Долго ожидать не пришлось: Вэнь Жохань проскользнул в окно сразу, как отзвучали шаги патруля по двору. — Смею ли я надеяться, что столь поздний час не станет поводом принудить меня петь тебе колыбельные? — Чтобы все псы Нечистой Юдоли сбежались тебе подпевать? Ни за что. Это было, пожалуй, незаслуженным оскорблением: Вэнь Жохань пел хоть и не особенно искусно, но вполне мелодично. Но и Лань Цижэнь давно уже не засыпал, как по щелчку пальцев, после девяти вечера. Собственно, в присутствии Жоханя это и произошло-то единожды! — Как же второй молодой господин Лань пожелает, чтобы его ублажали нынче ночью в награду за блистательное владение гуцинем? Впервые Цижэня посетила мысль, что, возможно, Вэнь Жоханю нравится проигрывать в их спорах. Очень уж довольным он выглядел. Предвкушал. — Желаю, чтобы ты ублажал меня сегодня вот этим. Шкатулку он таскал с собой в цянькуне уже какое-то время. Накануне прошлой их встречи спор Цижэнь проиграл и потому не осмелился извлечь свое сокровище на свет. Но сегодня Жохань точно не будет отпускать едких шуток… Длинные пальцы легли на лощеные деревянные бока шкатулки, огладили, подцепили завитки резьбы на крышке. Щелкнул замочек, и Цижэнь затаил дыхание. Он нарочно полуотвернулся, делая вид, что ему все равно. В конце концов, что бы ни подумал Жохань, он в любом случае должен будет выплатить свой проигрыш… — А ты знаешь, — тихо произнес Жохань, — я принес кое-что, думал предложить, если б у тебя не оказалось своих планов. Взгляни-ка. Ларец, извлеченный им из рукава, оказался почти такого же размера. Только в шкатулке Цижэня уместилось три деревянных подобия детородного органа, а в ларце Жоханя пять — от очень тонкого до неправдоподобно толстого. — Желает ли молодой господин, чтобы я воспользовался каким-то одним набором или обоими? Цижэнь сглотнул. Голова у него кружилась, как перед вторым в жизни полетом на мече. — Выбери по своему разумению. Я желаю принимать то, что ты решишь мне дать. Он не признался бы в этом и самому себе, но произносить вслух “я желаю” было каким-то отдельным, опасным, трепещущим глубоко внутри удовольствием. Поначалу Цижэнь едва заставлял себя шевелить губами, выпуская на волю эти звуки. Иметь желания было не против правил, но… каким-то образом против. Говорить о своих желаниях ощущалось несусветной дерзостью. Возможно, большей, чем запускать руки под одежду наследнику Вэнь. Возможно, Цижэнь уже немного понимал, отчего сборник изречений Лань И хранится в закрытых комнатах библиотеки, доступных лишь членам старшей ветви клана. Там было очень много о желаниях. И далеко не только о том, как их подавлять. — Хорошо. Ты позволишь завязать тебе глаза? Или хочешь смотреть? — Ох, не могу выбрать. Завяжи. Завяжи и… У нас нет ставки на следующий раз, так? — Если у тебя есть пожелание, скажи сейчас. — Нескрываемый интерес Жоханя немного облегчал этот выход за рамки. Пусть даже рамки игры. — Я хотел бы снова увидеть тебя в этом платье. И… с этими предметами. — О… О. Второй молодой господин Лань желает, чтобы я трахал его разными игрушками, нарядившись императорской наложницей. Вэнь Жохань облизнулся, приник щекой к зажатому в ладони деревянному члену толщиной с его запястье. Глаза у него сверкали. Цижэнь зажмурился, прикусил щеку, приподнял голову, позволяя провести широкую ленту под затылком. — Если ты скажешь это еще раз с таким лицом и в такой позе, меня уже не нужно будет... Это было ужасающе непристойно. Беспредельно бесстыдно. Человек, следующий праведному пути, должен был бы сгореть на месте, просто воображая такое. Человек, говорящий все это вслух, лежа обнаженным, с раздвинутыми ногами, выпачканный ароматным маслом, под взглядом другого… Пальцы Вэнь Жоханя сжали его член у основания. — Завидую твоей способности дойти до сверкающего пика от одних только мыслей. Но обожди, мы еще даже не начали. Я хочу, в конце концов, разделить с тобой удовольствие. ...с деревянным удом, который медленно, покачиваясь — наверное, самый тонкий из всех, — входит все глубже в задние врата… — Не кусай так губы, даже с твоим совершенствованием до утра не заживет. Хочешь платок в зубы? Или нет… вот. У нас их много, так что возьми одну в рот. Ты ведь наверняка умеешь играть на флейте. ...и с другим удом во рту, вырезанным достаточно искусно, чтобы чувствовать языком изгибы и впадинки… — М-м! — Да? — Дерево… невкусно. Хочу тебя. — ...Ох. — Нет?.. — Да. О да. Еще как да. Сейчас. Просто… вот теперь и я чуть было не постиг вершины наслаждения только от твоих слов. Ты знаешь, что ты впервые сказал это? У-у, не отвечай, ты красный весь. На, займи рот. Сейчас осторожнее, не кусайся только, я поменяю игрушку… а-ах… У Цижэня быстро затекла челюсть, и он выпустил член изо рта, но совсем отстраняться не хотел: облизывал, целовал, сжимал губами, чтобы заглушить стоны, когда еще более толстая деревяшка распирала его зад и то двигалась в нем мелко и быстро, то толкалась глубоко, будто пытаясь достать до золотого ядра. Стыдиться он уже не мог — видно, кончился запас этого чувства; и когда ощутил, как скручивается в животе предвестие освобождения, взмолился: — Хватит… хватит этих… вещей… возьми сам… Жохань не ответил, но вытянул из него деревяшку и отстранился. Стало ужасно пусто и одиноко, Цижэнь распахнул глаза — ресницы царапнули ленту, перед взглядом заклубилась багровая темнота. — Попроси. Скажи, что ты хочешь. Вкрадчивый шепот тек над ухом. И стыда, оказывается, в Цижэне еще хватало с избытком; он содрогнулся всем телом, вынуждаемый говорить, как под пыткой куда более мучительной и сладкой, чем все, что происходило с ним до того. — Я хочу, чтобы ты взял меня. Хочу в себе твою плоть. Хочу извергнуть семя, чувствуя, как ты делаешь то же внутри меня. Таково мое желание. И даже вдохнуть не успел, когда горячий и упругий — лучше любой деревяшки — член вонзился в него подобно копью. — Желание победителя — закон! Они поначалу осторожничали, берегли друг друга как умели, переспрашивали: не больно ли? не надо ли еще масла? а если вот так сделать? нехорошо? давай не будем… Но это закончилось быстро. Они были совершенствующимися, одними из сильнейших в поколении, и их тела легко заживляли повреждения и переносили боль — а вскоре обучились переплавлять боль в удовольствие. Возможно, то, что они делали друг с другом на ложе сейчас, простого человека если и не убило, так искалечило бы. Цижэнь кусал себе запястье, сдерживая крики: здесь Цинхэ, здесь не одинокая усадьба среди леса, каких много было и у ордена Вэнь, и у ордена Лань, — их использовали в странствиях или припозднившись на охоте, и там удобно было встречаться наедине. Вот где можно было орать в полный голос, так, что птицы испуганно поднимались из гнезд. Здесь нужно было блюсти тишину. Поэтому — только влажные удары плоти о плоть, потрескивание свечей да глухие стоны, да сдавленный шепот: “еще, еще, пожалуйста, еще!” Лента в конце концов сползла, и Цижэнь то жмурился, то широко распахивал ресницы, вглядываясь в лицо Жоханя, в глаза с огненным блеском, заметным даже сквозь завесу растрепавшихся волос. Приподнимался на локтях, глядя — любуясь! — как соединяются их тела, как волны напряжения бегут под кожей, как плоть погружается в плоть. Падал назад, пронизываемый иглами удовольствия, и мотал головой, не в силах ни выразить, ни удержать в себе наполняющий его восторг. — Цижэнь… — Да! Точно как он хотел, они излились одновременно. Жохань опустился сверху — тяжелое расслабленное тело, вздрагивающее от гаснущих искр возбуждения, — уткнул лицо Цижэню в плечо. Они еще оставались соединены; Цижэнь чувствовал, как семя, смешанное с маслом, потихоньку вытекает из него, — и ничего не хотел чувствовать по этому поводу, кроме блаженной усталости. Желание победителя — закон. Он пожелал и получил все по своему слову. Он и в другой раз получит желаемое, потому что Жохань, определенно, хотел того же самого. Они вообще все чаще хотели одного и того же. Зарывшись пальцами в прохладные пряди волос, обняв Жоханя и растекшись под ним, как под одеялом, Цижэнь покачивался на волнах дремы и думал о том, что в следующий выигранный спор он пожелает Вэнь Жоханя себе в спутники на стезе. А может, даже в супруги, если удастся. Им пойдет красное. Да-да, с золотым, со спущенным с плеч воротом и прозрачными полосами, приоткрывающими бедра… Жоханю так хорошо… Когда он проснулся, заботливо укрытый покрывалом — впрочем, к животу оно вполне недвусмысленно прилипло, — Вэнь Жоханя в комнате не было. Выбравшись из постели, омывшись и полюбовавшись на себя в большом бронзовом зеркале — бронза “съедала” цвета, но все равно было заметно, как постепенно истаивают на коже россыпи синяков и кровоподтеков, — Цижэнь причесался и сел за гуцинь. Сегодня инструмент покорился быстро — то ли притерпелся к холоду и сырости, то ли сменил гнев на милость, — и, сыграв положенные упражнения, Цижэнь принялся перебирать струны, пытаясь выразить крепнувшее в нем намерение не словами, но мелодией. И у него даже, как ему казалось, получилось. Но, сыграв новую песню три или четыре раза, Цижэнь понял вдруг очень отчетливо: он не покажет ее ни родителям, ни брату, ни старейшинам. Никому. Только, может быть, Вэнь Жоханю. И то — когда наберется духу высказать свое предложение. Потому что это была песня в духе Лань И: откровенная, совершенно неподходящая ни для гуциня, ни вообще для адепта ордена Лань песня о желании и о том, что победитель получает все. И еще — самую малость — о босых ногах, схваченных блестящими лентами.