эквивалентность

Атмосфера рубила пополам, Чонгуку словно прострелили грудь насквозь, выкроили органы и скинули в глубокую темноту. Тягучий запах взмокших тел кружился в воздухе, втягиваешь ноздрями и все волоски слипаются как от воска. Быть может на это влияло лишь восприятие и зайди в комнату иной человек - для него будет пахнуть прохладой. Шторы все так же были прикрыты, Юнги курил в форточку. Фонарный лязг целовал его кожу, опускаясь бликами по голой груди, заливаясь в ключицы, словно озеро. И он ежился, будто мог ощущать на себе эти прикосновения несущественного. У Чона сосало под ложечкой, пока он рассматривал чужую ложбинку чуть выше задницы, скрытой резинкой трусов. Позвоночник пятнами-горбинками стремился к шее, вылепливая грузный скелет. Короткие волосы затылка кололи даже прохладный осенний ветерок. Комната завонялась сигаретным дымом, клубы пробирались к потолку, обустраивая новый дом пожелтевшими разводами. И один Чонгук, уплывший в маленькой каноэ по собственному воображению был отключен от мира. Все вокруг казалось небережно счастливым, словно маленький мохнатый щенок, что ластится к стертым ладоням. Никто из них не осмелился разрушать это приятное молчание, что закрадывалось разными мыслями под подкоркой мозга. Теперь, когда страсть уступила место осознанию, они оба поняли что натворили, но отступать было поздно или же никто не хотел этого отступления. Единственные улики в виде комканных салфеток ютились в мусорке. И с каждой секундой это все больше казалось преступлением, где они оба - убийцы, а мотивом послужил момент. Когда Юнги вернулся к дивану, вновь оглаживая младшего своим ласковым взглядом, то первый начал еще больше гордо стыдится. Он сделал Чонгука таким. Таким взмокшим, счастливым, влюбленным; Он вылепил его из пластилина, что после превратился в золотое обрамление его личностных качеств. Он сделал Чонгука. И все, кроме предпоследнего преднамеренно. Все возможно перевернуть в данной ситуации. Салфетки выброшены, сперма смыта с рук, запахи секса улетучиваются в приоткрытое окно и только единственное, что навечно сохранится - воспоминания. Они могут отмыть все зеркальные поверхности, до этого участвующие, постирать шторы. Но никак не чужие прикосновения. Юнги думал, что это поможет ему распутаться, сделать важный шаг в собственной жизни. Но как он не смог отказаться от Тэхена, так и не может от чувств к Чонгуку. Корни накрепко проросли в его сердце и теперь он не знает кому сделает больнее, чем самому себе. Однако, с младшим ему не хочется быть ненастоящим, с ним все маски трескаются тогда, когда заглядываешь в эти непорочные глаза. И хочется вылюбить, залюбить. Чонгук так ласково смотрит на старшего, с горечью поправляя локоны, что выбились из копны осветленных волос. Все кажется миражом, маленьким грязным сном Гука, но он все еще никак не может проснуться. И то, что они сделали это в реальности - дает по сердцу больнее, чем понимание собственных чувств. Нет даже желания задумываться о том, кто это начал, ибо они слились воедино, оба начали двигаться в медленном, мягком, нежном вальсе, что вскружил им голову. И насколько бы Чонгук не был сейчас расстроен, приставь к его голове пистолет - он бы в любом случае повторил это еще раз. Младший жмется к теплой руке своей покрасневшей щекой и Юнги улыбается, обнажая десна. Такой маленький жест делает их обоих счастливыми. И только сейчас Мин понимает, что лишь с Чонгуком он позволяет себе быть таким: настоящим, грубым, радостным, счастливым, страстным, потерявшим голову; разным. Однако, еще и лишь рядом с Чонгуком он чувствует себя потерянным, лицемерным по отношению к Тэхену. Две стороны одной монеты, что вечно встает на ребро. ... Тэхен заявляется домой поздно. Пьяный в стельку он находит Мина в спальне. Но второй не спит, мысли холодными оковами тянут к полу. Ким ударяется о все косяки, которые находят его по пути в комнату. Темнота съедает веселый настрой, тело расслабляется, когда мозг оповещает о местонахождении. Скорее хочется лечь в кровать к своему любимому парню, обнять его всеми конечностями и рассказать все то, что произошло с ним за вечер. Он совершенно забывает о Чонгуке, который безжалостно делает вид спящего. — Юнни, — пьяно тянет Тэхен, обвивая Мина со спины.— Мы с Хоби столько всего натворили.. Юнги усаживает его на свои колени, ласково улыбаясь такому проявлению любви. Воспоминания метят его сознание, он спускает Кима с колен, усаживая рядом с собой, но объятий не распускает. Мин, как бы это паршиво не звучало, совершенно забыл о времени и своем возлюбленном, пока находился в объятиях другого. — Тебе нужно поспать, любимый.— Тихо произносит Юнги, останавливая поток событий, что рвется из рта его парня поцелуями. Мин боится, что тот почувствует чужой вкус на его языке, ладони потеют. Но тот лишь пьяно усмехается, затягивая в поцелуй. Тэхен сжимает белую футболку пальцами, порываясь ее снять. Он медленно пробирается к тонкой кромке перемещения в горизонтальное положение. Ведь сейчас как никогда хочется резко, страстно, неуклюже. И целует он также: страстно, мокро. Мин не торопится его останавливать, все заходит слишком далеко. И один из них чувствует, как насыщение не то что не приходит, оно даже не начинает скапливаться. Чонгук сжимает белые простыни руками, он не осмелится закрыть уши. Ибо что-то внутри его все еще с интересом вслушивается в тихие причмокивания. Сердце больно сжимается и он почти порывается остановить их, но усаживается обратно, до побеления поджимая губы, скручивая их в тонкую полосу. Он чувствует себя виноватым за то, что просто попытался ворваться в их вселенную. Почти забывая о том, как без раздумий разрушил ее этим вечером, как создал свою. Порочную. Юнги сквозь всю эту суматоху слышит тихий шелест ног по паркету и решает, что боли на людей ему на сегодня достаточно. Если Тэхена сломать сложно, то на Чонгука достаточно лишь подуть и он рассыплется, словно песчаная фигурка. Почему-то он чувствует младшего всеми фибрами души, если можно так сказать. Чон легко читаем, он скрывается лишь от ненужных мотивов, но не от людей. Поэтому он на грани грубости отпихивает своего парня, задерживая его попытки приблизиться. — Тебе завтра на работу, Тэхен,— продолжает он, слизывая чужой вкус, все еще оставшийся на Миновых губах.— Позволь мне о тебе позаботиться. Он произносит это зная, что тот не в силах противостоять таким нежным словам. И Ким обиженно закатывает свои блестящие глаза, а после, расставив руки в стороны, падает на кровать. Она встречает его своей белизной, обнимает. Именно тогда Тэхен понимает, насколько ему хотелось спать еще пару минут назад. Слабость возвращается в тело, теперь он даже не в силах раздеться. Поэтому Юнги делает это за него. В голове крутятся тысяча мыслей, но не вокруг Тэхена, а вокруг того мальчишки, что скорее всего уже плачет, сидя на разложенном диване. От мысли об его слезах внутри жжет неприятными воспоминаниями. Губы горят от предательства, он целует брюнета в лоб, приглушает свет, позволяя атмосфере темноты расплыться. Все внутри ежится, напоминания бьют невпопад, оставляя эфемерные синяки на нежной коже. Когда Мин идет по коридору, его одолевают разные мысли. Мягкие тапочки медленно шаркают по коридору, разгоняя пылинки. Все это сбивает с толку. Коридор до гостиной становится длиннее, уже. Он стоит в проходе недолго, перебирая мысли в своей голове. Все как-то неправильно, неточно. И ему, как чертежнику своей судьбы хочется измерить все до миллиметра, сравнить с оригиналом. Но он словно специально упускает это. Дверной проем давит на него, словно обволакивая невидимой пленкой. Но он проходит, смахивая с плеч остатки этой самой пленки. Чонгук сидит на диване, его глаза блестят не от слез, они словно сверкают в густоте этой темноты, будто два ограненных драгоценных камня. И сейчас, Юнги чувствует себя так, будто потерявшись в лесу, его отыскал спасатель; спустя неделю голодовки, пока укрываешься под знойным солнцем, пытаешься расплутать меж кучных веток, а в итоге несколько ночей сворачиваешься клубочком под собственными страхами быть съеденным лесными зверями. Никто из них не решается выронить и слова, боятся спугнуть атмосферу, что поселилась в комнате. Юнги наконец преодолевает порог, шурша носками по полу. И младший оборачивается, глаза встречаются в кратком, нежном танце, что засвечивает прозрачность надежды, повисшей в воздухе. Кровать с скрипом проминается под весом Юна, когда он садиться рядом с младшим. И у каждого одна и та же мысль в голове "Что сказать?". Чонгук поворачивает голову вправо, вновь позволяя их зрачкам встретится. Мин выглядит неопределенным и запуганым, теперь он понимает каково ему. Растрезанность сознания делится на двоих, умножается в столбик на чувства и вычитается болью. Все приходит в тупик, целые числа давно не сокращаются. — Почему ты здесь? — Спрашивает темноволосый, тая надежду, что ломает его пополам. Ведь эта надежда, которая создает из него эгоистичного подлеца, что рушит чужие чувства, что создает его собственные, неправильные. Старший не отвечает, он молчит, притягивая Чонгука к себе за голову. Жмет его к своей груди как малого зверька только приученного к человеческим руками. И тепло растворяется в касаниях, когда Чон обнимает в ответ. Цепляется за него, как за последний осколок тонущего корабля. Да вот только штурвалом правит именно он. Юнги запутался, но сдавать назад с каждой секундой становилось лишь позднее. И никакого логического выхода из этой канители до жути неправильных и одновременно настолько желаемых им самим событий не находилось. Он лишь очерчивает прохладными пальцами его затылок, сминая пальцами темные колючие волоски рядом с шеей. Он задевает чужие уши, одаряя теплыми прикосновениями в нежном порыве. Юнгеева футболка мнется под чужой щекой, когда Чон трется об нее, словно пытается влиться в старшего. И он поднимает лицо выше, каждый раз мазками-потираниями ластясь как щенок к хозяину. Каждый миллиметр тела его делает беспомощным до того момента, пока он не роняет голову на чужое плечо. Темные волосы опадают по светлой майке, с контрастом струятся и это что-то напоминает. Юнги пахнет терпким осенним дубом, он пахнет летней травой и сыростью асфальта после ливня. Зачастую, то, чего желает и просит наше сердце, является неправильным выбором со всех точек рассмотрения. Однако, в мире людском принято считать, что сердце - способный мыслить орган и выбрав им один раз ты более жалеть не будешь. Но как много людей ошиблись и тут вини их, вини сердце - иного исхода не получится. Быть может, все байки про сердце были придуманы лишь для того, чтобы скинуть с себя ответственность. "Сердцу не прикажешь", да, если оно живет искренне не в вашем теле, а давно съехало как максималистский подросток в отдельную комнату с броской надписью "не входить". Жизнь неповторимая, неповоротливая и местами резкая штука. Вырулив на неправильный съезд придется объезжать весь город заново. Кто-то из них должен быть умнее, кто-то должен отвергнуть первым, дать шанс Тэхену. Но Чонгуку впервые хочется быть эгоистом, а Юнги им быть никогда не переставал. Быть может прекращать уже поздно? Тогда что говорить до отношений с Тэхеном, туда лучше совершенно не соваться и тогда Гук в очевидном проигрыше. Но они все решат. А решат ли? — Нам нужно рассказать ему. — Первым эту ношу пробует Чон, терпкие нотки нефтепродукта врезаются в язык, самые неприятные слова оседают на его корне. И Юн сам знает это, брюнет понимает это по грубо приподнявшейся на вздохе грудной клетке. Лишь электрический свет фонаря врезается в окно, лобзая ненатуральными лучами темные углы ламината, залезая маленькими ручками на барную стойку. Чон шепчет куда-то в шею, не переставая мелко потираться о чужую кожу. И наконец он отстраняется, разлепляя расслабленные глаза. Ему с старшим комфортно, ему спокойно. Но то, что он видит перед собой почти разбивает ему сердце. Их глаза встречаются, посылая друг в друга непреднамеренные вопросы. — Я курить, составишь компанию? — Тихо проговаривает Мин. Ибо Тэхену о таком знать не следует. Не то чтобы он скрывался со своими вредными привычками (кроме Чонгука, если его можно таковой назвать), но Ким никогда не любил запаха табака, тем более от своего любимого. И сколько бы Тэ не пытался отучить его от пагубной привычки, ровно столько же раз они и ссорились. Все доходило до того, что брюнет пару раз переезжал в гостиную, чтобы не спать с "пепельницей", переставал с ним целоваться или просто выкидывал все его сигареты в мусорку. И это никогда нельзя было назвать хорошим деянием, по сути, пачка сигарет - это деньги, а с другой стороны, это убийца легких. А еще с одной стороны, это Мин Юнги, а менять человека, пускай и в лучшую сторону, значит не любить его полностью. В общем, ситуацию можно рассматривать с разных и бесконечных сторон, поэтому блондин курит только на лестничной клетке, когда Ким дома. ... На лестнице холодные ступеньки даже тогда, когда Чон обнимает свои колени. Юн сидит рядом, выпуская едкие облака дыма, что щиплют глаза. На часах ранее утро, но небо затянуло тучами, поэтому через маленькую форточку, с разбитым стеклом, скользит лишь свет уличного фонаря, который почему-то все еще не выключили. Кто из них кого держит за руку не понятно. То ли Гук старшего, то ли наоборот. И кажется, один из них для себя все потихоньку решил. Уж очень последние объятия были похожи на прощальные, на те, что принадлежат горькой разлуке. Юнги докуривает, треплет младшего по его соевым волосам как то совсем по дружески. Как он уже и говорил своему внутреннему, на сегодня боли на людей ему хватает, а Чона сломать легче легкого. Однако, сегодня закончится тогда, когда они оба заснут. Оно сменится новым днем и Мин надеется, что этот новый день перестанет бить его по сердцу или хотя бы пинать по почкам. И даже если сейчас он не готов брать на себя ответственность за чужое разбитое сердце, то завтра сделает это за него. Так нельзя, насколько бы ему не нравился Чонгук, это никак не может сравнится с любовью к Тэ. Ведь он его любит и очень сильно. Ну, а пока, он жмет брюнета к холодным красным подъездным прутьям, придерживая его затылок, чтобы тот не ударился. И целует, выедая свои последние надежды, прощаясь как с солдатом, что уходит на фронт разбитых желаний. Хотелось бы сказать что младший не дурак, но он именно такой. Он именно такой и это было понятно с самого начала. Сигарета давно затлела под их ногами, выплевывая свои последние остатки табачного дыма.