эквивалентность

Добравшись до конца - всегда начинаешь думать о начале. Пока находишься за линией старта - продумываешь окончание пути. Но почему никто не думает о промежуточном результате? ... Кафе кажется сущим адом, пока напротив сидят Тэхен с Юнги. На фоне играет вальяжная музыка, позволяющая расслабится и вдохнуть полной грудью. Но не Чонгука. Ему душно, жарко и некомфортно. Грудь сдавливает, пока он смотрит на воркующих голубков напротив. И совесть большой ладонью давит на грудную клетку, выдавливает легкие через ребра. Они сидят не просто так, сейчас они ждут какого-то их общего друга, спорят о том, кто будет платить и просто улыбаются друг другу, ловя момент. Но у Чона перед глазами скачут картинки и кажется, будто все произошедшее было сном. Руки Юнги на его шее, тонкие пальцы, переплетающиеся с его. Волосы, губы, слезы. Он определенно хочет чтобы Юнги заплакал сейчас. Ему хочется, чтобы Юнги плакал, каялся и извинялся перед обоими. Что-то внутри заставляет Гука корить старшего, но злость съедает его самого. Все исчезает, как только темные омуты встречаются. Ожидание для младшего проходит в тишине. Атмосфера больше не давит на его уши, внутри сознания темно и скользко. Большие капли, что твердеют на потолке его забвения, спешат соскочить, раздавить его сожалением. Кто-то садится рядом с ним. И тут он вспоминает, что они пришли не просто перекусить. Тэхен хотел познакомить Чонгука с их лучшим другом. Его рыжие волосы выедают зрачки Гука и ему очень хочется сжать веки, начать массировать пальцами, чтобы расслабление наконец наступило. Этот кто-то улыбается с ямочками и очень громко смеется, протягивая Юну руку для фирменного приветствия. — Я Чон Хосок,— Когда он поворачивается к Чонгуку, то ему почему-то хочется зажать нос. От нового знакомого слишком разить искренностью. Младший жмет его теплую ладонь, на ощупь этот парень как шелк лучшего производства. — Очень приятно, Я Чонгук.— И выдавить из себя улыбки не может. Тэхен смотрит волнительно, маска Юнги наконец трескается волнением. Но никто из них не замечает этого. Хосок оказывается очень общительным, даже слишком. За первые пол минуты он рассказывает почти всю предыдущую неделю, начало их долгой дружбы и даже то, как зовут его собаку. Чон громко смеется на свои же шутки и даже немного заражает своим смехом Чонгука. Ему становится легче, он даже может наконец вздохнуть. А то, как Хосок вопит на то, что они заказывают с ним один и тот же соус, вообще разжигает гогот первого на все кафе, заставляя младшего улыбаться. ... — Да когда вы уже поженитесь, чертовы голубки? — Хо опять смеется, масляными, от картошки, пальцами тыча на противоположную сторону стола. Оттуда звучат лишь ласковые слова и звуки поцелуев. Чонгуку опять плохеет, кости жмет холодом, словно после ледяного душа. Улыбка опадает, кончики губ становятся слабыми. И тогда, когда их с Юнги глаза встречаются, он выглядит извиняющимся. Но никто, кроме них двоих не замечает этого. Слезы подступают нещадно, наступая на горло грязным ботинком. Мин замечает это и опять открывает рот как болванчик, рассматривая реакцию младшего в его глазах. Слова совершенно не ластятся к его языку, предательски застревают поперек горла. Его словно сейчас от самого себя вывернет желчью прямо на темную поверхность. Он становится слабым, видя грустного Чонгука. Зная, кто послужил причиной. Но не успевает он ничего сказать, как Чон вскакивает, почти ударяясь коленями об стол. — Я подышать.— Кидает он через плечо, протискиваясь между Хосоком. А потом быстрым шагом плетется в сторону стеклянных дверей, втекая в толпу прохожих. На минуту за столом воцаряется молчание, но после очередной шутки вновь гогочет Тэхен. Юнги запутался. Он запутался настолько, что собственные руки и движения ему кажутся неправильными. Чонгук оказался ураганом, что засосал его полностью, нежданно и негаданно. Все события крутятся, ссасываясь в воронку безнадежных дней. Он явно соврет если скажет, что совершенно не думает о той ночи. О той прекрасной, теплой, правильной ночи, которую провел с младшим. Мозг кипит, отдавая в глаза импульсами. Мину хочется быть правильным. Ему хочется, чтобы все вокруг были счастливы, но он не замечает, как собственными пальцами затягивает петлю на шее чужих чувств. Сейчас его глушит вина. Он и так испытывает ее слишком долго, если быть честным. Но с каждым разом внутри все сильнее съеживается, стараясь исправит ситуацию. Сначала Юнги проверяет атмосферу за столом, вроде как эти двое мило воркуют. Затем, выжидает пару минут, быть может Чонгук сам вернется. Но на входе даже намека на его силуэт не находится. И тогда он поднимается изо стола, хватая пачку сигарет со столика. — Я перекурить, скоро буду.— В этот раз он даже не целует ожидающего Тэхена. Просто спешит на улицу, чтобы вдохнуть свежесть Сеульского дня. Тэ выглядит немного ошарашено, удивляясь морозу от своего парня. Он переводит взгляд на Хосока, что лишь пожимает плечами на его немой вопрос. ... Ветер мурашками пробегает по шее. Как хорошо, что он додумался захватит с собой куртку. Но Чон ведь пошел в кафе в одной лишь толстовке, вот маленький эмоциональный придурок. Улочка кажется незнакомой, будто не он живет за самым ближним углом к этому месту. Глаза не могут сосредоточиться, он ищет лишь одного человека. Даже решает обойти маленькое заведение со всех сторон, когда вспоминает, что за углом вроде есть маленький переулочек. Старший не ошибается, заворачивая туда. Навесной фонарь висит над маленькой лавочкой, на которой, скрючившись, сидит Чонгук. Он выглядит выкинутым бумажным самолетиком, что прилетел к неправильной двери. Брови Юна сводятся к переносице, когда он видит, как тот неловко носом кеды ковыряет трещины в асфальте. Чем дальше заходишь, тем сильнее пахнет уксусом. Большие дома перекрыли весь свет, теперь Мин словно оказался в ночи. Он садится рядом с младшим, сразу закуривая. Пепел летит по ветру, скручиваясь, разъединяясь на маленькие серые шкурки. Молчание больше не является неловким, сейчас оно считается вынужденным. Чонгук тянется за сигаретой и старший вопросительно вскидывает угольную бровь в удивлении. — Как давно ты куришь? — Не говори так, словно знаешь обо мне все. — Чонгук сегодня остр на язык. Он заглядывает в чужие глаза чтобы убедится, что это прозвучало так, как должно было. И не находит ни малейшей песчинки усмешки в глазах, цвета темной ночи. Кеды натирают босые ноги Мина, оставляя кровоточащие отметины. Сейчас его ноги почему-то схожи с тем, что находится в его груди. Эти чувства хочется выскоблить, чтобы они не смогли просочиться насквозь, отдаваясь тому, кому по праву принадлежат. Но как только темные омуты встречаются в соевой ночи - все испаряется. Слова не хотят выдавливаться, даже их подобие не вылезает из чужого рта. Чонгук смотрит обиженно, слезы успели передумать, забегая обратно в железы. Прохладный ветер перебирает кости, лижет покрасневшую кожу шеи. О нем хочется заботиться, обнять его прямо сейчас, выжать до единой капли в стакан и выпить залпом. Непонятное ощущение овладевает старшим, он стряхивает его с кончиков пальцев вместе с потом. — Не смотри на меня так, словно я разрушил тебе всю жизнь, Чонгук.— Младший отводит взгляд на свои кеды, попутно закатывая глаза. — Конечно нет, — Чонгук опирается локтями на собственные колени, а потом находит покой лица в ладонях. Безвыходность взгромождается на его плечах, ловко постукивая по позвонкам. — Для всякой жизни нужно время, хен. А у нас его нет, ведь так? На риторические вопросы не отвечают, думает Юнги. И опять он ведет себя как слабак, путаясь в наваждении и сгоняя безнадегу, что запуталась в чужих темных волосах своими пальцами. — Время лишь иллюзия. — Чон обдумывает сказанные Мином слова, хмуря брови в недоумении. Густая ночь этого переулка скрыла его намеренья. Теперь совершенно непонятно что он имел ввиду. Время лишь иллюзия. Если время лишь иллюзия, то кому оно нужно. Юнги опять дает ему надежду, которую вновь растопчет где-нибудь в переулках, оставит на лавочке или вобьет в брусчатку улиц. — Время придумала кучка людей, Чонгук. Мин буквально развязывает младшему руки, он почти бежит навстречу его чувствам, раскинув руки в стороны. И все еще не ощущает груза ответственности. — Разве ты не чувствуешь как наше время застыло прямо сейчас, Юнги-хен? Беспрерывно. Глаза в глаза. Ночь окутала их. Пускай на часах всего пять часов вечера, а на улице все еще светло. Маленький переулок стал их собственным миром, где дома - ночное небо, а звезды - попеременно загорающиеся окна. Юнги больше не хочется притворятся, Чонгуку не хочется строить из себя верного друга, холоднокровного до собственных чувств. — Ты доверишь мне это время, хен? — Слова звучат так вымученно, что внутри у Юнги все сжимается настолько, что легкие встречаются с печенью. И Юнги без задней мысли отправляет Тэхену смс о том, что Чонгуку стало плохо и он доставит его домой. ... В комнате становится прохладно, когда Чонгук приоткрывает окошко. Его тело почему-то знобит, видимо отзывается так на ложь и предательство. Странно, что Тэхен даже никак не отреагировал на это. Сообщение висело в их чате, отмеченное двумя галочками. Юнги стоит напротив окна, закуривая. Дым струится, сливаясь с ветром в быстром танце. Пар белый, похожий на маленькие капельки сока, выделяющиеся из стебля одуванчика. На запах отдает горечью, на губах остается негой сладости. Никто из них не знает, в чем определенность сути их пребывания здесь. В чем причина их побега от реальности, скрывая розовеющее солнце за темными шторами. Почему Юнги оставил любимого парня с его лучшим другом. Почему Чонгук попросил этого, предал Тэхена наиболее грязным способом. Юнги для Чонгука из тех немногих, с кем ему хорошо. До головокружения приятно, когда всеми фибрами души чувствуешь, что человек твой. Быть может, это все краткое наваждение, что запудрило им обоим мозги. И пусть права на ошибку у них более нет, они оба это понимают. Чонгук боится подходить первым, он лишь с дивана наблюдает за старшим, обводя взглядом его широкие острые плечи, высчитывая количество катышек на одежде. Молчание тонким якорем повисло в воздухе. О чем думает Юнги, о чем думает младший. Для чего они здесь переигрывают ту самую ночь, словно актеры самого дешевого театра в мире. Шторы кажутся спасением, когда комната полностью погружается во тьму, словно ночь и вправду наступила. Юн поправляет темный материал, позволяя кольцам скользит в одну сторону. Диван становится подушкой безопасности, хоть расстояние из них никто и не держит. Считанные сантиметры первым преодолел Чонгук, переплетая пальцы с чужими шершавыми. Он оглаживает костяшки, желая разгладить в перебегах сморщившуюся кожу заледеневших рук. — Время лишь иллюзия, Юнги-хен.— Повторяет младший чужие слова, скользя по тонким ниточкам губ глазами.— Ты прав, мы ведь сами создали себе ночь. Включи мы свет - будет день. Юнги выглядит умиротворенно, слишком спокойно для того, у которого внутри все переворачивается. По правде говоря, он совершенно не может думать сейчас о Тэхене. В данный момент Ким кажется чем-то отдаленно больным, схожим с навязчивым сном. Но вещи вокруг напоминают о его реальности. Неправильно было бы скрываться в отеле, словно они оба хотят этого, хотят заставить старшего страдать. Но их связывает что-то более интимное, нежное и оседающее на кончике языка после поцелуя. Чувства. Младший облизывает свои губы, желая увлажнить их чем-то помимо собственной слюны и тогда в голову приходит лишь одно. Потянуться за поцелуем, разрушая последние попытки обоих на побег от самих себя. Когда сердце Юна сбивается с ритма, а дыхание заковывает в клетку он понимает - грани были нарушены еще в ту ночь. Их языки переплетаются и мыслить трезво становится трудно. Некуда отступать, на поле боя одни поражения. Юнги чувствует, как младший вбирает его лицо в свои еле теплые ладони, пальцами оглаживая кожу. Он тянется, щупает, прикасается. Чонгук на вкус как сахарная вата, что оставляет за собой еле ощутимое послевкусие жженого сахара. Он как горький шоколад, который Мин пробовал лишь в детстве. Гук на вкус настоящий, живой. Тэхен рядом с ним выглядит как картонная оболочка, слишком идеальный. Юнги сминает чужие бока сильнее, впиваясь пальцами в светлую ткань байки. И он целует жаднее, переходя с одной губы на другую, играясь с чужим языком, проходясь кончиком собственного по белоснежным зубам. И внутри обоих все плавится, но нега не кажется знобящей до чесотки, она ощущается как теплое солнце в весенний день. И Чонгук теряет в нем свой рассудок, переходя с грубости на нежность. Растворяется, как сахар в чае. Плавится, словно пластилин на солнце. Фейерверки в легких будят бабочек, щекочущих его поджелудочную. Чону хочется ухватить еще больше, почувствовать глубже. Он чувствует себя зависимым от этого ощущения, словно борется с диким голодом. И тогда, когда он оказывается на коленях старшего, тот лишь возбужденно выдыхает в чужой податливый рот. Юнги выглядит удивленно, отрываясь от их поцелуя первым. Сейчас, когда ими обоими овладевает желание, терпеть больше нет сил. Все, что Мин может разглядеть в густой тьме это то, что Чонгук выглядит так завораживающе сказочно: его темные волосы растрепались от частых потягиваний старшим, байка смята в районе талии, а грудь вздымается часто-часто, весь кислород был украден; густые ресницы подрагивают, пока глаза блестят в темноте, внутри этих кофейных омутов явно горит огонь. Внутри Юнги зажигается пламя, что проходится по всем костям: он причина такого вида Чонгука. Юна бесит то, насколько шея его кажется нетронутой. Он припадает к выемке меж ключицами, оставляя мокрый след. И чувствует, как младший нетерпеливо оттягивает его волосы, сжимая в кулаках до пощипывающей боли на затылке. Все внутри съеживается от столь приятных касаний и Чон выдыхает в темноту комнаты, чувствуя, как жар отбивается об стены узкой гостиной и возвращается в его тело. Поцелуи старшего кажутся чем-то весьма невероятным, широкий язык ласково оглаживает выпирающие ключицы, после зацеловывая следы. Голова действительно идет кругом, когда Юн поднимается выше, украдкой оставляя дорожку из порхающих поцелуев. Звезды вселенной вновь загораются, когда Мин находит чонгуковы губы во тьме. Сливаясь в страстном поцелуе все кажется иным. Юнги уже во всю шарится по чужим бокам, оглаживая мягкую кожу и Чонгук более не вздрагивает от новых прикосновений, привыкнув к ним. Они словно перемещаются в новые события, новую или старую жизнь, где ближе друг друга у обоих никогда и не было. Губы Мина покраснели от долгих поцелуев и страсть медленно перетекает в жгучую нежность вновь: дразня, оттягивая губы поочередно, кусаясь. В штанах младшего и так давно душно, а сейчас все сильнее наливается кровью и каменеет, когда он чувствует Миновы руки на своих бедрах. Чонгук более не кажется хрупким малым, его мышцы ног перекатываются у старшего под пальцами, пока тот ерзает, вновь забываясь от новых прикосновений. — Могу я потрогать тебя, Чонгук-а? Вопрос звучит неуместно и глупо, не требует даже ответа. Но Чон все равно застенчиво кивает, уши начинает жжечь огнем смущения. Юнги мог бы поклясться, что он умер бы от красоты глаз напротив, если бы не темнота данной комнаты, однако ситуация неподходящая. Мин крадется к чужой ширинке тонкими пальцами, боясь спугнуть момент. Но младший в этом вопросе оказывается более бестактным, просто сжимая его член сквозь тугую ткань джинс. Его смелость то исчезает, то появляется, прямо как румянец по всей поверхности лица. Юнги выдыхает через нос, мелко подрагивая, желваки сжались с новой силой. Ураган поцелуев вновь нападает на них. ... Старший мог поклясться, что никого более чувствительного он в жизни не встречал, а у него отнюдь было и не два, и даже не три половых партнера. У Чонгука красная головка с блестящей капелькой предэякулята, чем-то напоминающего утреннюю росу. И когда Юн сжимает ее в своей ладони, шаркая ей вверх-вниз, тот аж весь сникает, останавливая собственную руку. Темные волосы опадают на юнгеево плечо, струясь по ткани его светлой футболки. Чонгук стонет съеживаясь, хотя они только начали. У Мина тоже выдержка не железная, однако он тоже хочет, чтобы на него обратили внимание, подталкивает бедра в замок из одной Чонгуковой руки, жарко выдыхая ему в ухо. Даже просто находиться в кольце ладони этого мальца - неимоверное удовольствие. И сейчас, пока они ласкают друг друга, озаряя комнату своими выдохами, яркими стонами и мелкими подрагиваниями, все глохнет. Все сомнения скатываются в складках скомканных штанов, что пару минут назад были откинуты в сторону. Чонгук дрочит быстро, размашистыми движениями. И Юну кажется, словно он создан лишь для него, его ладонь - создана для его члена. Чон словно читает ему мысли, знает, что нужно ласково массировать уздечку или проезжаться кончиками ногтей по головке, вызывая табун мурашек. А еще он знает, как надолго залезть в чужую голову. Никто из них не знает как долго их собственная ночь будет жива, насколько хватит их маленькой вселенной. Чон привыкает к темпу, вновь вытягиваясь в осанке и затягивая Мина в глубокий поцелуй. Сейчас поцелуи становятся жарче, язык змеей заползает почти в глотку. И тогда, когда в очередной раз они сталкиваются языками, ласкаясь. Чонгук спускает первым, не успев даже предупредить и пачкает собственную светлую толстовку. Мышцы пресса сокращаются, на момент делая его похожим на гусеницу; Он закидывает голову назад, стонет протяжно, заставляя Мина зациклится лишь на его звуках, его движениях. И тогда, когда Юнги эгоистично спускает прямо в чужую ладонь, он впервые за долгое время чувствует себя настоящим. Мокрый лоб упирается в часто вздымающуюся грудь.