Цвет воспоминаний

      Она чувствует, что всё идет не так — хоть и впервые в жизни понесла она дитя… Надия чувствует и понимает, даже будучи на грани сознания, даже не слушая хриплые шептания целителей — что-то не так, даже слишком.       Страх скользкими липкими щупальцами окутал сердце еще в тот миг раннего утра, когда она проснулась с тихим шипением и тянущей болью внизу живота. Она успокаивала не на шутку встревоженного мужа, улыбаясь уголками тонких губ и крепче сжимая его ладонь.       «Всё будет хорошо»

«Не волнуйся так, милый…»

«Что со мной может случиться?»

      Как оказывается, может, еще как. Боль казалась бесконечной, голос уже охрип от криков — всё, на что ей теперь хватает сил, так это едва слышно стенать. От перманентных схваток хочется выть и кричать, хочется реветь и плакать, рвать простыни острыми ногтями… но сил больше нет. Слишком долго продолжается это всё.       Тогда паническая мысль прошивает ускользающее сознание — что-то не так. Слишком долго, слишком больно… был бы хоть толк от всех этих схваток и потуг, но округлый живот по-прежнему неестественно контрастирует с исхудавшими конечностями. Лишь едва заметные судороги проходят, от которых Надия уже не кричит — еле слышно скулит, потеряв все силы. Чувствует, как к взмокшим вискам липнут черные волосы, разметавшиеся по подушкам.       Уже который час всё это продолжается. Конечно, говорили знакомые волшебницы, что первые роды всегда трудные, всегда идут долго и тяжело… но не настолько же ведь?       На грани сознания она вспоминает, с каким трепетом ждала своего малыша, ласково поглаживая округлый живот и чувствуя едва ощутимые толчки в ответ. Вспоминает, как с робкой улыбкой повитуха объяснила ей причины плохого самочувствия — тогда на ее глазах навернулись слезы счастья от осознания, что носит под сердцем их с Сайрусом ребенка, плод их любви.       Тогда почему ее не покидает тревожное ощущение опасности, нависшее над ней и ее ребенком предгрозовой тучей? Почему обреченный полушепот лекарей, среди которых не может она и двух слов разобрать, кажется ей похожим на зловещие голоса?       Надия лишь по животу поглаживает, сдавленно дыша и смотря в потолок затуманенным взглядом — словно пытается успокоить еще не рожденное дитя, которому, как и ей, сейчас нелегко. Сердце бешено колотится о ребра, воздуха не хватает, перед глазами то мутнеет, то снова прояснивается, а боль… она стала бесконечной, вездесущей.       — Госпожа… — тихий и несколько скорбный голос старой повитухи выводит на какие-то мгновения Надию из забытия, и она находит в себе силы приподнять голову. По опечаленному взгляду целительницы понимает, что сейчас услышит, а потому едва заметно качает головой, пока в уголках глаз зреют слезы новой боли и страха. — Роды слишком тяжелые. Мы… мы можем спасти только вас или ребенка.       Она ожидала такого приговора. Но в то же время не желала его признавать — надежды нет, всё обречено… всё слишком неудачно сложилось, и ничьей вины в том нет и быть не может.       Ей хочется выть от отчаяния. Она потеряла всех, кого любила — мать, отца… после всего выпавшего на ее долю горя лишь поддержка Сайруса помогла Надии не потерять себя, не сломиться и не доломаться окончательно. На какие-то мгновения ей казалось, что она стала самой счастливой женщиной на свете, ведь теперь у нее есть любимый супруг и совсем скоро у них появится ребенок.       Видимо, боги-драконы решили, что она слишком счастлива.       А потому поставили перед столь жестоким выбором.       Перед глазами у нее встают нежные материнские черты, гордый взгляд отца — до того, как он продал душу Ургашу… она потеряла всех, кто ей был дорог. Всех, кого она любила.       Надия не может потерять еще и сына. Её сердце попросту не выдержит осознания, что она осталась жива, — снова — в то время, как еще одна родная кровь навсегда покинула ее. Родителей она никогда больше не увидит, она только оправилась от столь большой утраты, а теперь ей нужно решить, кому жить, а кому умереть. И если она эгоистично выберет себя… то всё равно душевно умрет, похоронив вместе с еще не рожденным сыном и остатки своей души.       Она попросту не выдержит еще одной смерти близкого.       Очередная схватка прошивает тело, из-за чего Надия с тихим рыком выгибается и по инерции впивается в хлипкую простынь. Повитуха подле нее настороженно подается вперед, в голосе ее звучит откровенная паника:       — Госпожа?..       Она моментально умолкает, когда Надия переводит на старую целительницу полный страданий, но в то же время какой-то обреченной решительности взгляд. Грудь ее тяжело вздымалась, роженицу колотила едва заметная дрожь, тем не менее, она едва слышно прохрипела на грани отчаяния:       — Спасите моего сына.       — Но вы… — знахарка теряется под пылающим взором Надии, что из последних сил бескровные губы поджимает, сдерживая вопль от очередной потуги. После чего еле-еле вздыхает, просипев тихое «Я знаю».       Она уже почти смирилась с собственной смертью — ощущала ее прохладное дыхание на кончиках тонких пальцев, как будто та стояла и ждала прямо у изголовья постели роженицы. Но, как и любая мать, как любой родитель, Надия сделает всё возможное и невозможное, чтобы защитить своего ребенка от беды, от смерти.       Пусть даже ценой собственной жизни. Которая всё равно потеряет смысл.       В комнате повисает скорбное молчание — все уже будто смирились с тем, что столь счастливый и радостный день принесет смерть. Старая повитуха глухо сглатывает слезы, но принимается за работу, не смея ослушаться приказа госпожи. Пока Надия, крича из последних сил, пытается дать жизнь собственному ребенку, отдает огонь своей жизни — чтобы он жил. Кричит и давится слезами, пытаясь не обращать внимания на боль и приторный запах крови, которыми пропитались простыни.       И лишь спустя несколько мучительно долгих мгновений ее покои оглашает крик новорожденного — она слабо улыбается, пытаясь приоткрыть вмиг отяжелевшие веки. Несмелая улыбка озаряет на мгновения бледнеющее лицо женщины, когда видит в руках целительницы копошащийся окровавленный комок.       Надия прикрывает глаза, едва слышно всхлипывая от счастья — ее сын жив. Это главное, а остальное… неважно.       — Дай… дай его мне, — лишь об одном мечтает и держится в сознании, хотя уже чувствует наступающую тьму вечности — хотя бы подержать на руках своего малыша, прижать его к своей груди, прежде чем сердце в ней навсегда утихнет.       Знахарка без лишних слов и пряча взгляд — плачет — послушно опускает ребенка на ослабевающие руки матери. Сама Надия с каждым выдохом кажется все больше призраком, что не принадлежит этому миру. Но все же она крепко прижимает к себе сына, улыбаясь уголками губ. Смотрит так жадно, словно пытается запомнить каждую черточку смешно морщащегося личика…       Она никогда не увидит его первых шагов. Никогда не услышит, как он зовет ее «мамой». Ее любимому сыночку, ради которого она без колебаний отдала жизнь, придется расти без материнского тепла и любви. Не зная ее ласковых объятий и поцелуев. Ему суждено вырасти, храня лишь память о ней.       — Тише, маленький мой, — хрипло шепчет Надия, словно пытаясь успокоить плачущего ребенка — или же саму себя? Слезы застыли в ее глазах, но все же она холодеющими пальцами погладила теплую щеку сына, в последний раз ощущая бесконечную нежность, что, казалось, затопила ее сердце. — Всё хорошо…       Она уже чувствует распахивающиеся темные крылья над головой, но упрямо целует сына в лобик — даря ему последние объятия, последнюю искру своей любви. На грани сознания она вспоминает, как выбирали вместе с Сайрусом имя их будущему малышу, если будет девочка или мальчик. Теперь эти воспоминания кажутся такими блеклыми и тусклыми, словно то было много лет назад.       — Всё хорошо, мой маленький Зехир… — в полубессознательном будто бы бреду сдавленно шепчет Надия, уже не чувствуя себя частью этого мира. И всё же крепко прижимает к себе ребенка, твердя лишь одно: — Всё… хорошо…       Наконец, остатки сознания померкли, а измученный родовыми муками — но счастливый — взгляд Надии остекленел. И в этой гробовой тишине слышен лишь отчаянный крик младенца да вой и оханья целителей и лекарей.       Надия сделала то, что должна была. Любой родитель без колебаний отдаст жизнь за своего ребенка.       Ей оставалось надеяться лишь на то, что жертва ее не будет напрасной.