Мир, о котором мы еще не знаем

Город у моря не спал. В Марли праздновали окончание войны со Средневосточным Альянсом — пиррову победу, последнюю из тех, что одержали с помощью воинов-титанов. Об этом уже не шептались по углам, опасаясь гнева могучей империи, но говорили вслух — большие люди на важных встречах. Вещали по радио, печатали в газетах. Не в марлийских, разумеется, — за рубежом. Если Марли не сможет захватить Прародителя и укрепить свои позиции на мировой арене, ее влиянию, власти над другими, слабыми государствами рано или поздно наступит конец. Кто-нибудь другой займет место главной державы — фатальный цикл неизбежно повторится вновь. Войнам не будет конца. Все это было очевидно и давно известно, и Микаса устала гонять одни и те же мысли по кругу, меряя шагами причал возле перекинутых сходней. Безымянный траулер — безликое, неприметное рыболовное судно — отправлялся в полночь, с ней или без нее. Было неспокойно, ветрено, однако шторма ничего не предвещало. Для отплытия судна — отличная новость, но Микасу не утешало даже это. Длинные полы старомодного шерстяного пальто били по ногам, словно жесткие плети, подгоняя ее, заставляя переживать еще сильнее. И только безмолвная хмурая тень, возникнув рядом ниоткуда, заставила Микасу наконец вздохнуть облегченно. — Я думала, ты не появишься, — произнесла она вместо приветствия, словно упрек. Не смогла удержаться. Тень в бесформенной черной накидке сбросила капюшон, но Микаса и без того уже знала, кто перед ней. — Пойдем. Пока я не передумал, — бросил Эрен.

* * *

Они встретились на нижней палубе, после того как корабль тронулся с места и оба заняли по каюте. Микаса не успела привести себя в порядок, но это было и не нужно: больше не волноваться о том, как она выглядит и что подумают другие о ней и стране, которую представляла. Ничего из этого уже не важно. Эрен молча глядел перед собой, стоя у ограждения. Глубокой ночью темное небо сливалось с поверхностью бездонного океана, и разглядеть ни линию горизонта вдалеке, ни рисунок зыбких волн внизу было почти невозможно. Лишь одни звезды, россыпь неярких огоньков в вышине, — но Эрен не смотрел вверх, будто и не замечая, какой ясной была эта тихая ночь. — Даже не спросишь, куда мы плывем? — робко, силясь улыбнуться, поинтересовалась она. И вновь знакомое чувство, ставшее привычным, — Эрен не спросил не потому, что безразлично. Он как будто все уже знал, хотя и не говорил. Возможно, так и было: у Эрена имелось много, целая кладовая непостижимых тайн и потаенных мыслей. — Тебе не холодно? — сделала вторую попытку, не дождавшись ответа, еще более неудачную. Микасе было зябко на промозглом морском ветру, и она не понимала, как Эрен мог выдержать его не дрожа, одетый так легко. — Давай я принесу… — Микаса, — перебил устало, но твердо. Она умолкла, устыдившись своей неуместной опеки. Не привыкла заботиться о ком-то, кроме себя, а тут вдруг получилось само. И не знала, правильно ли это, нужно ли. — Я еще не принял решения, — произнес Эрен, хотя говорили они совсем о другом. Не хотел давать ей ложных надежд. Микаса и не ждала ничего другого. — И все равно поехал со мной — почему? — Имела право знать, но вопрос прозвучал не требовательно, а виновато, несмело. Чего она боялась? Эрен был с ней, на борту. Не прыгнет же он прямо с палубы в открытое море, если она и сказала что-нибудь не так. Он качнул головой и не стал ничего объяснять. Как будто общался с ней мысленно, но связь работала в одну сторону: Эрен читал ее мысли свободно, что открытую книгу, а Микаса его слышать не могла. — Эрен, — позвала его наконец и подала руку, предлагай пойти за собой. — Я хочу тебе кое-что показать. Несмотря на высокое положение в Хизуру, единственная «роскошь», которую Микаса могла позволить здесь и сейчас, — тесная, крохотная, полутемная каюта на нижней палубе. Такая же — у Эрена. Микасе едва хватило денег, что имелись в ее личном распоряжении, на два места в проходящем траулере, но это и к лучшему. На подобном судне их вряд ли будут искать. Она впустила Эрена внутрь и прошла в каюту сама, заперев дверь. Уговорила присесть на жесткую откидную койку — больше некуда. В это время сама искала кое-что среди вещей, которые взяла с собой в поездку, — их было совсем немного, уместились в средних размеров чемодане, который Микаса всюду брала с собой. Эрен чувствовал себя неуютно: плечи опущены, сгорблена спина, застывший взгляд. Все еще погружен в собственные мысли. Догадаться, о чем они и почему так занимали его, было нетрудно. Она протянула ему плоский прямоугольник с черно-белым изображением — маленькую старую фотографию — и села рядом. — Мои родители, — пояснила взволнованно, мягкий, неуверенный голос ее чуть дрожал. — Единственный снимок, что у меня есть. Выслушав, Эрен вскинул тягучий, пронзительный, тревожный взгляд — и впервые за долгое время искренне удивленный. — Они?.. — Живы, — успокоила его со скорбной улыбкой. — Но мы не виделись почти десять лет. Какое-то время Эрен внимательно изучал фотографию, держа аккуратно, едва касаясь одними пальцами, словно в руки ему попала настоящая драгоценность. Для Микасы так оно и было. — Почему? — спросил он задумчиво, не отводя глаз от портретного снимка. Рваный вздох, знакомая каменная тяжесть в области сердца — ее бремя, груз неотступной вины. Рассказать будет непросто, но затем Микаса и позвала Эрена к себе. — В девять лет меня отдали Азумабито, — тихо произнесла она. Микаса готовилась заранее, проговаривала, кропотливо подбирала слова, которые использует в разговоре с Эреном. Выучила «речь» наизусть, но легче от этого не стало. — Родители… Они хотели, чтобы я получила образование и у меня было будущее. Мое происхождение держали втайне, поэтому я не могла встречаться с ними. Нас не должны были видеть вместе, пошли бы слухи. Несмотря на это, она могла хотя бы раз за прошлые годы, повзрослев, нарушить правила. Найти способ увидеться. Именно так поступил бы Эрен. Но не Микаса. Считалось, таким образом она обесценит поступок матери и отца, сделает их жертву напрасной. Микаса не помнила, кто первым вбил ей в голову эту глупую мысль. Не она ли сама? В конце концов, тогда родители не подозревали, что будущего может не оказаться ни у их дочери, ни у Хизуру — ни, возможно, у целого мира. — Так вот куда мы направляемся, — подытожил Эрен, возвращая ей фотографию. Микаса кивнула. — Я не понимаю, — заметил он вдруг. — Почему сейчас? И для чего тебе — я? Она неторопливо поднялась с койки, чтобы убрать снимок в чемодан, но на полпути замерла, прижав любимую вещицу к груди. И скрепя сердце призналась: — Мне страшно, Эрен. Замолчала, ожидая, что он полушутя ответит нечто вроде: бояться следовало его, «дьявола Парадиза», которого она зачем-то взяла с собой, — но ничего подобного Микаса не услышала. Эрен терпеливо ждал ее объяснений, пока та собиралась с духом. — Что, если они не узнают меня? Прошло десять лет. Микаса уже не была той девочкой, которую запомнили мать и отец, расставаясь с дочерью, и эта мысль не раз посещала ее в минуты сомнений. — Что, если меня давно позабыли? Микаса думала так не от обиды. Скорее из нежелания причинять родителям боль. Если они оставили прошлое позади, начали новую жизнь, стоит ли сызнова бередить зажившие раны? — Они твоя семья, Микаса. Тех, кого любишь, не забывают, — отозвался Эрен. Его голос надломился — едва заметно. Каким хрупким и уязвимым он, должно быть, чувствовал себя, подумала Микаса. Она помнила, что своих родителей Эрен потерял. И увидеться с ними не мог, даже если бы захотел. От матери у него не осталось даже портрета, только фотография отца. Микасе было стыдно за свои слова, за наивную попытку вызвать сочувствие у Эрена, который пострадал гораздо сильнее. Но кто еще мог выслушать ее и понять? — Прости меня, — обернулась Микаса, когда убрала изображение родителей в багаж. — Я не должна была так говорить. Эрен встал и шагнул ей навстречу. Несмотря на все старания, она оказалась не готова. До конца не верила, что путешествие вообще произойдет и на «побег» решится она сама, тем более Эрен. Может быть, ей все это снится? На самом деле они попрощались там, на Парадизе, куда она больше никогда не вернется. — Тебе не за что извиняться, — убеждал он, вновь неестественно спокойный, рассудительный, хладнокровный. Так не похожий на «героя Парадиза», которого Микаса повстречала два года назад. Ничего не осталось от неуклюжего, упрямого, но храброго и живого мальчишки с горящим сердцем. С каждым своим приездом Микаса наблюдала, как пламя его неумолимо гаснет, но поделать ничего не могла: по-прежнему, точно мотылек, летела на свет, даже слабый и блеклый, сквозь тяжелый, непроглядный туман. — Я здесь, чтобы попрощаться, — отвечал он запоздало, продолжая разговор, начатый раньше, на промозглой, неуютной палубе. Микасе нечего было возразить. Не в ее силах изменить Эрена, заставить его принять другое решение, чем то, к которому придет сам, так или иначе. В ту ночь они уснули в ее каюте, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться и сохранить тепло, на самой узкой койке, что Микаса когда-нибудь видела.

* * *

Эрен проснулся досветла. Сразу ушел на палубу, только на это раз забрался выше, на среднюю, и долго наблюдал, как восходит солнце. Это неземное, ни на что не похожее зрелище: зыбкое сияние багряных, огненно-желтых искр на зеркальной глади мертвенно-спокойного океана — особо нравилось ему. Оно успокаивало. Какое бы решение он ни принял, чем бы все ни закончилось, думал Эрен, солнце будет подниматься каждое утро, возвещая приход нового дня. Даже если — и когда — никому из людей уже не доведется наблюдать новый рассвет. Время всегда брало свое. Когда до прибытия траулера и высадки на чужой берег оставалось всего несколько часов, он вернулся в каюту Микасы, чтобы разбудить ее. Отыскать на корабле ножницы, заточенное лезвие и гребень для волос, плошку пресной воды оказалось на удивление легко — выслушав его просьбу, матросы охотно помогли и поделились своими вещами. — Что-то случилось? — спросила Микаса беспокойно, в полусне, не совсем еще понимая, где она и почему Эрен не лежал рядом, а склонился над ней, мягко опустив руку на плечо. — Можешь постричь меня? — вкрадчиво спросил он, а затем добавил: — Пожалуйста. Микаса посмотрела на него изумленно. Немой вопрос читался в растерянном взгляде ее непостижимо темных, штормовых глаз. Эрен пожал плечами. — Не могу же я встретить твоих родителей в таком виде. Волосы его отросли ниже плеч, смотрелись неопрятно. Эрен нечасто задумывался, что скажут о нем другие, просто собирал длинные пряди в узел, чтобы не мешали, и забывал. Микаса, казалось, не обращала внимания, но сама всегда выглядела… Эрен не мог подобрать слова. Как принцесса? Он должен был соответствовать, раз уж ему выпала роль сопровождающего. Она посадила его на низкий косоногий табурет спиной к себе. Ее касания были уверенными, но деликатными, почти робкими. Эрен словно грезил наяву, это не могло быть правдой. Разве он бы решился? Бросить все посреди подготовки к нападению на Марли, важного этапа, без которого невозможно воплотить план, составленный Зиком. Другое будущее представлял себе Эрен, но когда-то увидел именно его. Микаса. Неизвестный корабль в открытом море. Ее голос, ее нежные руки, ее запах — розы и хризантемы, летнее утро, мягкий соленый бриз, золотистый рассвет. И рядом с ней — Эрен. Дом родителей Микасы располагался в закрытом поселении для эльдийцев Хизуру на маленьком окраинном острове архипелага. Покидать его было запрещено: законы в отношении опасных изгоев везде одинаковы. Фактически селиться не эльдийцам там было запрещено, но для матери Микасы сделали исключение: все-таки она была Азумабито. Таково было условие свободы Микасы, если жизнь ее, полную ограничений, можно было назвать независимой. Пока сама она оставалась официально признанной дочерью своего клана, прямого потомка сёгуна, ее родителей обрекли на пожизненное изгнание. В ночь перед нападением, уже в Марли, Эрен получил записку. Микаса просила отыскать ее на причале. Ровным, каллиграфическим почерком, который он сразу узнал, хотя подписи не было, описывала дорогу к месту встречи и время, когда будет ожидать его. Ставила перед выбором. Выдвигала ультиматум. — Что теперь? — спросил он, едва Микаса, закончив, поднесла зеркало. В отражении Эрен увидел призрак того, каким был раньше: большие ярко-зеленые глаза, короткие волосы, открытый, совсем юный, мальчишеский взгляд. Таким Микаса хотела запомнить его? — А теперь, — отвечала с легкой, светлой улыбкой, наблюдая, как придирчиво Эрен оглядывал самого себя, словно видел впервые, — мы пересядем на дирижабль. Траулер загудел, возвещая остановку.

* * *

— Все в порядке? — спросила Микаса уже в небе. Эрен молча кивнул. Она ободряюще сжала его ладонь в своей. Дирижабли навевали ему непрошеные мрачные мысли, оживляли горькие, мучительные воспоминания. Но Микасе рассказать о них не мог, да и не хотел. Эрен снова подумал о том, какую ошибку совершал. В одночасье стал предателем, врагом своему же дому. — Микаса, — начал он тихо, так, чтобы его услышала только она, но не остальные пассажиры. — Ты знала о наших планах? О Либерио? Она не отвела взгляд. Не вырвала своей руки из его. Но промолчала. Отсутствие ответа сказало Эрену больше, чем любые слова. — Я должна была попытаться, — добавила спустя время. Скованно, но не пристыженно. Нет, виноватой себя она не чувствовала. В этом была вся Микаса, та, которую узнал и успел полюбить. Долг превыше самых сильных, трепетных чувств. Сам Эрен далеко не всегда был таким, но понимал ее. — Почему не сказала, не попробовала отговорить? — спросил он устало. На грудь навалилась тяжесть, сердце стучало медленно и гулко, свинцовое и печальное. Микаса обдумывала ответ, которого у нее и быть не могло. — Все, что я рассказала — о том, как мне страшно, — правда. Я не смогла бы поехать без тебя. Эрен вдруг ясно увидел перед собой не «принцессу» далекого чужеземного государства, так не похожую на него самого и других жителей Парадиза — не только внешне, но манерой поведения, речи, даже образа мысли. Уверенную, недоступную, благонравную и неуязвимую. Так легко оказалось представить Микасу лет девяти, которую он никогда не встречал, — совсем еще ребенком, беззащитной, ранимой девочкой, что умоляла родителей не отдавать ее чужим, не бросать, но те не послушали, а она ничем не могла помочь ни им, ни себе. Чувство собственного бессилия, неотвратимости грядущего Эрену было знакомо слишком хорошо. — Это ничего не изменит, Микаса, — твердил он, понизив голос. — Война все равно случится. Так или иначе. Микаса, как никто другой, понимала и это. Несмотря на все свои знания о прошлом и будущем, ее поступки и их причины, ее мысли и чувства оставались для Эрена загадкой. Чего же она добивалась на самом деле? Даже понимая, что слишком слаба и не может ничего изменить? — Что теперь? — спросил он, когда дирижабль пошел на посадку. — А теперь, — отвечала Микаса без улыбки, — мы вновь поплывем.

* * *

Прошло немало времени, прежде чем они достигли архипелага. Их путь лежал к северо-восточной границе Хизуру, скоплению крошечных островков. На некоторых умещалось не больше сотни людей, на других и вовсе проживало несколько десятков. Остаток дороги проделали в одинокой шлюпке — после дирижабля они вновь путешествовали на корабле, который отправится обратно через несколько дней. Микаса предупредила: когда захочет вернуться, Эрен должен успеть взойти на борт в срок. Иначе ждать нового судна, что будет проплывать в столь отдаленных, забытых всеми краях, придется долго. Эрен и сам не знал, чего ожидал найти. Каторжную тюрьму, угрюмые лица, свидетельства страданий и боли, которым подвергали эльдийцев повсюду? Когда они с Микасой ступили на сушу, их взору предстала обыкновенная деревня. Если бы Эрен не знал, что именно здесь держали потомков Имир, то решил бы, что перед ним такое же поселение, как на Парадизе или из чужих воспоминаний. Солнце пригревало, сияя высоко в бледно-голубом небе — был разгар погожего дня. На пляже царило оживление: рыбаки и прачки трудились не покладая рук, дети собирали плавник. Никто не болтался без дела. По этой причине или по другой, но на прибывших путников большого внимания не обратили. Колючая трава приятно щекотала руки, оставляя на ладонях крошечные ранки, когда Эрен наклонился, чтобы коснуться теплой, волглой, плодородной земли, но любые порезы тут же заживали. Островок был плоским, равнинным, редкие пологие холмы виднелись вдалеке, а перед ними — засеянные поля с белыми цветками гречихи и цепочка высоких и узких бревенчатых хижин с двускатными тростниковыми крышами. Пахло деревом, солью и морем, рыбой и чем-то еще, Эрену неизвестным. — Ты знаешь дорогу? Микаса? — окликнул он ее, когда, поднявшись на ноги, обернулся, ожидая увидеть рядом. Микасы не было. Испугавшись, что она могла отстать или затеряться в небольшой, но все же толпе, Эрен дернулся было в сторону, но в последний миг заметил ее на прежнем месте, возле шлюпки, которую они вдвоем вытащили на берег. Микаса и на шаг от нее не отходила, в то время как Эрен ушел вперед. Выглядела бледнее обычного, непривычно взволнованная и, конечно, уставшая. — Да, — между тем подтвердила она, отвечая на вопрос. В глазах ее плескался затаенный страх, но Микаса, по обыкновению, держала себя в руках, прямая и собранная. — Я помню, куда идти. Она повела его за собой после короткого колебания — так, словно бывала здесь не раз и не два с тех пор, как оставила отчий дом десять лет назад. Волосы, до этого собранные в хвост, Микаса распустила — сейчас ветер играл ими, касаясь длинных черных прядей. В руке ее покачивался единственный чемодан, пальцы обхватили вытертую ручку, кожа на которой давно потрескалась. Стискивали с силой, чересчур, словно кто-нибудь собирался отнять багаж, а вместе с ним и фотографию родителей — единственное доказательство, что она их дочь, которое могла предъявить Микаса, если родители «забыли» ее и не смогут узнать при встрече. Эрен даже не пытался предложить помощь и забрать чемодан — знал, Микаса только поведет плечом и скажет: «Не нужно. Спасибо, Эрен». Он держал ее шерстяное пальто да свою накидку — на архипелаге оказалось намного теплее, чем было в Марли и в открытом море. Домотканая рубашка липла к телу, но взмок Эрен не от жары. Они уже миновали и поле с гречихой, и мирную деревню, но все продолжали идти. Вдруг Микаса свернула в сторону, оставляя одноликие хижины позади. Пройдя еще немного, они вышли к другому пляжу, пустынному и безлюдному. Там, в отдалении от других, наособицу, стоял единственный дом. Хижина, на первый взгляд такая же, как другие. Разве что поприземистее и крыша не из тростника, а из соломы, но на вид добротная и крепкая. Рядом — небольшой огород, во дворе развешены для просушки рыболовные сети. На крыльцо, как будто почувствовав их приближение, вышла женщина — с фотографии Микасы. Эрен сразу узнал ее, словно с момента, когда был сделан маленький черно-белый снимок, не прошло и единого дня. Он замедлил шаг, держась на расстоянии, позади. Микаса неуверенно оглянулась на него, Эрен кивнул. И не успел заметить, а она уже оказалась в объятиях, порывистых и ласково-нежных, какими могут только материнские, после долгой разлуки. Страхи Микасы не сбылись. Эрен только теперь почувствовал, как тяжело, безмерно устал — он дошел до ближайшей скамьи в тени дома и упал на нее, лицом к океану, прикрыв глаза.

* * *

В конце долгого дня Эрен отыскал предлог, чтобы оставить дом родителей Микасы. Его приняли, может быть, не столь сердечно, как однажды потерянную дочь, но тепло и радушно. Микаса постаралась объяснить, кто он такой, со всей деликатностью, не выдавая слишком много. Солнце садилось. Закат полыхал в угасающем небе, все краски мира обесцвечивались, исчезали у него на глазах. Эрен не помнил, когда последний раз имел возможность перевести дыхание и вдохнуть полной грудью. Воздух здесь был необычайно влажный и опьяняюще свежий, терпкий, пропитанный дымом от очага и морской солью, приятно горчил на языке. Эрен скучал по дому. Он вытянул ноги на скрипучем песке, его босых стоп едва касались, осторожно омывая, прохладные воды бескрайнего океана. Начинался прилив. Когда небо потемнело до выцветшей бирюзы, Микаса тоже пришла на пляж и села рядом, подтянув колени к груди. Переоделась в простое домашнее платье — оно принадлежало ее матери, но сидело на Микасе как родное; волосы были влажные и немного курчавились после принятой ванны. Микаса выглядела счастливой, умиротворенной. Может быть, Эрену просто хотелось так думать, но что-то в ее дымчатом взгляде, плавных движениях, мягком изгибе румяных губ определенно изменилось. Исчезли скованность, острые углы и ломаные линии, показная холодность и решимость, которых Микаса зачастую не испытывала. Эрен подумал: она всегда хотела оказаться именно здесь. И наконец прибыла туда, где ее столько времени ждали — можно просто быть. — Уверена, что хочешь остаться? — спросил он ее. Вопрос не был праздным. Эрен должен узнать ответ, каким бы тот ни был. Микаса кивнула. Могла и не объяснять: что бы ни случилось дальше, какой бы страшной ни разразилась война, она останется здесь. На своей родине, с матерью и отцом — самыми близкими людьми, со своим народом. Даже с двумя, поправил себя Эрен: на одну половину — эльдийка, на другую — уроженка Хизуру. — Ты уже принял решение, Эрен? — спросила, в свою очередь, она. Повернулась к нему, решив взглянуть прямо, глаза в глаза, словно любуясь им. А может быть, и запоминая — напоследок. Ее плечо невольно коснулось его, но Эрен не отшатнулся, даже не вздрогнул — таким привычным сделалось присутствие Микасы рядом с ним, ее близость. — Нет. Еще нет, — отвечал он тихо, почти шепча в ее губы. Где-то высоко, за пределами дремотного неба, кричали белокрылые чайки, рядом шумел прибой, и слова Эрена едва не растворились в отзвуках моря, и ветра, и птичьего гомона, но Микаса услышала. — Ты можешь оставаться здесь, — обещала она. — Сколько потребуется. Эрен вздохнул, тяжело и легко, свободно и рвано. Может быть, он и правда останется. Ненадолго. В конце концов, время всегда брало свое, и оно придет за ним, где бы Эрен ни оказался. Если мир, о котором они пока не знали, и существовал в самом деле — почему бы не здесь?