Сквозь Плоть и Магию: Наследие Короны

Алексарра замерла у двери отцовского кабинета, ее спина превратилась в тугую струну. Доклад о вчерашней неудаче пал на сердце Торгона тяжелым камнем — она чувствовала это каждой клеточкой своего существа. Вина терзала ее: предала отца, предала родину. Но где-то в глубине души жила непоколебимая уверенность — она поступила правильно. Набрав воздуха полной грудью, Алексарра замерла на мгновение, затем отворила дверь. Привычный аромат тлеющих поленьев и эля окутал ее, принося воспоминания о более спокойных временах, когда между ней и отцом не зияла пропасть недоверия. Торгон сидел в кресле, взгляд его пронзительных глаз был прикован к языкам пламени в камине. Огонь отбрасывал зловещие тени на его лицо, подчеркивая старый шрам, пересекающий левый глаз, и белую полосу на шее — память о войне минувших лет. — Сядь, — голос отца прозвучал холодно. Алексарра покорно опустилась в кресло напротив. — Ты не смогла их поймать, — не вопрос, а констатация. Его губы искривились в горькой улыбке. — Моя дочь, наследница рода Торгон, одна из последних вульфхуров — не смогла поймать горстку беглецов? — Отец, это не просто моны или эльфы, ты сам знаешь... — Молчать, Сарра. — Он медленно отпил из кружки, каждый глоток — отсрочка перед неизбежным приговором. — Ты владеешь луком, мечом и принимаешь истинный облик. Одна неопытная девчонка, жалкий фамильяр и изнеможенный выскочка-Хранитель не должны были стать препятствием для крови вульфхуров. Что-то подсказывает мне — ты отпустила их намеренно. Алексарра подавила желание вжаться в кресло под этим испепеляющим взглядом, но уши предательски опустились. — Мне жаль, что я подвела тебя и пробудила такие чувства. Торгон смотрел сквозь нее, его мысли витали где-то далеко, в лабиринтах политических интриг и надвигающихся бедствий. — Ты хоть понимаешь, что исчезло из моего кабинета? Документы, письма — не простые свитки, Сарра. Послания от самой королевы. Те самые письма, где все написано предельно ясно. Я глупец, что не сжигал их. Обмяк, поверил в стабильность, оплошал. Но ты, Сарра... Ты подвела меня в самый критический момент. Он отпил еще. Алексарра молчала, боясь произнести хоть слово — каждое могло стать искрой, способной разжечь пожар отцовского гнева. — Завтра будет ужин с Калаэ. Ты должна присутствовать. Но не смей ничего говорить о случившемся. А теперь иди, Сарра. Девушка молча покинула комнату, оставляя отца наедине с его мрачными думами. Торгон продолжал сидеть, всматриваясь в огонь. Как быстро шторм придет к его дому? Как быстро выстроенный мир начнет рушиться на глазах? И что Катгэнд будет делать с полученной информацией? Шантаж? Условия? Разрывать отношения будет безрассудно для него и его народа. Но что, если он настолько безумен? Что, если именно хаоса он и добивается? Мужчина закрыл тяжелые веки, отгоняя навязчивые мысли. Нет смысла гадать и готовиться к грозе среди ясного неба. Оставив тяжелые думы и выпивку, он покинул кабинет, углубляясь в коридоры замка. Большая опочивальня встретила его тишиной. Торгон тихо вошел, прикрыв за собой дверь. На массивной кровати лежала девушка, ее узкая спина едва проступала из-под льняных простыней. Он быстро избавился от ботинок, стянул рубашку и прилег рядом, пальцами проведя от ее плеча вниз по руке — прикосновение, полное нежности и отчаяния. — Почиваешь? — поинтересовался он. — Жду тебя, — ответила она, не поворачиваясь. — Уже поздно. Разве ты не устала за эти дни? — Отосплюсь дома, — она повернулась к нему. Торгон не смог сдержать легкой улыбки, тронувшей уголки губ при виде ее лица — такого родного, любимого... незаменимого. — Я чувствую себя мальчишкой рядом с тобой. Она рассмеялась — звонко и искренне, как никогда не делала в родных стенах. — Ты и есть мальчишка. — Вы, эльфы, не цените годы и время, да? — Напротив, — она мягко провела рукой по его щеке. — Я ценю и запоминаю каждый день рядом с тобой. — Шепчущая Веру... Вы всегда так замысловато называете детей? Она улыбнулась, глядя прямо в его глаза. — Это не просто имена — символы, пророчества. Мы верим, что смысл есть во всем, даже в имени. — Не понимаю, — он хмыкнул. — Но Калаэ Вераэль и вправду стала шепчущей веру, разве нет? Все верили в тебя, в победу. Ты вдохновляла, влияла на их сердца, души... Что будет, если это повторится? — Хватит. Я не хочу говорить о войне. Пожалуйста. — Прости. Торгон обнял ее, притянул к себе и поцеловал в макушку. — Хочу, чтобы ты знала — ты самое ценное в моей жизни. Все, что я делал или делаю, — ради нас. Калаэ привстала и посмотрела на него. — А как же Алексарра? Зверолюд отвел взгляд. Не хотелось говорить о дочери, о Хранителях, о том, что творил за спиной возлюбленной. — Что-то случилось? — Ничего, — он покачал головой. — Просто хотел сказать, что люблю тебя. Он притянул ее к себе и поцеловал — требовательно, жадно, как целуют на прощание, стараясь запомнить каждое мгновение. Повалил на кровать, губами прошелся по шее, ключицам... Стянул ночную сорочку, и она покорно отдалась ему, королева, ставшая на время простой женщиной в его объятиях. Рассвет застал их в объятиях друг друга. Калаэ лежала, прижавшись щекой к груди Торгона, слушая размеренные удары его сердца. Он не спал — она чувствовала это по напряжению в его теле, по тому, как его пальцы медленно перебирали ее волосы. — О чем думаешь? — прошептала она. — О времени, — признался он. — Об этом проклятом времени, которое утекает между пальцами. Калаэ приподнялась, опираясь на локоть. Утренний свет, проникавший сквозь тяжелые ставни, окрасил ее кожу в золотистые тона. — Ты что-то скрываешь, я чувствую… — сказала она тихо. — Расскажи, что тебя тревожит, мы справимся с этим вместе. — Это не твои заботы, любовь моя. Торгон поцеловал ее в лоб, пересиливая себя, чтобы не заключить ее в крепкие объятия — жест, который выдал бы его слабость. Он поспешил встать и, надев рубашку, отправился к выходу. — Встретимся на ужине. Он покинул покои королевы. В глубине души Торгон знал — это последняя их ночь. Катгэ́нд может в любой момент раскрыть их тайну, и тогда Калаэ не простит предательства. И он заслуживает этого — он не достоин ее любви, ее улыбок и смеха. Не достоин тех писем, что она ему отправляла, не достоин видеть настоящую королеву Вераэль. Коридоры замка встретили его холодным безмолвием. Каждый шаг отдавался эхом в каменных стенах, напоминая о пустоте, которая скоро поглотит его жизнь. Торгон остановился у окна, глядя на рассветные земли своих владений. Туман стелился от моря, окутывая мир призрачной дымкой — как и его собственное существование, балансирующее между правдой и ложью. Он думал о письмах Калаэ, хранящихся в тайном ящике его письменного стола. О том, как ее почерк менялся от формального к нежному, как между строк проступали чувства, которые она не осмеливалась выразить вслух. О том, как он сам менялся, читая эти строки, превращаясь из жесткого правителя в мужчину, способного на безрассудство. Скоро все это станет прахом. И возможно, так будет лучше — для нее, для Алексарры, для всех, кто верил в него как в лидера, а не как в влюбленного глупца, готового предать все ради одной женщины.

***

Алексарра застыла на пьедестале, пока вокруг кружились помощницы и портные, натягивая и разравнивая складки алого приталенного платья. Каждое прикосновение к ткани отдавалось болью в ее душе — зачем ей присутствовать на этом проклятом ужине? Видеть отца рядом с этой эльфийской королевой? Лучше смерть. Но противиться отцу сейчас было невозможно — она и без того предала его доверие и подвела в самый критический момент. — Ваше высочество, как вам? Не жмет? Удобно? — Все в порядке, Лиза, благодарю. Алексарра спустилась и взглянула в зеркало. На нее смотрела принцесса Глаодора, величественная и гордая, хоть в душе и блуждали яростные огоньки, готовые вспыхнуть в любое мгновение. На платье серебряными нитями были вышиты гвоздики и звезды — древние символы ее рода. Платье было закрытым, с высоким воротником, защищающим ее от мира подобно доспехам, но при этом на подоле красовались изящные разрезы. — Вы выглядите чудесно. — Благодарю, Агнес, — Алексарра мягко улыбнулась служанке, пряча за маской учтивости бурю эмоций. — Вам помочь с волосами? Думаю, ваш отец будет рад, если вы придете с уложенными локонами. Принцесса украдкой взглянула на свои кудри, доставшиеся от матери, и с горечью кивнула. Даже в этом она видела предательство — материнское наследие, которое отец пытался скрыть. Присев на пуф туалетного столика, она послушно терпела все манипуляции, что Агнес проделывала с ее волосами. После долгих и мучительных часов Алексарра наконец была готова. Она поспешила в столовую, молясь богам, чтобы этот вечер побыстрее закончился. Стражники отворили массивные двери, и она вошла в просторную комнату, посреди которой расположился длинный стол из темного дерева. Отец и королева Вераэль уже восседали за ним, о чем-то беседуя низкими голосами. При виде Алексарры они затихли, и в воздухе повисло напряжение, густое как туман. — Ты опоздала, — грозно произнес Торгон. Алексарра поклонилась реверансом в знак уважения к королеве, внутренне содрогаясь от необходимости выказывать почтение этой женщине. — Прошу прощения за мою непунктуальность. Агнес слишком увлеклась, укладывая мои волосы. Она прошла к стулу, один из слуг помог ей сесть. Алексарра заняла место напротив Калаэ, и впервые за долгое время смогла внимательно рассмотреть эльфийскую королеву. Калаэ была воплощением элегантности — ее платье цвета вессенней листвы подчеркивало изящество стройной фигуры, а волосы, собранные в сложную прическу, обрамляли лицо, которое казалось высеченным из мрамора. Но больше всего Алексарру поразили ее глаза — древние, мудрые, полные спокойствия, которого сейчас так не хватало ей самой. — Принцесса Алексарра, — голос Калаэ звучал как журчание горного ручья, — вы прекрасно выглядите в красном. Этот цвет подчеркивает вашу силу. — Благодарю за любезность, ваше величество, — ответила Алексарра, стараясь не показать, как эти слова задевают ее гордость. Торгон наблюдал за дочерью, и Алексарра чувствовала тяжесть его взгляда. Она знала — он ждет от нее безупречного поведения, но внутри нее все кипело. Как она может сидеть рядом с этой женщиной, улыбаться ей, когда та вынуждает отца нарушать священный закон и метит на место погибшей матери? — Я слышала, что вы искусная лучница, — продолжала Калаэ, явно пытаясь наладить контакт. — Мой народ высоко ценит мастерство стрельбы. — Да, я владею луком, — голос Алексарры стал холоднее льда. — И не только им. — Полагаю, Ваш отец научил владеть этим мастерством? — Нет, это была моя мать, — напряжение внутри начало нарастать. — Неужели? Королева удивленно посмотрела на Торгона, тот сдержанно кивнул. — Неужели? — передразнивая повторила Алексарра. — Неужели вы, великая правительница Опраса, не видели, с кем бок о бок воевали десятилетия назад? Или не удосужились при заключении союза больше узнать про наши традиции, наше существование в этом мире? — Голос ее поднялся до крика. — А ты, — Алексарра указала на отца, — настолько не чтишь память мамы, что ничего о ней не говорил своей любовнице? По столовой прошли тихие удивленные ахи немногочисленных слуг, находившихся в комнате. Лицо Калаэ застыло в молчаливом ужасе. — Знаешь, отец, я даже рада, что твои «друзья» тебя предали. Надеюсь, они всему миру поведают о том, какие двуличные правители у наших народов. Магия внутри нее зашевелилась, отвечая на эмоциональное напряжение. Воздух вокруг начал дрожать, а в глубине души что-то первобытное и дикое пробуждалось к жизни. — Алексарра, — предупреждающе произнес Торгон, чувствуя перемену в атмосфере. Было слишком поздно. Ярость, вина и ревность, долго сдерживаемые, хлынули наружу подобно прорвавшейся плотине. Кости ее начали трещать и удлиняться, ногти превращаться в когти, а в горле зародилось рычание, которое она не могла сдержать. — Алексарра, немедленно возьми себя в руки! — рявкнул Торгон, вскакивая с места. Но превращение уже началось. Магия вульфхуров была древней и могущественной, и сейчас она вырывалась наружу, подпитываемая бурей эмоций. Алексарра попыталась встать, но ее тело больше не слушалось. Она вскрикнула, и звук превратился в звериный рык. Калаэ осталась сидеть, не делая резких движений, но ее глаза расширились от понимания происходящего. Она подняла руку, пытаясь успокоить девушку: — Алексарра, послушай меня. Я понимаю, как ты можешь быть расстроена… обижена. Но ты сильнее этого. Ты можешь контролировать... Ее слова лишь разожгли огонь внутри пуще прежнего. Алексарра увидела в этом жесте снисхождение, жалость — то, чего она не могла вынести. С рычанием, в котором смешались человеческая боль и звериная ярость, она бросилась вперед. Когти, еще не полностью сформированные, но уже смертельно острые, прорезали воздух. Калаэ попыталась отпрянуть, но было слишком поздно. Алексарра полуобернувшись в тварь, полная гнева и отчаяния, нанесла удар. Кровь эльфийской королевы забрызгала белую скатерть, а ее крик боли эхом отозвался в каменных стенах столовой. Тишина повисла над залом, тяжелая и густая, разбиваемая лишь прерывистым дыханием раненой королевы. Алексарра застыла над поверженной Калаэ, ее когти все еще сочились кровью, а в глазах пылал огонь безумия. Превращение было неполным — человеческое сознание боролось со звериной яростью, разрывая ее изнутри. — Что ты наделала? — голос Торгона дрожал от ужаса и злости. Он опустился на колени рядом с Калаэ, прижимая руки к ее ранам. — Стражники! Немедленно! Грохот тяжелых сапог разнесся по коридорам. Алексарра моргнула, и человеческое сознание на мгновение прорвалось сквозь завесу звериного безумия. Она увидела кровь на своих руках, искаженное болью лицо королевы, взгляд отца — полный отвращения и разочарования. — Отец, я... я не хотела... — Молчать! — рявкнул Торгон, не отрывая взгляда от раненой. — Ты переступила последнюю черту, Сарра. Ты напала на гостя под нашим кровом, на союзника... Стражники ворвались в зал, их кожаные доспехи скрипели в такт торопливым шагам. Капитан гвардии, седовласый ветеран по имени Маркус, остановился как вкопанный, увидев происходящее. — Схватить принцессу, — приказал Торгон, не поднимая головы. — Отвести в башню. — Отец, нет! — Алексарра отступила, ее когти медленно втягивались, оставляя лишь человеческие ногти, окрашенные алой кровью. — Ты не понимаешь, она пытается заменить маму, она... — Достаточно! — Торгон поднялся, его лицо было бледным от ярости. — Ты опозорила наш род. Ты чуть не убила женщину, которая пришла к нам с миром. Стражники медленно приближались, руки на эфесах мечей. Алексарра почувствовала, как магия бога Эдраса снова шевелится в ее крови, но на этот раз она не дала ей волю. Вместо этого она сделала то, что никто не ожидал. Она побежала. Оттолкнув ближайшего стражника, Алексарра метнулась к высоким окнам столовой. Ее движения были стремительными, почти нечеловеческими — наследие ее двойственной природы. Тяжелые ставни с грохотом распахнулись, когда она выпрыгнула наружу. Холодный ночной воздух ударил ей в лицо. Столовая располагалась на втором этаже, и внизу простирался замковый двор с каменными плитами. При приземлении боль пронзила лодыжку, но она не остановилась. Крики стражников доносились сверху, а во дворе уже поднимались факелы. Алексарра захромала к воротам, но там ее уже ждали — слишком поздно. Тогда она метнулась к кухонному входу, который вел в нижние покои замка. Оттуда можно было пробраться к потайному ходу, который когда-то показала ей мать — на случай осады. Узкий туннель вел прямо к скалистому берегу, где волны с шумом разбивались о камни. Туннель был узким и сырым, пахнул морской солью и плесенью. Алексарра пробиралась по нему на ощупь, опираясь на холодные каменные стены. Наконец впереди забрезжил слабый свет — выход. Она выскочила на берег, где волны с ревом разбивались о камни, обдавая ее брызгами. Ветер трепал ее волосы, а под ногами скользили мокрые камни. Нужно было уходить дальше от замка, пока стражники не спустились во двор и не начали обыскивать все возможные укрытия. Алексарра побежала вдоль берега, перепрыгивая через лужи и скользкие валуны. Вскоре каменистый пляж сменился крутой тропой, ведущей в гору, к тому участку леса, где росли старые можжевельники и сосны. Она помнила этот путь — в детстве мать часто водила ее сюда, подальше от замка и отцовских глаз. Место, где она видела ее в последний раз. Наконец деревья сомкнулись над ее головой, укрывая беглянку от преследователей. Алексарра не останавливалась, пока не добралась до старой сосны — их с матерью тайного места. Только здесь, прислонившись к шершавой коре, она позволила себе заплакать. Слезы стекали по щекам, смывая остатки крови с подбородка. — Что я наделала? — прошептала она в темноту. — Мама, что мне делать? Но лес молчал. Лишь ветер шептал меж ветвей, и где-то вдалеке ухала сова — древний вестник перемен. Алексарра знала, что пути назад нет. Она предала доверие отца, ранила невинную женщину и опозорила свой род. Теперь она была изгнанницей, скитальцем без дома и семьи. Но в глубине души теплилась искорка — не раскаяния, а какой-то странной свободы. Впервые в жизни она была сама по себе, без отцовских запретов и дворцовых условностей. Поднявшись на ноги, Алексарра взглянула на звезды, мерцающие на темном полотне. Где-то там, за горизонтом, лежал большой мир — полный опасностей и чудес, где она могла бы найти свое место. Она двинулась дальше в лес, не оглядываясь назад, где остался замок, отец и прошлая жизнь. Однако боль внутри не утихала. Она грызла ее сердце, разрывала душу на части. Образ окровавленной Калаэ, взгляд отца, полный отвращения и разочарования, — все это преследовало ее с каждым шагом. Алексарра зажмурилась, пытаясь избавиться от видений, но они лишь становились ярче. «Я монстр, — думала она, спотыкаясь о корни деревьев. — Я именно та тварь, которой меня считают.» Древняя сила пробуждалась в ней с удвоенной мощью. Каждая эмоция, каждый порыв ярости или отчаяния подпитывали ее, делали сильнее. Алексарра почувствовала, как зубы становятся острее, как мышцы наливаются нечеловеческой силой. Она остановилась посреди поляны, залитой лунным светом. Дыхание стало прерывистым, сердце билось так быстро, что грозило выпрыгнуть из груди. Боль трансформации пронзила каждую клетку ее тела. — Нет, — прошептала она, падая на колени. — Я не хочу... я не могу... Магия вырывалась наружу против ее воли. Кости затрещали, удлиняясь и изгибаясь. Позвоночник выгнулся дугой, мышцы перекатывались под кожей, как волны во время шторма. Алексарра закричала — крик боли, ярости и освобождения одновременно. Звук разнесся по лесу, заставляя птиц взмывать в небо, а лесных зверей в панике разбегаться. Ее руки коснулись земли — уже не руки, а лапы, покрытые медной шерстью. Ногти превратились в когти, способные разорвать сталь. Лицо удлинилось, приобретя волчьи черты, а глаза засветились звериным огнем. Принцесса Алексарра исчезла. На ее месте стояла огромная волчица, размером с медведя.. Она была прекрасна и ужасна одновременно — воплощение дикой магии и первобытной силы. Четыре лапы понесли ее прочь от всего знакомого, от всего, что могло пострадать от ее присутствия. Она бежала слепо, в страхе, не разбирая дороги. Ветви хлестали по морде, корни путались под лапами, но она не останавливалась. Не смела остановиться. Магия бушевала в ее крови, неуправляемая и дикая. Раньше она могла сдерживать ее, контролировать превращение, но теперь... теперь что-то сломалось. Барьеры, которые она так тщательно выстраивала годами, рухнули в одно мгновение, и звериная сущность захлестнула ее подобно морским волнам. Она боялась. Боялась себя, боялась того, что может натворить. Образ окровавленной Калаэ стоял перед глазами, и каждый раз, когда она вспоминала о нем, внутри поднималась новая волна ярости, которую она не могла остановить. «Что, если я встречу кого-то еще? Что, если не смогу остановиться?» Человеческое сознание металось в звериной голове, пытаясь найти выход, но магия была сильнее. Она диктовала свои условия, заставляла бежать все дальше от людей, от цивилизации, от всего, что могло пострадать от ее когтей. Где-то далеко позади остался замок, отец, вся ее прежняя жизнь. Она не могла вернуться — не теперь, когда видела в его глазах ужас и разочарование. Не после того, как чуть не убила гостя… нет, возлюбленную отца под их кровом. Волчица забралась в самую глубь леса, туда, где не ступала нога человека. Здесь она могла причинить вред только себе. Здесь ее проклятая натура никому не угрожала. Она свернулась клубком под старым древом и завыла — не от торжества, а от боли и отчаяния. Звук разнесся по лесу, полный такой тоски, что даже совы замолчали.

***

Торгон мерил комнату шагами, напряженно глядя на носки своих ботинок. Хвост его неистово рассекал воздух, а на виске пульсировала жилка. Недавний инцидент с Алексаррой оставил на его душе непоправим шрам, который не сравним ни с одной отметиной на его теле. Наконец, он остановился и посмотрел на кровать из темного дерева, где лежала королева Калаэ. Ее глаза были крепко зажмурены, но ресницы время от времени трепетали, а на лбу проступали капельки пота. Казалось, она находилась в глубоком сне, мучимая кошмаром — дыхание ее было неровным и прерывистым. Прекрасное зеленое платье было оправлено и изорвано огромными когтями, и даже свозь наложенную повязку просачивалась алая жидкость. Лофли приблизился к постели и осторожно опустился на край, подле ее колен, бережно взяв ее тонкую руку в свои ладони, он ощутил прохладу ее кожи — такую непохожую на то тепло, которым она когда-то согревала его. С нежностью, которая, казалось, была ему совсем не свойственна, Лофли поцеловал тыльную сторону ее ладони и осторожно положил руку обратно на постель. Намочив тряпку в медной чаше с водой и сильно выжав ее, он приложил влажную ткань к ее лбу. Каждое было наполнено той священной осторожностью, что рождается только из глубочайшей любви. В дверь тихо постучали, и в проеме появился Маркус. — Входи, — сухо произнес Торгон. Капитан гвардии прошел внутрь и остановилась напротив правителя. — Мы не нашли вашу дочь, ваша милость. Ее след оборвался у скал. Торгон молчал, сжимая бледную руку женщины еще крепче. Он пытался обуздать нахлынувшие эмоции — ярость клокотала в нем, смешиваясь с тревогой и страхом, создавая горький коктейль чувств. — Выследите ее. Верните в замок, — приказал Торгон, холодно глядя на мужчину. — Живой. Маркус молча кивнул и покинул комнату. Торгон долго сидел в тишине, погруженный в свои мысли. Волны напряжения и усталости постепенно овладевали им, но не мог позволить себе расслабиться. Каждый миг был на вес золота, и каждая ошибка могла стоить ему слишком многого. Он снова перевел взгляд на королеву Калаэ, лежащую перед ним. Ее грудь поднималась и опускалась, в каком-то неведомом ритме, а лицо, даже в состоянии бессознательности, сохраняло благородство и силу. Он вспомнил, как впервые встретил Калаэ. В тот день с виду она была столь же хладнокровна, как и сейчас, но ее глаза тогда горели жизнью и скрытыми ото всех искорками, которые видел лишь он. Она казалась непобедимой, подобно духу самой природы, воплощенной в человеческом теле. И вот теперь она лежала здесь, уязвимая и беззащитная, что вызывало в нем непривычное чувство беспомощности. Внутри нарастало противоречие: желание защитить ее боролось с осознанием того, что их мир трещит по швам. Лофли не мог избавиться от мыслей о прошедших годах. О том, как он когда-то стоял рядом с Калаэ в молодости, до рождения Алексарра, во время войны. Он помнил каждый ее взгляд, каждую улыбку и каждый упрямый жест, которым она отстаивала свою независимость. Их отношения всегда были сложными, полными огня и непредсказуемости, но именно это делало их такими уникальными, такими... настоящими. И теперь она была здесь, неподвижная и холодная, а мир, который они пытались построить, разваливался с каждой секундой. И в этом была часть его вины. За одну ночь он потерял любимую, дочь... и статус.