Псина редкой породы

Шан Хуа пристально вглядывается в лицо Шу Гуаня. — Зачем тебя, говоришь, послали? — На фоне играет ненавязчивая музыка. В квартале красных фонарей как и всегда в воздухе парит невесомый запах дешёвого чая и приторная сладость духов. Хуа закидывает ногу на ногу, одной рукой наливая себе кружку чая. — Почему Аньдин должен разыскивать вас по всем борделям поднебесной? Хуа заливается каркающим смехом. — Я серьёзно. Прошло полтора месяца, а тебя отпускали на три недели. — Я тоже. Послезавтра день весеннего солнцестояния... — Задумчиво произносит Шан. — Да и Марс этой ночью яркий. — Хуа щурится, всматриваясь в ночное небо. Отчего-то именно ночью в ней просыпается Трелони на минималках. Зацепляясь больным сознанием за образ гадалки из Гарри Поттера, Шан не может не признать: она и сама как гадалка. Ло Бинхе - точно юный Волдырь-мордик, но с матерью-Лили. И в этой ситуации больше всего напрягает то, что она, на минуточку АВТОР этой СОВЕРШЕННО ОРИГИНАЛЬНОЙ новеллы, попала не в местную версию Гермионы-Инъин, не в главного героя, мальчика-который-тёмный-пластелин, и даже не в Снейпа-Цинцю с пониженным уровнем морали, не-ет, она что? Правильно! Она паршивый Питер Питегрюона не то, что пушечное мясо, она долбанныц собачий корм "Питегрю"! Какого хрена?!, который должен в скором времени начать подбивать клинья к местному Малфою-Мобэю и попутно не угробиться в процессе! Но! У! Неё! АБСОЛЮТНО! ОРИГИНАЛЬНАЯ! НОВЕЛЛА! АБСОЛЮТНО ОРИГИНАЛЬНАЯ, ТЫ, ГРЁБАНЫЙ ОГУРЕЦ!!! — Если вам настолько нравятся предсказания, то идите-ка вы чинить вещи на Юянтянь! Эти типы тоже... Марс наблюдают, шизоиды хреновы... — Неожиданно зло буркнул Гуань. — Всю неделю там дежурил... Лучше бы на Байчжане хижины чинил... Хуа прыснула. Среди всех пиков, наиболее ненавидимым, причём полностью заслуженно, был пик Байчжань, на котором к адептам Аньдин мало того, что относились как к грязи, так ещё и работы было завались - такое ощущение, что обитавшие на Байчжане ученики питались разрушениями и слезами Аньдинцев, но подтверждений этой теории не было. Шан было сложно представить что-то, что могло бы настолько задолбать обладающего и вправду небожительсим терпением Шу, что вышеназванный бы сорвался с места, сбегая из родной школы под предлогом её, Шан, поисков. — Через пару дней после весеннего солнцестояния. Не раньше. — Озвучивает Хуа, пряча нижнюю половину лица за горячей чашкой чая, от которого исходил густой водный пар. — Ваша милость... — Угрюмо начинает Шу Гуань, намеренный переубедить бедового сюзерена. Шан Хуа складывает правую руку пистолетиком, указательным пальцем чуть ли не тыча в вассала. — Отравлю. Шу Гуань так и остаётся сидеть с каменным лицом, свято уверенный(и не без оснований) в своей безопасности. Хуа с досадой кривится. — Я буду в "огоньке покойника". И, вот. — Шан бережно вынимает из мешочка цянькун несколько саженцев железных листьев. — Смотри, что нашла. Шу тянет руку к побегам, но тут же отдёргивает её, опасаясь опасно вильнувших в безветренную погоду ржавых иголок. — Да бери, бери. — Словно не замечая агрессии растений, Хуа дрогнувшей(от скорого расставания с "цветочками") рукой протягивает Гуаню саженцы. Шу Гуань, ожидавший увидеть, как иголки впиваются в кожу, стараясь попасть в вену, поражённо молчит, смотря на опасные растения, которые в руках заклинательницы вели себя как самые обычные комнатные цветы. — Как ты это делаешь..?! — Против воли вырывается крик души. — А? Да я просто говорила с ними. Они живые, а доброе слово и кошке приятно. — Хуа благоразумно замалчивает про пожертвования крови через каждые два-три дня. Растения тоже хотели кушать, а ей было не сложно. Она прибывает в родную глухомань почти в полдень, радостно помогая матери собрать некоторые вещи для праздника. Её можно поздравить - на этот раз по пути домой ни на какие древние храмы она не натыкалась. К краю деревни мужчины тащат хворост, устраивая основу для большого костра. — Пап? — Вопрошает Хуа. В день весеннего солнцестояния она никогда не оставалась в деревне - уходила вместе с ребятнёй в поля, устраивая там игры и обсуждая последние слухи с ровесниками, в то время как почти все взрослые оставались в деревне - кто-то один всё-таки сопровождал ребятню и следил, чтобы те не убились ненароком. Рядом с ещё незажжённым костром стояла статуя лесного духа - её перенесли из местного храма, небольшого, но опрятного. Шан ощутимо вздрогнула, не в силах отвести взгляд от рыжих на грани с жёлтым глаз божества. Мать дёргает её за рукав, отвлекая. — Там обереги делают, пойдём. Женщины, старушки и парочка только вышедших замуж девушек, что старше её самой лишь на пару лет чертили иероглифы на бумаге или вышивали их на ткани цвета молодой зелени. С удивлением, Шан поняла, что ци вокруг просто сносит все преграды, бурля словно кипяток в свистящем чайнике. — О, мадам Шан! С подрастающим поколением пришли? Что-же, это правильно - деток надо приобщать, не вечно же им быть детишками. — Своеобразно поздоровалась с матерью общественная активистка Сы Нинг, костлявая дочь ныне покойного перебравшегося из разрушенной деревни столяра Сы Ляна. Шан Хуа с непониманием смотрела на текущую работу, несколько дезориентированная тем количеством ци, что бурлила и, казалось, задорно и звонко пела, приветствуя летний день и жизнь. Это было так прекрасно, что Хуа закаменела на месте - она не забыла это чувство, которое ей довелось испытать в заброшенном храме. Шан моргнула. Наваждение, словно дешёвая китайская наклейка, спало с глаз. Очарование момента исчезло. — Э-это..? — Хуа наивно хлопнула глазками, стараясь выспросить побольше информации. — Талисманы. Сейчас сделаем и развесим их лентами рядом с костром! К утру они, конечно, выгорят до серо-зелёных, но так даже лучше. Шан вспомнила серо-зелёные талисманы - полоски бумаги в доме и тканевые ярлычки, один из которых матушка заботливо пришила к вороту её одежды, когда Шан уходила поступать на Цанцюн. Она чувствовала, что получила ещё несколько кусочков пазла, но сложить всю картину целиком пока не получалось. Матушка, посмеявшись над какой-то шуткой активистки Сы Нинг, отсадила Хуа к старухам, споро вышивающим целые простыни кровавых иероглифов на изумрудном полотне. Шан могла лишь молча хлопать ресницами, находя всё больше схожих черт между этой самодеятельностью и защитными талисманами секты Цанцюн. Да-да, господа, сбылся кошмар её матушки из прошлой жизни - Шан Мейхуа затащили в секту. Нет, что вы, она не злорадствует с этого, что вы... Она поняла концепцию слишком быстро, словно не учила, а вспоминала чуть забытую таблицу умножения - ей подобное казалось естественным, но Хуа понимала, что что-то тут нечисто. Когда на небе вспыхнули первые звёзды, а небо начало сменять свой цвет с голубого на синий, начались пляски. Ветер шумел, задирая юбки и бросая волосы в лицо - Шан уже устала отплёвываться, и тщетно пыталась избавиться от специфического привкуса хны на языке и губах. Мимо неё, то кружась, то преследуя кого-то невидимого, пробегали молодые ещё девушки и парни, которые, тем не менее, уже считались женщинами и мужчинами по суровым нынешним временам. Сознание вдруг мигнуло - на миг Шан увидела, за чем именно бегут те люди, её что-то звало и вело, призывало присоединиться, но она в который раз осознала родственность этого наваждения с тем инцидентом в заброшенном храме. Морок слетел также быстро, как и проник в сознание. Шан, мелко трясясь всем телом, подошла к тем, кто водил хоровод вокруг всё ещё не зажжённого костра. Они скорее шли, чем бежали, подстраиваясь под темп старушек и стариков. Шан неуверенно подошла к ним, видя среди водящих хоровод свою мать. Та погладила её по голове, взъерошив и без того находящиеся в творческом беспорядке волосы. Мать молчаливо притормозила, пропуская Хуа вперёд. Шан хотела спросить, заорать, закричать, сделать что угодно, лишь бы узнать наконец, что за мракобесие здесь происходит - Мать молча нахмурилась, и Шан поняла - ей никто не ответит, а она не спросит. Над головой светила луна, ещё не кровавая, но уже не белоснежная - рыжая, словно пламя свечи, едва колышашееся под ветром. Шан лихорадочно осматривалась - она чувствовала, что что-то не так, что тут что-то ненормальное, она уже трижды едва не последовала за тем наваждением, что звало и обещало счастье, но едва не погубило её в храме. Она не врала себе - о, Шан бы уже давно сбежала, но крепкая хватка на запястье не давала отступить. По спине прокатились мурашки, пока Хуа настолько бессистемно смотрела, но не видела, что совсем упустила момент, когда в её руках оказался горящий факел. Мать дёрнула её за руку, и Шан, занятая очередным мороком, послушно бросила горящую деревяшку в костёр вместе с остальными. Пламя, ничем не сдерживаемое, казалось, впилось в сами небеса, жадно пожирая подношения. В свете огня изумрудные талисманы казались коричневыми, словно древесная кора. Мельком, словно самым краем глаза, Шан увидела неясное движение, мелькнувшие на миг богатые золотые одеяния. Оглянувшись, она с удивлением не обнаружила вокруг старичков - те отошли от плясок куда подальше ещё минут десять назад. Шан жадно вдохнула воздуха, стараясь унять бешенное сердцебиение, прикрывая веками широко раскрывшиеся зрачки глаз. Её уже никто не держал, а сама пляска стала хаотичной, где все старались передать что-то своё, слыша, но не слушая, принимая во внимание пляску остальных. Её никто не держал, но Шан чувствовала, что просто не могла остановиться. На краю сознания то переливчато звенел колокольчиками, то трещал ветками костра, то кричал птичьими трелями зов, тонко балансируя на грани приглашения и требования. Дыхание давно сбилось, ноги куда-то несли, картинка местности стала немного расплывчатой. Внешность односельчан неуловимо изменилась, но Шан чувствует, что это всё ещё её знакомые. Под неверным, искажающим светом рыжей, словно лиса-кицуне, луны, Хуа видит невозможное: у Сы Нинг не волосы, перья цвета серебра, а у старенького, суховатого травника, которому и досталась в жёны эта активистка, сзади, из под одежд вываливается, извиваясь в такт беспокойной пляске, достойной ёкаев, толстый, лоснящийся хвост. Грудь сдавливает, словно под действием лишь недавно придуманного и созданного ей самой яда. Шан Хуа уже ничего не понимает в бурлящем вокруг безумии. Хочется, безумно хочется остановиться, уйти, убежать, скрыться так, чтобы никто не нашёл и тихонечко взвыть от безысходного страха. Шан оборачивается, прокручиваясь на пятках, ища лучшие пути отступления, когда её бесцеремонно хватают за запястья. Она не кричит лишь потому, что грудь странно сдавило, не позволяя ни вдохнуть ни выдохнуть. "Ни пёрнуть ни вздохнуть." Сарказм неуместен, но лишь он позволяет поддерживать хотя бы минимальную связь с реальностью. Её запястье удерживает тонкая женская рука с мозолями от работы, из выглядывающей из-под широкого кровавого цвета рукава части ладони, вырываясь из зеленоватой, словно покрытой мхом кожи, пробиваются к свету зелёные ростки с треугольными листьями. Хуа чувствует, как призыв, ранее звучащий в голове набатом, отступает от её шока. На неё, плавно покачиваясь, смотрит мать, волосы которой состоят из мягких длинных травинок, водопадом рассыпавшимися по плечам. Как никогда чётко она понимает, что не сбежит, что ей не сбежать, а если попытается, то будет лишь хуже - мать предостерегает, безмолвно рассказывая, не говоря ничего вслух, однако Хуа понимает, судорожно вдыхая воздух, стоит лишь пошатнуться в ломаном движении танца. На лицо вместо чёлки падает веточка могильника с небольшими бутонами жёлтых цветов. "Так не бывает." Шан хочется кричать от абсурдности, расцарапывая кожу рук до крови. Её зовут, окликают сотнями голосов, радостных и надёжных, зовущих присоединиться. Хуа поднимает руку, почти позволяя вести себя в этом танце, как вдруг снова натыкается взглядом на мать, следующую на зов. Она тихонько кружит, крутясь вокруг всё ещё пребывающего в сознании отца. Тот, поймав взгляд дочери, лишь безмятежно улыбается - ты в безопасности, всё хорошо - читает, словно в книге, Хуа. Её отец продолжает кружить в танце мать, при этом выглядя на удивление... Счастливым. Что-то трещит, ломаясь и рушась, но точно не снаружи, где, словно на празднике они, резвятся односельчане, нет, не там... Неужели... Шан Хуа находится в шаге от того, чтобы сдаться, добровольно позволив увести себя в страну грёз, где всё хорошо, опасно зависнув над этой бездной, запрокинув голову и перекинув в пустоту одну ногу. Её родители... Выглядят счастливо, просто живя и наслаждаясь, от чего Хуа начинает сомневаться: в них, в себе, в своём благоразумии, менталочке и страхах и их уместности, но... Зависнув, оставшись стоять на ниточке и мучительно выбирая, спрыгнуть или нет, она застывает на краю, так и не решившись уйти туда, где нет места горестям, где есть только сейчас и радость в настоящем, эйфория от жизни, ощущения мимолётных потоков ци, что словно ветер снуют туда-сюда. Зов, уже не предлагающий, а требующий, опасно накренил её лодку, но Хуа осталась стоять. Она падает на землю, в последний момент вставая на ноги, выпрямляется, шатаясь и раскачиваясь всем телом подобно ползучей змее. Морок спадает с глаз, окончательно отступая и словно признавая поражение. Сейчас вокруг неё, среди шороха перьев, хвостов и мягкого перезвона колышущихся трав... Не было ни одного человека. В опасной близости от костра мелькнул хвост кицуне, сбоку каркающе рассмеялся чьей-то шутке тенгу. Её односельчане давно отошли, убаюканные потоками ласковой ци - даже её отец мирно сидел в сторонке, что-то нашептывая матери. "Глухая деревня, где даже в демонов не верят, зато поклоняются местным божествам и духам." Зато теперь ясно от чего. Шан выплёвывает изо рта прядку волос, а не ветку могильника, чувствуя, что она снова хозяйка своего тела, что если захочет - сбежит, а захочет - нет. Против воли спина выпрямляется по вбитой за годы на Аньдин привычке - сутулых бьют больше - объясняли её шисюны тогда, и Шан верила. Дикая пляска плавно переходит в парные танцы, где все меняются партнёрами - Шан не понимает этого, пока не очухивается в объятьях хули-цзин, лисы с двумя хвостами. Хуа не хочет общества прекрасной хозяйки лис, соблазнительной и юной, нет... Насилу отвязавшись, Шан собирается уйти по-английски, и, желательно, прямо сейчас. Она отчаянно не хочет привлекать внимания, тихо и едва уловимо пятясь назад, тем не менее продолжая свой танец. Она уверена, что не сбилась и идёт в правильном ритме, и тем неожиданней натолкнуться на кого-то спиной. Хуа успевает заметить направленные на неё многочисленные заинтересованные взгляды, прежде чем обернуться. За её спиной, по птичьи наклонив голову к плечу, стоит убитый, пронзённый верным клинком Уцун знакомый Аякаши, то самое местечковое божество, которому поклонялись в её деревне. "Ты должен был восстанавливаться ещё парочку лет. Тебя здесь быть не должно." В душе поднимается паника, Шан чувствует, что ещё немного и сгорит, утонет в лаве, задохнётся от взгляда этих глаз цвета неудержимого пламени. Аякаши насмешливо улыбается, взглядом приглашая на танец. Шан Хуа чувствует, как тело прошибает неконтролируемая дрожь. Ёкаи вокруг смотрят с удивлением, внимательно ловя каждое движение впервые встреченной незнакомки, словно уличные собаки, наблюдающие за странным, но не несущим опасности зверьком. В душе поднимает голову азартная, забивающая голову ярость, приходящая на замену страху. Разве может она позволить им считать её уличной псиной? Не-ет, что вы. Улыбка Аякаши становится проказливой. Костёр пылает диким, ненормальным огнём, рядом висят посеревшие растяжки с кровавыми кандзи, пожелания удачи и счастья, так чуждо смотрящиеся позади духов и ёкаев. Глаза Аякаши сердце которого она проткнула мечом немного светятся, словно наполненные языками пламени - Хуа не знает, что её глаза выглядят также. На краю подсознания натягивается, упруго звеня словно струна сямисена, неприязнь к лесному духу. Шан не знает, откуда у неё эта неприязнь это безумное-бездумное желание разорвать, вырезать, уничтожить глаза напротив, спалить их во всепоглощающем огне, но в глазах местного божества Хуа видит отголосок своей неприязни. Шан кружится в танце, не особо заботясь о нормах и своевременности - здесь не найти хотя бы двоих, кто танцевал бы одно - у каждого свой путь, свои поступки и их отражения под рыжей, клонящейся к горизонту, луной. Страх опускает голову, его леденящие цепи спадают - в душе кровавым цветом пылает ярость, необоснованная логически, но совершенно точно оправданная. Шан Хуа любит лес вокруг деревни. Особенно во время дождя, когда громыхает и молния на миг освещает белым светом весь лес. Она чувствует лесные тропы, знает, чувствует, куда и когда смотреть... Аякаши - хозяин леса, который тоже может подобное. Шан Хуа наконец может понять природу тяжёлого чувства на сердце, бритвенно-острого и словно покрытого липкой слякотью... Конкуренция. Изначально плавный и размеренный, уже скоро танец стал прерывистым. Шан Хуа может всё то же, что и Аякаши, но в меньших масштабах. Теперь она поняла. Не только ей не нужны конкуренты. Луна уже скрылась за горизонтом, а звёзды не в силах нормально осветить окружающую действительность. Шан недостаточно сосредоточенна, она едва может подстегнуть своей ци зрение, и вот результат - в отсветах вздымающегося до небес огня из всей фигуры в золотых одеждах она может различить лишь безжалостно смотрящие на неё глаза, лишь края золотых одежд. Напротив неё горит огонь, безжалостно слепя глаза. Она не видит играющей на нежно-розовых губах Аякаши ухмылки, но чувствует недоброе своей ненормальной частью. Потомок небожителя, хотя скорее местечкового божества, да к тому же почти пробудивший наследие - нет, это не союзник для Аякаши. Это конкурент, которого надо задавить как можно раньше, пока не стало поздно. "Уже стало." Шан Хуа знает, что подобное самоуверенно, но... Ей плевать. Раз ей надо во что-то верить, то она будет верить в себя. Небожители ведь питаются верой, да? Хуа напряжена, внимательно вглядывается в партнёра по танцу, по остаточному принципу наблюдая за остальными, но в очередной за эту ночь раз упускает из виду момент, когда ей ловко ставят подножку, и она валится на траву. Трава беспокойно колышется. Ненормальной частью Хуа понимает, что будь на её месте кто-нибудь другой - стебельки бы не отпустили, связав словно тысячей верёвок, но Шан тоже... Внезапно понимает, что если бы не прямой приказ Аякаши, то смогла бы повелевать этими травами как продолжением руки. Только приказ есть, а Хуа "пока что" недостаточно сильна, чтобы перебить приказ своего... Предка. Шан рефлекторно отшатывается, и вовремя - всего в паре сантиметров от шеи клацают чужие зубы. "Разве у небожителей есть клыки?" Шан проводит языком по зубам, убеждаясь, что у неё обычные человеческие клыки. Не острые. Обычные. "Так почему..?" Ответ она найдёт многим позднее - окажется, что сейчас, пока такие как она ещё не полностью осознали себя, приняли свою суть или просто не успели украсть чужое наследство, силы их можно было украсть - они, завязанные на кровь, через неё и переходили к вору, этот способ был распространён, и так не получалось поступить лишь с теми, кто уже украл чужую силушку. Давным-давно, когда печально известный изгнанный предок Ло Бинхе ещё был небожителем, на небесах подобное встречалось повсеместно. От частых краж чужих сил у многих клыки стали острее, но предок главного героя ПГБД остался вне досягаемости - остроту его клыков сравнивали с остротой кинжала, причём не в пользу последнего. Зверства этого небожителя были настолько велики, что когда они стали известны миру, то злобное божество низвергли, но на этом история не закончилась - за собой этот небожитель утянул большинство своих подельников, в числе которых и был тогда ещё юный Аякаши. А предка Ло Бинхе за ужасный нрав и отсутствие морали прозвали демоном. Люди искренне верили в это, а сам предок, всё ещё сохраняя некоторые черты божества, подсознательно решил ответить на ожидания верующих, чем окончательно разрушил в себе остатки того, что некогда связывало его с небожителями. От подобного его кровь кардинально изменила свои свойства и вместо того, чтобы быть просто алой жидкостью, как у небожителей, по свойствам стала... Тем, что Мейхуа, известная как Сян Тянь Да Фэйцзи, и расписала в ПГБД. Шан Хуа ничего не крала. Именно из-за этого её можно было обокрасть - только вот Шан Хуа интуитивно поняла, что ещё немного, и сделать подобное будет поздно. Ци вокруг беснуется и бурлит, но внезапно её бурления и метания выходят на новый уровень, начиная вредить окружающему ландшафту. Шан отталкивает Аякаши и отпрыгивает в сторону - Аякаши едва уловимо взмахивает рукой и на спину Хуа обрушивается дерево - уйти Шан не успевает, сумев лишь направить ци к животу, чтобы не повредить там ничего. Перед глазами ночное небо. Холодное и безразличное, впрочем как и всегда. Звёзд не видно, их застилают тучи. "Я не умру." Шан сжимает в руке вырванный стебелёк какой-то злаковой культуры - о, нет, она не сдастся. На неё упало дерево? Придавило её к земле? Ооо, ОНА РАЗОБЬЁТ ЕГО НА КУСКИ! Хуа помнит, что в рукаве у неё мешочек цянькун - помимо рассады, в нём есть парочка боевых талисманов. Шан тянется к мешочку, от напряжения забыв разжать руку с колоском. Пока Хуа ищет, Аякаши подходит ближе. Опоздает, если она не поторопится - опоздает! Шан волевым усилием гасит панические мысли, сосредотачиваясь на мешочке. Ей нужно что-нибудь, что поможет! Когда она судорожно хватает злосчастный мешочек цянькун, как можно быстрее вытягивая его из рукава, на краю сознания раздаётся оглушительный звон. Хуа резко вдыхает, со всей силы зарядив необычно тяжёлым и даже с виду более большим, чем было раньше мешочком по щеке Аякаши. Тот, явно не ожидав подобного, отшатывается, хватаясь за лицо и скручиваясь от боли. Внезапно в дерево бьёт молния, а в следующий миг слышится оглушительный гром. Дерево раскрошилось, но Шан, на удивление, осталась почти цела - лишь несколько подпалин на одежде да пара мелких ожогов. Полоска горизонта светлеет, предвещая новый день. Аякаши досадливо сплёвывает, потирая ушибленную щёку - Шан с удивлением видит, что, в отличие от ожогов от молнии, царапины на щеке не зажили, что вселяет надежду. Хозяин леса уходит с рассветом, напоследок взметнув полы своих богатых одежд. Надсадно скрипят от ветра, словно прощаясь с Аякаши, деревья. От всей ситуации на душе неспокойно. Как и Аякаши, духи уходят с рассветом, истаивая словно ручейки дыма в воздухе, напоследок вздымая за собой целый шлейф серого пепла - последнего, что осталось от огромного костра, освещавшего всю эту явно ненормальную ночь. Шан понимает. Взгляд против воли перемещается на мирно спящих под деревьями селян. Она понимает и принимает, но сама не присоединится. Взгляд соскальзывает на мешочек цянькун, который Шан уже не могла назвать этим словом - мешок-то другой. Выплетенный из почти золотых пшеничных стебельков, колосья которых тихо шумели от ветра - у Хуа возникало чувство, что она стоит в пшеничном поле полузабытой и необъятной первой родины - а завязывался он... Шан Хуа с удивлением смотрит на выдранный ранее её же рукой стебелёк какой-то местной злаковой культуры, хитро завязанный в почти что фенечку. Дёргаешь за выглядывающий конец - петля на мешочке затягивается, закрывая его, лезешь вовнутрь - петля растягивается. Внутри мешочка ничего не было - Шан проверила, и даже на всякий случай вывернула его наизнанку, о чем сразу же и пожалела - на неё успело вылиться больше ведра воды прежде чем Хуа сумела затянуть петлю. Несколько поспешно Шан Хуа вывернула мешочек обратно, приводя тот в изначальный вид. Она не знала, откуда взялось это... Чудо, учитывая, как злобно смотрел на этот мешок Аякаши, но Шан не была дурой - от такой полезной вещи не избавляются. Хотя... Мешочек явно был странным. У лунной девы было её одеяние, у Инари чудесная жемчужина, а у Ши Цинсюаня был веер. Через несколько часов возвращается ребятня, радостная и счастливая. На следующий день Шан Хуа отбывает на родной пик - пришла пора сменить издевательства над разумом на издевательства над телом. Шан Хуа просто "обожала" загруженность родного пика, на котором что ни день - так в горящем при наводнении борделе и то по-спокойней будет. Как-то раз услышав подобное, Шу Гуань лишь закатил глаза, выдыхая. С подобной формулировкой он был несогласен, но его мнение снова никого не интересовало.