Псина редкой породы

      Шан Хуа невесомо скользит, погружаясь в море по-осеннему кроваво-красной листвы. Мир вокруг подозрительно тихий: не шумят звери, не поют птицы, и лишь листья на деревьях колышатся, тихо шурша. Недоброе предчувствие лишь нарастает. Шан глубоко вздыхает, вслушиваясь. Как и всегда, в родной деревеньке в дальних ебенях есть совсем немного густой тёмной ци, зато светлой, что необычно, хоть завались. Хуа хмурится. Обычно в этой деревне нет какого-либо фона ци, дни весеннего солнцестояния не в счёт - в то время как по волшебству появляется неслабый противоречивый фон из сплетения светлой и тёмной ци и в общем творится какая-то хрень. Хоровод сверкающих под солнцем красных листьев едва не заставляет забыться, но Хуа сбрасывает морок. Как же. Эта мадам слишком сильно получила от одного из этих мороков, чтобы доверять им и впредь. Шан подныривает под веткой клёна, отмечая аномальную красоту падающих листьев кровавого цвета, понимая, что именно в такие моменты открывается красота окружающего мира, но увы... Этой мадам некогда! Хуа рефлекторно прикрывает рукавом нос как только чует дым, лишь позднее осознавая. В этих округах почти никогда не бывает пожаров, а кроме её деревеньки никаких иных нет, да и в её деревне люди не настолько долбанутые, чтобы жечь свои дома. Шан взлетает на ветку довольно высокого дерева, направляет ци к ногам и перепрыгивает небольшой, но глубокий овраг с текущей по низу речонкой, совершенно не вслушиваясь в предупреждающе-тревожные крики птиц. Всё её существо замирает в преддверии какого-то пиздеца. У Хуа такое ощущение, что её родная деревня тонет в кровавых листьях. Даже те деревья, чьи листья всегда желтели, сейчас стоят словно в маковом цвете, угрожающе шелестя ещё не отвалившимися листьями и протяжно скрипя ветками подобно коту, которому дверью яйца прищемили. Шан вздрагивает, пытаясь разобраться в той какофонии из смешанной светлой и тёмной ци, которая бурлит на её ранее спокойной малой родине. Получается с трудом, да и если говорить откровенно, то вообще не получается. Хуа пустым взглядом смотрит на извазгданный в крови труп с порванной шеей. Воспалённому сознанию мерещится ускользающий край золотых одежд, скрывшийся за ближайшим углом. Шан не сходит с места. Это только в фильмах, новеллах и мангах герои напролом идут выяснять ху-из-ху и прутся прямиком на главгада. Сама Хуа... Понимает, что далеко не герой. Она не прёт прямым путём, и юзает интриги, а ещё довольно хреново обращается с подчинёнными — "ну да, натравите на неё за такое Гринпис" — да ещё и трусиха, чего и не стыдится. Это только главные герои без мозгов не боятся, а обычные люди... А обычные люди без страха не выживут, тупо нарвутся на челов из высшей лиги и всё, тютю. Это только со стороны кажется, что изначальная вежливость тех же Аньдинцев с кем бы то ни было просто повод подмазаться и получить ништяков, но нет, изначально это попытка подмазаться из страха - никто из адептов не хочет ухудшать свои условия жизни лишними мстюнами и местью, но даже на Аньдин так думает хоть и большинство, но не все - всё-таки культиваторы так и останутся культиваторами, а для тех месть - чуть ли не основа жизни, вспомнить того же Бинхе нет, его зовут не Бинго, и даже не Бинго-Бинго, а БИНХЕ, грёбаный Огурец, чтоб тебя семеро в подворотне... Оцепенение слетает почти мгновенно, у Хуа просто нет права стоять и смотреть, когда есть шанс вмешаться и предотвратить хотя бы часть творящегося беспредела. Нет, она не будет думать о том, что если не успеет спасти свою семью, а кого-нибудь другого - успеет, то до конца жизни будет винить этого "кого-нибудь" в том, что сдох не он. Не думать, она сказала! Не думать! Не думать! Из-за угла натренированный слух улавливает тихие шорохи и хрипы, переходящие в невнятное бульканье. Метающийся разум почти сразу понимает, что игнорирование не выход, но шанс того, что там не пострадавший житель, а притаившийся враг, заставляет дрожать нервно сжимающие ножны руки. Шан видит, как, хрипя, сползает по стеночке деревенский староста, окидывая внимательным взглядом окружение прежде чем подбежать к смутно знакомому человеку с вопросом о происходящем, однако узнать не получается - хрупкий старик, получивший много травм и потерявший достаточно крови, бессмысленно смотрит пустым взглядом вперёд. Хуа педантично отмечает утихнувшее уже навсегда сердцебиение. Старик вываливается из тонких рук - не то, чтобы она не могла его удержать, но концентрации не хватает даже на такое простое действие - Хуа немигающе смотрит на невидимый ранее круг, опоясывающий деревню, что не даст выйти определённым людям за его пределы, смутно понимая, по каким параметрам ведётся отбор. На шее старика было две маленьких ранки от тонких клыков, и Хуа, навскидку проверяющая одну подходящую для подобных укусов челюсть одетого в золотое мерзавца, находит всё больше совпадений. Только вот происходящее всё больше походит на работу фэнтезийного вампира, и если бы Хуа могла трезво думать, то предпочла бы, чтобы здесь резвился вампир неведомой силы, нежели старый урод. Ха, да если бы она могла думать трезво, то точно бы пошутила о том, что в Потериане везде видна борода ДДД, а у неё, стоит только выйти из секты Цанцюн, почти везде отчётливо виднеется край золотых одежд. "Пиздец. Просто пиздец." Из-под втоптанного в тропинку камня аномально быстро вытягивается к свету росток дерева, почти сразу достигая пятнадцати сантиметров в росте. Шан, чуя, что будет дальше своей ненормальной частью, спешно запрыгивает на крышу на черепицу, пытаясь унять дрожь. Снизу буйно разрастающаяся растительность погребает под собой дороги и особо хорошо разрастается на трупах, запачканных в крови. Такая знакомая родительская ци вспыхивает на востоке. Над головой, словно насмехаясь, висит красная луна, достаточно ярко для культиваторского зрения освещая потонувший в крови мир. Бежать или не бежать - вопрос и не стоит, но ноги не держат. Лишь через несколько долгих минут Хуа вспоминает, что владеет ци, и дальнейшие попытки встать оканчиваются успехом. На негнущихся ногах Шан перепрыгивает густой, но пока ещё молодой лес, стараясь подобраться побыстрей и как можно более незаметно, что ей не удаётся. На крыше одного из наиболее крепких домиков стоит её отец, напряжённо оглядываясь по сторонам, но вскоре останавливает взгляд на ветвистом клёне. Шан успевает заметить на том Аякаши, прежде чем её бесцеремонно хватают за шкирку и пинают с крыши. Шан нелепо махает руками, силясь удержаться, но это не удаётся, а направленный одному старому уроду в грудь удар так и не находит свою цель. Нижняя половина тела моментально проваливается в извивающийся клубок аномально быстро растущих растений, и Хуа едва успевает в последний раз вдохнуть, прежде чем скрывается из виду, идя ко дну словно балласт. Нога упирается в округлый камень, но проблема в том, что Шан, хорошо помнящая дороги в своей родной деревне, знает, что никакого камня, тем более круглого, там никогда и не было. Настигает четкое понимание, что ещё немного, и она повторит судьбу остальных селян, став одним лишь удобрением, но ненормальная часть прямо-таки кричит о том, что всё будет зашибись - в том плане что компостом, конечно, она не станет, но если не поторопится, то её зашибут. "Отстань, отстань, отвяжись, да отвянь в конце концов!" Хуа, тихо охнув, едва понятно для неё самой заставляет выкинуть её на поверхность, тут же прячась за крышей. Ножны с металлической окантовкой холодят ладони - да, у Хуа не получилось не поднялась рука отодрать каким-то макаром присобачившиеся к ножнам железные листья. Шан почти моментально выдёргивает из обвивающего ножны растения пару острых игл, напитывая ци и прицельно бросая те в затылок Аякаши. Местечковое божество с ленцой уходит от удара, не обратив на тот какое-бы то ни было внимание. Хуа еле сдерживает разочарованное цыканье. Её отец стоит на соседней крыше, держа длинную полоску бумажного талисмана между пальцами, и монотонно, стараясь не сбиться, зачитывает сутры, значение которых Хуа едва понимает, но, как ей кажется, сутры точно связаны с почти прозрачным барьером, что отделил Шан и её родителя от низвергнутого небожителя. Но видимо Аякаши то надоедает - злобное божество подобно кинжалу бросает свой меч, что пробивает полупрозрачный барьер, и едва не пробивает шею селянину, окрашивая ханьфу в алый. Не теряя времени даром, Хуа тут же пинает меч в сторону, прекрасно зная, что раз уж заклинатели своими мечами вертят как хотят, то небожители, даже изгнанные, скорее всего тоже так могут, и не ошибается - позолоченный меч, наплевав на все законы физики, возвращается в руки Аякаши. Однако отец Шан даром времени не терял, успев достать и поджечь с десяток талисманов - и Хуа не имеет ни малейшего понятия, откуда всё это богатство у него. Семь тканевых полосок летят в сторону врага подобно отравленным иглам, в то время как оставшиеся три формируют треугольник, как подозревает Шан, невидимого барьера. Хмыкнув, Аякаши отбивается от кинутых талисманов, и следующим же взмахом меча в ответку разрубает три оставшихся. По виду её отца Шан понимает, что на этом читерские полоски бумаги закончились. Её отец кидает ей что-то вроде "спрячься", но Шан еле сдерживается, чтобы не упасть на колени - азарт битвы? Кто это? У неё есть лишь страх! Потому что грёбаный канон мира ПГБД хоть и предвещает ей жизнь ещё почти двадцать лет, но уверенность в этом слишком уж быстро приближается к нулю. Руки дрожат, и она едва не роняет собственный меч, благо ци остаётся с ней, помогая продержаться подольше. Вся ситуация для Шан выглядит крайне болезненно - с одной стороны ей хочется сжаться в комочек, забившись в угол, но с другой стороны в голове набатом стучит чёткое понимание: "в покое не оставят", что словно волшебный пинок под зад заставляет лететь вперёд. Свет кровавой луны загораживает худощавая фигура отца, в то время как по лицу текут тёплые струйки. Хуа с непониманием смотрела на торчащий из спины её отца меч, с которого на диво красиво капала алая кровь. "К-как... Так..?" На неё словно разом навалилась вся усталость прошедших лет, сковала надёжнее стальных оков беспомощность. Позолоченный меч с хлюпаньем вышел из груди защитившего ценой своей жизни. В окружающей тишине этот звук показался Хуа особенно громким. Какая-то её часть упорно продолжала отрицать произошедшее, заходясь в истерике и выпинывая из глубины подсознания всю ту ярость и прочие чувства, которых за прошедшие года скопилось достаточно. Да, она опять дрожала, но теперь уже не от страха, а от ярости. Помимо чувства холодной пустоты в груди вспыхивала противоречиво-огненная ярость, грозящая спалить всё на свете, а Шан и не думала ту сдерживать, так что когда позолоченный меч снёс голову уже мёртвому человеку, Хуа знала, что костьми поляжет и провалится хоть в ад, но урода заберёт с собой. Дрожь унялась, оставляя после себя ледяную ярость в душе. Хитрый многоступенчатый план уже был рассчитан и отмене не подлежал - если сработает, то она даже выживет, что не могло не радовать. Хуа отбивает своим мечом чужой, прыгая на другую крышу - она имитирует "тщательно" скрываемый страх, увлекая врага на свою территорию, ведь беснующиеся внизу сорняки перестали ей подчиняться, а за пределами деревни преимущества не будет ни у кого, и Аякаши ведётся. Она не умеет хорошо бить и атаковать - факт, но именно в уклонении от атак ей нет равных, так что ни один из со свистом рассекающих воздух ударов отливающего ржавчиной меча не достигает своей цели. Хуа петляет между глыбами камня, а после, подныривая под чужой атакой, переходит в немного наигранно неуклюжее наступление - что поделать, в этом направлении у неё было слишком мало практики, да и не особо ей тогда этого хотелось. Ей хочется вздохнуть с облегчением, когда Аякаши не замечает наигранности, широким взмахом выбивая меч из её рук, но вместо ехидной радости, в её глазах злобное божество видит лишь страх. Короткий заклинательский меч со звоном сталкивается с камнем, и его отбрасывает куда-то в кусты, откуда он начинает бесшумно возвращаться к своей хозяйке. Шан беспомощно хрипит, царапая сдавливающую её горло руку, но не слишком сильно, чтобы не насторожить, и только когда в глазах цвета расплавленного золота напротив становится видным презрение, заезжает ногой прямо между этих глаз. От такого неожиданного фортеля хватка на шее едва слабеет, недостаточно для того, чтобы вдохнуть, но достаточно, чтобы заклинательская шея чуть изогнулась, позволяя Хуа цапнуть негодяя за руку, изо всех сил сжимая челюсти, отчего в рот хлынула тёплая кровь со странным привкусом ци. Теперь уже низвергнутый небожитель пытается оттолкнуть Шан, но у того не получается сделать этого без потерь: когда отлетевшая от удара Шан врезается в дерево, то первым делом отплёвывает откушенный кусок плоти. По глазам противника ясно видно, что Аякаши в бешенстве, отчего Хуа становится спокойней, ведь всё идёт по плану, а противник уже впал в слепую ярость. Хуа тут же отскакивает всторону, уходя от щедро сдобренного ци удара, спрыгивая на землю. Видя надвигающегося Аякаши она делает шаг назад, делает вид, что запнулась об корягу и широко взмахивает руками в попытках восстановить равновесие так, чтобы кисть руки и край рукава оказались словно спрятанными за стоящую рядом каменюку и не просматривались с позиции местного божества. В тот же миг в широкий рукав рукоятью вперёд влетает меч, и в этот момент Хуа готова благодарить всех Ками и небожителей за то, что она взяла именно короткий меч, ведь будь её Уцун хоть немного длиннее, и не вместился бы в рукав так, чтобы остаться незамеченным. Шан падает вниз, и на неё тут же налетает Аякаши, уже занося руку для последнего удара в сердце, но Хуа вскрикивает, словно случайно пиная его в ноги так, чтобы злобное божество упало на неё, отчего траектория меча съезжает всторону. Она выставляет руки вперёд, и усыплённая яростью и битвой до этого бдительность не находит ничего подозрительного ровно до тех пор, пока Аякаши не ощущает рубяще-колющий удар, что разрезал ему живот и остановился на груди, в которую почти по рукоять вонзился до поры до времени скрытый в рукаве меч. На лицо Шан в очередной раз за этот день брызнула чужая кровь. Битва окончена. Хуа с отвращением скидывает с себя уже почти труп, а после, едва встав, тут же отрезает Аякаши голову. Ведь точно также он убил её отца. Она не знает, а вдруг небожители способны жить с пронзённым чужим мечом сердцем? Но вот без головы никто не живёт, будь он хоть трижды небожителем, верно ведь? Вспомним Ши Уду. Уцун резко выдёргивается - его хозяйка не может поверить, что враг мёртв, с остервенением нанося колюще-режущие удары по трупу, отсекая тому руки и ноги, вырезав из груди сердце и располовинив голову. Сложно понять, чего в этих действиях больше: гнева или страха за то, что ненавистное местное божество не умрёт. В голове и мыслях одно целое ни-ху-я, пустота, громкая настолько, что почти оглушает, несмотря на слышимые словно в отдалении перешёптывания крон деревьев вокруг. Однако страхи оказываются беспочвенными: Шан Хуа отчётливо чувствует, что жизнь покинула то тело навеки. Из рук выпадает меч, в очередной раз пронзая лежащее неподалёку сердце. Шан Хуа медленно поднимает руки вверх, пустым взглядом смотря на выростающую из-под трупа сливу, что поглощает, скрывая в себе труп, но в последний момент Шан за волосы выдёргивает отделённую от тела голову - хотя её ненормальность молчит, но любительнице сверхъестественного не кажется хорошей идеей погребать это существо целиком в одном месте, а потому голова сгорает в споро разжигаемом костре, а пепел вскоре развеян по ветру. Шан складывает пальцы правой руки пистолетиком, "выстреливая" в сторону погребённой в зелени, словно пирамида в песках, деревни. При её приближении оплетающие тонкие, всего лишь метровые в высоту деревья, плющи опадают на землю и мгновенно начинают гнить - Хуа не придаёт этому значения, ведь, несмотря на то, что разум кричит о неправильности, её ненормальная часть принимает происходящее за единственно верное и возможное развитие событий, а к своей ненормальной части после некоторых случаев она предпочитает прислушиваться. Шан протискивается между часто посаженными растениями, смутно надеясь найти выживших, хотя разум и кричит о том, что это глупо, поэтому когда у неё получается, Хуа с неким скепсисом смотрит на спину какого-то ребёнка, лежащего в лужице крови. Только вот эти вихры ей смутно знакомы... "Блядь." В луже крови лежит чуть в стороне от отрубленной руки ещё живой, но впавший в беспамятство Шан Ян.