Гипербола Жана Кирштайна

      — Жан, ты задрал, дай хоть мяч в руках подержать, — простонал Райнер, упирая ладони в колени, чтобы отдышаться. Кирштайн снова нагло и ловко, как сибирский барс, забросил увесистый кирпично-коричневый мяч в корзину соперников, подпрыгнув. И пусть с ним еще играли в команде осторожный Марко, который никогда не решался долго держать мяч в руках, вечно плетущийся сзади Армин и ещё двое неумех, их команда все равно выходила победителями. Сколько бы Браун не закрывал его, он всегда проскальзывал под его рукой, сколько бы не шел на таран, что, по сути, было против правил, спортсмен всегда уклонялся и забивал очко за очком, метко бросая даже с дальних расстояний. — Действительно, лошадиная морда, — тяжело выдохнул Йегер, хватаясь за бока. Все были невероятно уставшие и запыханные, а на спинах, проступая через футболки, виднелись крупные пятна пота. — Мало ли, что ты там держал своей рукой до этого, Йегер, — широко ухмыльнулся Жан, откидывая взмокшие волосы от лица. — Не хотел бы через мяч ощутить…твои прелести. — Я так и знал, что тебе больше по душе прелести Бертольда, — Эрен сложил руки на груди и с огромным удовольствием ответил колкостью. По залу прокатился дружный смех. — А я-то думаю, чего ты возле него трешься постоянно. — Не переноси свою жизнь с Армином на других, пожалуйста, — подмигнул Жан и бросил мяч левой рукой, не глядя, в сторону колец. Твердая кожа с гулом ударилась о железное кольцо, но все же мяч радостно отлетел в сторону, описав полукруг. Парень прошипел про себя: — Черт! — Ну все, закончили на сегодня, — прогромыхал мужской вскрик Шадиса. Физрук был невероятно строгим и хмурым дядькой, кто без конца и края орал и раздавал «лечебные пиздюлины». За опоздание на его урок приходилось делать три сотни отжиманий, а за разговоры он заставлял громко исполнить гимн школы десять раз, пока не сядет голос. Доставалось абсолютно всем, кроме Микасы. Во-первых, ее дядя хоть и был малого роста, но взгляд главы мафии-киллера заставлял трястись даже самых стрессоустойчивых. Кис тоже побаивался Аккермана, хоть и не показывал этого, когда они пересекались в коридорах. А, во-вторых, Микаса была прекрасной ученицей и исполняла все упражнения настолько четко и правильно, что придраться было не к чему. Все начали расходиться, а Жан решился сделать еще один бросок с середины поля. Он хорошенько прицелился, сощурив один глаз, раскачнулся на месте и плавно дернул кистью, отправляя мяч прямо в трепыхнувшуюся корзину. — Малец, ты меня не расслышал? — прикрикнул учитель. — Вали отседова. — Иду я, иду, — прошипел тот себе под нос, подкатив глаза. Почему всем так было насрать на то, что он каждый раз приносил победу их школе почти во всех видах спорта? Никакой благодарности. Жан провел руками по лицу и пошел к трибунам, чтобы забрать рюкзак. Это был последний урок, поэтому он решил, что идти в душ и переодеваться не имеет никакого смысла — сделает все это дома. Ему еще нужно было написать эссе по литературе на пять страниц, что было очень непростым заданием, так как все списанные работы оказывались порванными на тонкие полоски, после тщательной проверки, и выброшены в мусор, но такое чувство, будто были запихнуты прямо в глотку ученику. Приходилось самому пыхтеть над написанием очередной бредятины, за которую он снова получит максимум «С+», если очень сильно повезет. Но все темные мысли по расчленению профессора Аккермана были в раз вытеснены внимательными серыми глазами, жадно наблюдающими за блестящими капельками пота на бицепсах и ключицах Кирштайна. На его губы вспорхнула змеиная ухмылка, приподнявшая левый уголок рта в довольном жесте. Он вальяжно подошел к ряду высоких скамеек, подцепил двумя пальцами лямку потрепанного черного рюкзака, закинул его себе на плечо и, не глядя в сторону девушки, громко произнес так, что эхо прокатилось по всему залу отталкиваясь от стен: — Не боишься, что твой дядя засадит за написание строчек, если увидит, каким взглядом ты на меня смотришь? Он точно знал, что Шадис, проводив его своим коршунским взглядом с пределов поля, ушел в свою обитель, где он часто по загадочным обстоятельствам натыкался на завхоза Дота Пиксиса. Поэтому никто не мог их подслушать и можно было немного поиграть в их любимую игру «кто кого выведет на эмоции». Но Микаса даже не дрогнула от его слов и не стала оглядываться по сторонам. Она продолжала глядеть на него прямо и уверенно, прищурив глазки, а плечом уперлась в боковую стенку. Ей нравилось наблюдать за тем, как Жан занимается. Его сосредоточенное лицо, победная улыбка от удачи и нахмуренные брови от неудачи, напряженные до предела открытые мышцы, уверенные и точные шаги, при которых красиво натягивались его лодыжки — все это было настолько эстетично, настолько захватывающее, что она так сильно погружалась в хищное наблюдение за ним, что переставала замечать окружающий ее мир. Все краски и звуки приглушались, отходя на второй план, становясь абсолютно неуместными и ненужными, даже если это были громкие крики двух ее друзей. — Смотри, чтобы он тебе не засадил, — приподняла бровь Микаса, отрываясь от устойчивой стенки, чтобы подобраться ближе к парню. Ее, поначалу, совсем не привлекало то, что приходилось задирать голову, дабы смотреть в лицо этому самовлюбленному нарциссу, но со временем ей даже понравилось быть ниже его, особенно, когда он прижимал ее к своей груди, заворачивая в невероятно теплые и уютные объятия после тяжелого школьного дня или тренировки. Она никогда не говорила о том, что она устала или у нее что-то болит, даже Эрену или Армину, но у Жана была какая-то особая способность, чуйка на распознавание ее состояния. Он всегда делал именно то, что ей было нужно. И она его обожала за это. Неожиданно лицо Кирштайна посерьезнело, и это очень не понравилось. Аккерман напряглась и даже отклонилась назад. Ей показалось, что он сейчас поцелует ее, но она была уверена на все сто пятьдесят процентов, что он бы определенно не стал проворачивать опасную аферу. Однако он сделал кое-что в разы хуже, что буквально убило ее на месте. Жуткая, режущая слух фраза вырвалась из его рта, как страшный приговор: «Когда ты познакомишь меня с семьей?» — Жан… — непроизвольно покачала головой Микаса, глядя на него округлившимися глазами. Вот, чего она боялась. Это будет провал. Если родители — полбеды, то сказать в лицо Леви, что она встречается с Кирштайном, было хуже самых зверских пыток средневековья. Конечно, этот умный и проницательный мужчина обо всем догадывался, но объявить об этом будет слишком тяжело. На нее тут же посыпятся самые неприятные и щекотливые вопросы, на которые она даже не сможет соврать, так как всегда жутко краснеет, когда пытается увильнуть от вопроса или сказать неправду, особенно в разговоре с дядей. И еще неизвестно, что будет с Жаном, когда Леви узнает все подробности из их жизни… Нет, этого нельзя допустить. — Понятно, — коротко выдохнул парень, дернув щекой. Микаса знала, что это задевает его, ведь он думает, что это из-за того, что ей стыдно за него, но ему было невдомек, насколько жесткая дисциплина у нее была дома. Однако он быстро натянул притворную улыбку и пригласил ее на выход резковатым жестом руки. — Пойдем.

***

Микаса ещё раз придирчиво оглядела себя в высоком зеркале. Высокие черные брюки со стрелками, такого же цвета водолазка с высоким горлом, грубые кожаные ботинки и под стать им длинный плащ на крупных блестящих пуговицах. Она очень любила носить именно брюки, поэтому школьная форма, исключавшая всё, кроме коротких клетчатых юбок, была для нее каждодневной пыткой. Хотелось порезать и сжечь ее на костре своей злости к этим глупым правилам. Но приходилось покорно натягивать на ноги черные колготки или чулки и идти в бой с вечно задирающейся вещицей. Девушка поправила двумя пальчиками небольшие хвостики с двух сторон из нескольких темных прядок волос, завязанные меленькими черными резиночками, сливающиеся с основным цветом. Она несколько раз бросила взгляд на красную помаду, неуверенно дёргая ногой в нервном жесте. Уже нужно было скоро выходить, а она терпеть не могла опоздания, поэтому все же решительно схватилась за золотистую продолговатую баночку. Яркий вишневый цвет равномерно опустился на ее пухлые губы, точно окуная их в «Chateau de Chamirey». А потом Микаса все также не сдержалась и накрыла помаду вторым прозрачным слоем — вкусно пахнущим блеском с мелкими пузырьками, собравшимися в склянке. Она закусила щеку изнутри и решительно кивнула сама себе, запихивая телефон в задний карман, а наушники и ключи в карман кожаного плаща. Ей ещё было необходимо достать бутылку розового вина из погреба и выйти навстречу Жану. Однако, все пошло не совсем так, задумывалось. А точнее, вообще не так. Из-за своей нервозности она даже и не заметила, что на кухне горел свет. Почему она так нервничала? Она не могла отойти от разговора с Жаном. В ее голове теснились сотни мыслей, споря друг с другом, уничтожая ее нервную систему. Ей хотелось думать, что все обойдется и будет как раньше, но она и сама понимала, что это не так. И дело даже не в парне, а в ней самой… — Куда это мы собрались такие красивые? — тихий, едва слышный голос, заставил ее сердце остановиться в страшном испуге. Девушка так и замерла, не опустив ступню на самую нижнюю ступеньку. Леви сидел, закинув одну ногу на другую и расслабленно пил чай из белой кружки с золотой каемкой, не держа за ручку, точно ему не жгло в руки. Вид у него был абсолютно умиротворённый и спокойный, но Микаса знала, что это ой какой обман воображения. Она с лёгкостью различила шипящие нотки в его фразе, как у змея, готовящегося выпустить яд в кровь жертве. — Кхм, — прокашлялась она и попыталась непринужденно спуститься вниз, не показывая своей нервозности, — Саша позвала к себе. — Девичник? — приподнял бровь Леви, отхлебывая коротенький глоточек лавандового чая, согревая свой ледяной тон. — Не совсем, — тихо промурчала Микаса, складывая вспотевшие ладошки в замок. Она сглотнула и облокотилась острыми лопатками на кобальтового цвета твердую стену. Конечно, это была не монашеская вечеринка: куча алкоголя, вредной еды, полуголых тел, громкая, стучащая по вискам музыка, много похотливых игр и режущих слух матов. Конечно, и Леви это понимал. Его тяжелый взор прошелся по внешнему виду племянницы. — Я надеялся, что ты уберешься хотя бы в своей комнате до приезда родителей. Но видимо я зря уповал на чистоту и обещанный обед. — Они приезжают только к полудню. Я успею все это сделать утром, — они играли в минное поле. И, пока, Микасе удавалось избегать опасных мест. — Я ведь дала слово. Мужчина хмыкнул и со стуком поставил чашку на стол. Он поднялся, отряхнул брюки и подошел к вешалке, стягивая с нее черное кашемировое пальто без единого катышка. Леви Аккерман всегда выглядел слишком серьезно и собранно, а к вопросам чистоты и порядка относился, порой, слишком. И он требовал такого же отношения к своей одежде, внешнему виду и пространству от окружающих его людей. Поскольку с дядей Микаса провела уже в сознательном возрасте гораздо больше времени, чем со своими родителями, то у нее было такое же прилежное во всем отношение: идеально выглаженные юбки и блузки, контур губ, чистая блестящая обувь. И как ее угораздило влюбиться в самого расхлябанного парня? — Хорошо. Я отвезу тебя, — кивнул Леви и открыл входную дверь, предварительно взяв с полки ключи и клацнув выключателем. Он вежливо пропустил племянницу, прислонившись спиной к двери. Микаса тяжело выдохнула, расправила плечи и спустилась с белого широкого крыльца. Вот, кто был самым большим джентльменом в ее жизни — дядя. Он всегда подавал ей пальто, никогда не давал в руки ничего тяжелее рюкзака, открывал двери и делал комплименты. Конечно, отец тоже баловал ее, но их общение было более мягким, более расслабленным. Мужчина нажал на ручку и пропустил Микасу в салон своего излюбленного серебристого Mercedes. В этой удобной, но при этом скоростной машине всегда пахло кожей и чем-то терпким. Девушка быстро вытащила телефон из заднего кармана и провела пальцем по экрану с изображением эмблемы крыльев.

Прости, меня отвезет дядя

Черт. Он хоть с тобой туда не пойдет? от: Жан Кирштайн

А что? Боишься, он тебя перепьет? Хотя правильно делаешь. Он не пьянеет от слова «совсем»

Еще бы. Буду ждать тебя там, Sternchen(1) ;) от: Жан Кирштайн Прежде, чем ему ответить, она подкатила глаза и полезла в переводчик, чтобы узнать значение последнего слова. Хотя, пусть она усердно и делала вид, что ее раздражает то, что Жан часто переходит на свой родной язык, вводя ее в ступор, но это было совершенно не так. Во-первых, это была отличная мотивация, чтобы выучить еще один иностранный язык, что само по себе привлекало. Ну, а во-вторых…когда он произносил грубые фразы на немецком во время финиша от ее плавных или резких движений, то это просто сносило ей башню и заставляло только сильнее… — Что-то важное? — тихо спросил Леви, глядя на нее. Микаса закусила губу и поерзала в кресле. На языке от накативших воспоминаний осела рычащая фраза «Mach es Mikasa"(2), произнесенная вспотевшим парнем, прижимающим ее к стене на весу. Но все же она нашла в себе силы покачать головой. — Убери. Она послушно заблокировала телефон и, так и не ответив, засунула его в карман пальто. Леви никогда не пользовался телефоном за рулем, и не позволял другим людям, даже пассажирам, использовать мобильное устройство. Минори часто ругалась со своим братом и попросту отказывалась ездить с «занозой в заднице» в одном автомобиле, однако Микаса настолько к этому привыкла, что попросту не спорила с главным авторитетом в ее жизни и выполняла все, что он скажет, ведь его советы и правила еще ни разу ее не подводили. Девушка положила подбородок на кулак и задумчиво провожала глазами огоньки в домах соседей, не успевающие догнать скоростную машину. Однако каждый из этих золотистых лучиков тянулся вслед за погруженной в себя ученицей старших классов, точно хотел подбодрить ее. Той же задачей занимались и приветливые деревья, помахивающие своими ветвями на ходу, и маленькие дети, сбившиеся в небольшие стайки для проведения очередных шалостей-афер, для игр, горячих споров за героев комиксов, дележки последнего леденца и создания крепких дружеских уз. Машина плавно остановилась на светофоре, едва-едва заехав за белую линию. Невысокий, щекастый мальчуган лет шести заметил невероятную красавицу, печально выглядывающую из-за затемненного стекла. Он приподнялся на носочки и, не обращая внимания на крики своих друзей, помахал ей рукой с самой глупой улыбкой на свете, зажимая во второй ладони грязный синий слипон с оторванной подошвой. Он в жизни не видел таких красивых девушек с настолько прекрасными волосами и глазами, что даже приоткрыл рот в немом удивлении. В его детских мозгах промелькнуло что-то вроде «хочу жениться на ней», хотя он даже и не понимал, что это значит. Микаса вынырнула из своих мыслей, заметив эту беззубую улыбку. Она приветливо махнула ему в ответ и проводила ласковым взором, когда машина все же тронулась. Почему-то этот мальчик показался ей похожим на Жана. Она не видела его в детстве, так как они с семьей только три года назад переехали из Гамбурга из-за работы матери, а свои детские фотографии он наотрез отказывался показывать, изощряясь до такой степени, что она даже забывала свою просьбу. Но представляла она его именно таким: круглолицый, с торчащими ушами, стрижкой под горшок и огромным темным пятном на носу. Внутри родилось что-то теплое и окрыленное, подарившее улыбку ее щекам. — Что тебя беспокоит? — тихо спросил Леви, нахмуривая брови. — А? — недоуменно переспросила Микаса, забыв, что она едет не в беспилотной машине, а с личным мрачным водителем. — Нет, ничего. Все хорошо. — Ты всегда можешь поделиться всем, что тебя тревожит, Микаса, — его голос был настолько ровным и доверительным, что она еще раз поблагодарила Вселенную за то, что та была настолько благосклонна к ней и одарила ее такой семьей. — Я знаю, Леви, — девушка мягко улыбнулась и коснулась его локтя. Он не сделал ей замечания, но пальцы чуть сильнее сжались на руле. Он терпеть не мог, когда его трогали за вождением, пусть даже самым мимолетным касанием. Конечно, она доверяла ему многое, почти все, но отношения с Жаном и были этим самым «почти»… «Не сейчас. Еще не время», — подумала про себя Микаса и устало откинулась на сидение. Дядя больше ничего не сказал до самого дома Саши Блауз. Наскоро распрощавшись с Леви, девушка выпорхнула из машины и ровным шагом пошла к двухэтажному милому домику, откуда во всю лилась хлопающая музыка, похожая на стук о полый барабан. Ей хотелось сорваться на бег, однако пристальные стальные глаза все еще сверлили ее спину. Что-то мрачное поселилось в душе, поэтому она в данный момент больше всего на свете желала оказаться в объятиях Жана. И все же этому не суждено было сбыться. По крайней мере, не так скоро. Парень безбожно опаздывал из-за такси, на котором он хотел приехать, поэтому пришлось ему вызванивать знакомых с машиной и искренне просить, чтобы ему помогли в непростом деле — добраться до далекого загородного домика подруги. Микаса не слишком любила такие мероприятия, поэтому, взяв воду со льдом и лимонным соком, упала на один из диванчиков, закинув ногу на ногу. Вчера вечером она скачала новую книгу, кою она и решила прочесть, чтобы скоротать минуты ожидания. Это был один из шедевров Ремарка — «Возлюби ближнего своего». Начало было нудноватое, но со временем она настолько увлеклась, что даже не заметила, как диванчик рядом с ней прогнулся под тяжелым весом. — Привет, Микаса. Она мысленно подкатила глаза и в нервном жесте заблокировала телефон, крепко сжав его в руке. Только вот этого ей не хватало. — Привет, Норвис, — натянуто улыбнулась она. Нудный, удушливый, Норвис. Мало кто мог его терпеть, а Аккерман, со своим коротким запасом терпения, уж точно не входила в число этого меньшинства. Он, в принципе-то, был довольно симпатичным: высокий, подтянутый, с миловидным овальным лицом и мышиного цвета кудряшками. Но уж такого умника он из себя строил, что хотелось выйти в окно, как только он решался открыть рот. — Что читаешь? — гаденько усмехнулся Норвис, предвкушая душевысасывающую беседу с лучшей ученицей школы. Она уже не раз подумывала о том, чтобы натравить на него Леви, но все же считала, что это будет слишком жестоко. Парня потом в психушку могут отправить, а виновата будет только она одна. — Не поверишь, но книгу, — огрызнулась Микаса, фыркая себе под нос. Так хотелось треснуть его вот этой самой красивой вазой с изогнутыми, как девичьи руки в странном танцевальном па, ручками, но не хотелось портить имущество госпожи Блауз. Это было бы по-свински. — Почему ты так разговариваешь? — нахмурился тот. Его явно задел ее резкий ответ. — А ты почему навязываешь свою компанию? — парировала она. Ей хотелось уйти, а ее желания всегда были законом, поэтому она раздраженно взмахнула ресницами и решительно оттолкнулась, пытаясь подняться на ноги, но ее так резко дернули за руку, что она потеряла равновесие и неловко плюхнулась обратно, опрокинув себе на водолазку стакан. Ее убийственный взгляд, наполненный до самых краев жидким ядом, плещущимся умертвляющими волнами и уничтожающим смерчем в серых, поблескивающих в тонком полумраке, радужках, обратился к неуклюжему. — Прости, я… — стушевался парнишка, а увидев ее лицо вообще попятился назад, сбрасывая наглую маску и заменяя ее на маску страха. — Я не хотел этого…просто ты мне очень нравишься, и я н-не могу ничего с собой поделать и… — И ты идешь прямиком нахуй, сопля зеленая, — прорычал грубый голос, а спустя секунду с обеих сторон от Микасы упали две обозленные горгоны, жалящие своими разгневанными колкими зрачками. Имир никогда не скупилась на крепкие выражения и дерзость, показывая всю свою змеиную сущность. Ее карамельные глаза всегда презрительно смотрели на окружающих, высокомерно оценивая всех и вся, а тонкие губы, обычно облаченные в ядовито-красное одеяние, нанесенное толстым слоем, искривлялись в недовольном жесте каждый раз, когда кто-то позволял себе слишком много. Особенно по отношению к подругам Хистории. Блондиночка же была полной противоположностью Имир: светленькая, как пыльца, подсвеченная на солнце, улыбчивая. Даже сейчас они отличались по стилю в одежде. В тот момент, когда Хистория была одета в пыльно-розовый костюм, сочетаемый с высокими лодочками на шпильке, то на Имир красовалась кожанка, черные джинсы с множеством цепей и тяжелые ботинки, способные наступить на горло каждому, кто хоть косо на нее глянет. А еще ее извечный атрибут — жвачка со вкусом ментола. Кто-то мог сказать, что противоположности притягиваются, однако Микаса довольно хорошо знала обеих и понимала, что не слишком-то они и различаются по характеру, просто Имир не видит смысла в том, чтобы скрывать свою ядовитую и колючую натуру, когда лапуля Рейсс обязана вести себя прилично, чтобы не опозорить влиятельного бизнесмена — своего папочку. Именно поэтому им и приходилось держать в секрете их «дружбу», которой там даже не пахло. Точнее пахло, но совсем другим. — Чего вылупился? — Имир приподняла один уголок губ в хищном жесте, а сама по-хозяйски положила руку за спину Микасе, обозначая, что трогать эту девушку ой как не стоит. Норвис был в таком шоке, что просто молча смотрел на троицу, пока ему не плеснули в лицо игристым шампанским. Хистория без сожаления щедро вылила всю порцию приятного на вкус алкоголя на эту занозу, лишь бы он поскорее убрался. Парень чертыхнулся, подскакивая, высказал несколько матерных слов, добавив что-то в духе «долбанутые бабы», а потом быстро ретировался. Девушки, наконец, раздвинулись, чтобы не тесниться, и улыбнулись друг другу. Жестко они с ним поступили? Возможно, но их все устраивало. — Ты как? — спросила Рейсс, оперев подбородок на кулачок. — Нормально, — покачала головой Аккерман, а потом провела рукой по мокрой водолазке. — Только этот индюк намочил одежду. — Нужно было насадить его на вертел и зажарить. Может тогда бы он понял, что «нет» значит «нет», — лопнув пузырь, произнесла Имир. — Придешь ко мне в субботу? — снова обратила внимание на себя Хистория, изящно вытягивая ноги. Микаса заметила, как по ним жадно скользнул карамельный слегка затуманенный взор. — Ой нет, — рассмеялась в ответ та, — Леви голову оторвет. Лимит вечеринок у меня исчерпан. — Да ладно тебе, — улыбнулась блондинка, доверительно касаясь рукой плеча Микасы. — Это будет девичник. — Еще лучше. Знаю я ваши девичники. Опять с Имир пойдете…своими делами заниматься, а мне опять Саше поддаваться в монополию нужно будет, — подкатила она глаза, все еще держа бумажный стаканчик в пальцах, перебирая по нему ноготками. Однако появление Блауз не дало Рейсс ответить на предъяву. Хозяйка дома как-то прознала о небольшой стычке и примчалась туда. Она схватила подругу за запястье и потащила за собой в спальню, запертую на замок, чтобы избежать неприятных случаев, как в прошлый раз, когда Конни перепил и… Неважно, в общем. Главное, что так было безопаснее и для гостей и для ее собственного имущества. — И как ты умудряешься притягивать к себе такое количество парней? — улыбнулась Саша, с характерным шуршанием открывая шкаф. — Не поверишь, но я даже не старалась, — фыркнула Микаса и села на застеленную красным одеялом кровать. Этот загородный домик был очень милым и уютным в отличие от домины в городе, застеклённый со всех сторон по стандартам модернизма. Ей тут нравилось гораздо больше. В яблоневом садике, находящемся за двором, всегда было очень красиво, а особенно весной. Приятно было прогуляться в нем, вдохнуть запах спелой почвы, невероятно лёгкий и едва заметный терпкий яблочный привкус коры. Ну, а главной причиной, конечно, было то, что Жан впервые решился поцеловать ее именно там. Это было весной, когда каждое деревце нарядилось в невероятно пушистое и красивое платье невесты, укрывая всех сладостным ароматом цветения. Было похоже на рай — так светло было в глазах. А мерное гудение пчел только добавляли какой-то атмосферы, создавая в купе со всем остальным таинственное и волшебное мироощущение. И в тот момент Жан с блестящими глазами рывками, не шибко уверенно, наклонился к ней. Она даже дернулась назад, однако потом почти сразу положила ладони ему на плечи, и он решился впервые отведать тающего на языке вишнёвого блеска для губ. — На, держи, — Саша бросила на постель несколько тряпок из ее личной коллекции. Микаса немного боязливо посмотрела на предложенную одежду, потому что вкус у Блауз был…специфичным. Однако ей даже приглянулось платье. Хоть она и не слишком любила юбки, но это прямо-таки запало ей в душу. Мягкого сиреневого цвета с широким разлетающимся подолом, на тонких бретелях. Оно было таким воздушным и сказочным, что у Микасы даже глаза засверкали, когда она проводила рукой по рельефной кружевной ткани на корсете. Саша только открыла рот, чтобы что-то сказать, как раздался стук в дверь. Хозяйка грубо окликнула, понимая, что пьяные уже прознали про открытую комнату. Она уже приготовила гневную тираду, нахмурив брови, как в проёме показался золотистый вихор из мягких кудряшек. — Вот ты где, — с мягким французским акцентом произнес высокий и до безумия красивый мужчина. — Я тебя обыскался. Привет, Микаса. — Привет, — кивнула она с улыбкой. Николо подошёл к Блауз и что-то прошептал ей на ухо. Та закатила глаза и цокнула. — Переодевайся, мы сейчас вернёмся, — бросила Саша через плечо и вышла, крепко держа за руку своего молодого человека. Микаса была до невозможности счастлива за подругу, ведь ее родители были совсем не против того, что Николо был старше их дочери на четыре года. Они с любовью приняли этого светлого мальчика, кто умел не только нежно и искренне любить их дочь, но и готовил потрясающие блюда. Аккерман закусила губу и попыталась отвлечься от этих мыслей, стягивая с себя прилипающую водолазку, а затем и брюки. Она буквально вспорхнула в это платье, что довольно чудно смотрелось в сочетании с грубыми ботинками. Однако она махнула на это рукой и принялась разглядывать себя в зеркале на изогнутой подставке. Девушка несколько раз покрутилась, любуясь тем, как переливаются складки юбки на свету, а потом неожиданно ойкнула и схватилась за виски. Она ненавидела эти жуткие приступы мигрени, приходящие в самый неподходящий момент. От этих ужасных болей, как если бы кто-то сверлил ее мозг, не спасали никакие лекарства и средства. Ее дядя мучился таким же… Это у них семейное. Она села обратно на кровать, закрывая голову руками, чтобы хоть как-то изолироваться от внешнего шума. Кровь в висках зашумела, как шипящие волны на море, а гул внутри черепушки стоял невероятный, точно тысячи топающих солдат. Микаса стала немного раскачиваться, выплескивая свою боль именно таким образом. Она ничего не видела и не слышала. Перед глазами стояла белая пелена, но не такая прекрасная, как белое покрывало в яблоневом саду. — Тш-ш, тише, blume(3), — прошептал едва слышный голос, и она оказалась в теплом кольце рук. Микаса без сомнения уткнулась носом в широкую грудь с приятным мужским запахом, окунаясь в другую реальность, пока ладони в успокаивающем жесте заскользили по ее спине. Жан не стал спрашивать, что с ней, а просто сел рядом и закрыл от всего мира, как и обычно. Ему все и так было понятно без слов. Он не хотел тревожить ее бессмысленными расспросами, как это все очень любили делать, когда Микаса прикрывала глаза и прикладывала ладонь ко лбу от боли. Он не предлагал ей из раза в раз лед, уподобляясь Саше, не предлагал таблетку от головной боли, как Марко, не шутил насчет того, что ей нужно просто выпить, как Имир. Жан просто был рядом и терпеливо ждал, пока она сама справиться со своей болью. — Вот так, — он осторожно поцеловал ее в макушку и разжал руки, когда она слегка качнулась назад. — Мне интересно, — все еще кривясь от остатков дергающей мигрени, произнесла она, — если тебе дать супер скорость, то ты все равно будешь опаздывать? — Думаю, что да, — усмехнулся он ей в ответ, не злясь за ее колкость. — Прости за опоздание, просто этот таксист…нужно проклясть его. Сам не знал дороги, так еще я и виноват. Баран! — Не злись, — она положила руку на его локоть, заставляя его сразу уменьшить частоту тона, точно он на повороте резко сбросил скорость. — Главное, что ты здесь со мной. Кирштайн ласково улыбнулся, закусив губу. Он окинул ее взглядом, подобный мягкому удару мотылька о стенку банки с едва звенящим шумом, таким же теплым, как первые майские деньки, заполненные солнцем, радостью, смехом и запахом предстоящего лета. Ему нравилось так на нее смотреть. И пусть девушка смущалась, краснела и отводила взгляд в сторону, но это парящее ощущение заполняло ее легкие, задевая внутренности, как стая вспорхнувших птиц. Она была благодарна ему за каждый такой взгляд, так как он разжигал в ней такую бурю эмоций, заставляющую ее вспыхивать и полыхать, как самый яркий огонь, освещающий Геркулесу путь. Он заставлял ее цвести, подобно девственно чистой лилии с золотистой богатой сердцевинкой, испускать тончайший запах. — Откуда у тебя это платье? — Не нравится? — сдвинула бровки Аккерман, игриво наклоняя голову в бок. Она прекрасно знала, что это было не так, но ей нравилось в это играть. — Нравится, просто не в твоем стиле, — улыбнулся парень, парируя. — А я думала, что похожа в этом платье на принцессу. — Ты всегда на нее похожа, Schönheit(4) — едва слышно шепнул Жан, и они оба сделали встречное движение. Он потянулся к ней, подхватывая за талию, а она подскочила и плавно вспрыгнула, как пантера, ему на колени, сразу обхватывая его шею предплечьями. Пересохшие губы встретились в искусном поцелуе, схлестываясь языками, как шпагами. Их жадная борьба отдавала яд по всему телу. Совсем скоро Микаса начала двигать бедрами взад-вперед, отдавая стоны ему в глотку морщинистыми вибрациями, а в ответ на это его ширинка сразу натянулась, немного болезненно запульсировав. Девушка соскользнула вниз, перемещаясь на жилистую шею, оставляя влажный след. — Что ты творишь, Микаса? — Кирштайн снял с себя ее руки и увернулся от очередного соприкосновения с изворотливым языком. — Что с тобой такое? Он не злился, но его внутренний стержень был настолько силен, что даже если бы она сидела сейчас перед ним голой, то он бы все равно упрямо смотрел ей в лицо. Она прикусила щеку и отвела взгляд. — Ничего, я просто… — «просто хотела постараться отвлечь тебя и себя от утреннего разговора», — закончил за нее внутренний голос. Вот почему она вела себя, как мартовская кошка, изгибаясь перед ним — ей хотелось загладить свою вину, которую она слишком остро ощущала целый день. Хотелось убежать от этого тяжелого чувства внутри, скрыться за страстью, но Жан был слишком проницательным. Они так и просидели в тишине несколько минут: он смотрел на нее, а она в окно, где звезды уже игрались на небосклоне. — Давай уйдем отсюда, — неожиданно бросила, не поворачиваясь Микаса. — Из Сашиной комнаты? — Из этого дома, — их взгляды встретились. — Хочу на свежий воздух. Парень молчаливо кивнул и уверенно поставил ее на землю, придерживая за талию. Она подошла к зеркалу и, прищурившись, стянула резинки с волос, которые треснули с жалобным писком. Пальчиками она взлохматила шевелюру, потерев ноющую кожу головы. — Хочу карэ, — выдохнула она. — Зря, — усмехнулся Жан, приобнимая ее сзади за талию. Они смотрели друг другу в глаза через зеркало, поэтому, пусть короткая фраза и была абсолютно ровной и гладкой, что не придраться, однако она увидела как пошло сверкнули его черные зрачки. И куда только без этого подтекста? Микаса еще несколько секунд поразмышляла над тем, сделать ей хвост или нет, а потом все же решила оставить свои длинные блестящие волосы распущенными. Тем более они так нравились ему… И вот они вдвоем шагали по душным улицам, которые постепенно тяжелели от накапливающейся влаги. И пусть туч на сизом небе не было, но все уже давно понимали, что в недалёком будущем их омоют ливни, сопровождающиеся громовыми раскатами, похожие на грубые удары о железо, и вспышками золотистых молний, спрятавшиеся на время лучики солнца. Микаса очень любила такую погоду, в отличие от Жана. Парень предпочитал тепло и свет, когда он мог гулять в шортах и футболках, пиная мелкие камушки по сухому паркому асфальту. Ему нравилось подставлять свое лицо дневному светилу, мягко оглаживающее его нос, губы, веки, скулы, нравилось лежать в прогретом поле, когда благоухают буйные травы с резким запахом, запрокинув руки за голову, и наблюдать за едва заметными подрагиваниями звёзд. Микаса же предпочитала прятать лицо под шляпами, в тени. Ей было проще работать ночью, когда синий бархат уже оборачивал их город в свой ворсистый и узорчатый ковер. Она больше любила тишину, чем громкоголосый шум толпы, больше любила уединение, чем многолюдные компании. Она была одиночкой, признавая рядом с собой только несколько людей, а остальных сторонилась. Впустить в свое личное пространство активного и тактильного Жана было не просто, но теперь она только наслаждалась его присутствием и смеялась с его шуток, обсуждая все на свете. Как и сейчас, когда они шли за руки, подставляя лицо ещё тёплому октябрьскому ветерку, они со смехом обсуждали то, как жадно Эрен исследовал губы и шею миниатюрной и миловидной девушки с огненно-рыжими волосами, как у длиннохвостой лисы. — Я думал, он и ее язык всосет, — запрокидывая голову, продолжал смеяться Кирштайн. Он продемонстрировал характерный для пылесоса звук, сложив губы трубочкой, показывая на наглядном примере, как бы это было. — А она его обвила руками так, что я даже не понял где чьи, это ужас. Микаса громко смеялась в ответ, прикладывая тыльную сторону ладони ко рту. Он настолько хорошо пародировал Эрена порой, что она всерьез задумывалась над тем, чтобы предложить ему пойти в актерский. Но Жан уперто шел в спорт, где ему было комфортнее всего. А ей больше всего было комфортнее с ним рядом. Настолько легко и непринужденно Микаса чувствовала себя рядом с этим парнем, что ей казалось, что она больше никогда не сможет с ним расстаться. Но ее не пугало грядущее расстояние, когда они поедут учиться в разные города. Это не помешает им. Оба были в этом железно уверены. И в этот самый момент, когда его ладонь крепко сжимала ее, когда душный воздух оседал в легких, когда пустынные улицы удивляли своим спокойствием, а ночное небо покровительствовало самым тайным мыслям, скрытым даже от самих обладателей, она поняла одну простую вещь — Микаса Аккерман целиком и полностью любила Жана Кирштайна. У нее не было сомнений в том, что они пройдут вот так, рука об руку, с ним всю жизнь, как и в том, что он станет ее мужем. А в таких вещах она никогда не ошибалась. Она видела в нем того, кто станет ее опорой и поддержкой, кто будет любить ее всю жизнь и смотреть вот этими горящими влюбленными глазами, как зачарованный, до конца, кто обязательно выдержит ее характер и пройдет через все трудности, чтобы быть с ней, кто не променяет ее ни на кого-либо еще, пусть то будет друг, красивая девушка или карьера, кто обязательно станет отцом ее детей. Это чувство стержнем закрепилось где-то в районе солнечного сплетения, отдавая импульсы по всему телу. Аккермановское чутье не могло подвести. Но вместо слов «я тебя люблю» она сказала нечто другое. Микаса остановилась посреди широкой дороги, пока сонные деревья тянули к ним свои руки, точно пытаясь закрыть от всех остальных, от лишних глаз, взяла обе ладони Жана в свои и прижала их к груди, как самое ценное сокровище. У него сразу же сперло дыхание, а сердце пропустило удар. Он видел как глаза ее блеснули стальным блеском, что свидетельствовало о непоколебимой решимости. Он не вырвал рук, а только жадно вцепился зрачками к ее лицо. — Жан, — ее голос дрогнул, но это было настолько нежно, что у парня желудок стянуло в приятной боли, — я очень-очень хочу познакомить тебя со своими родными. Я невероятно боюсь этого, однако…обязательно приходи к нам завтра на ужин. Для него это было громче и сильнее всяких слов о любви, ведь это очень серьезный шаг. Он неожиданно резко потянул ее на себя и завернул в кокон теплых и самых чувственных объятий. Она с наслаждением, трогательно сведя бровки и закусив губу от счастья, переполняющего изнутри, уткнулась ему в ложбинку между шеей и плечом, зарываясь носом в белую футболку с каким-то персонажем из мультика и клетчатую плотную рубашку, выдыхая крепкий мужской запах, дурманящий голову. Они стояли так очень долго, жадно поглощая каждый стук и вдох, отдавая друг другу тепло. — Я люблю тебя, Микаса, — сорвалось у Жана с губ, и он еще сильнее прижал ее к себе. А по ее щеке скатилась и тут же затерялась в одежде крошечная серебрящаяся слезинка-беглянка, обозначающая, что и она его тоже. Очень-очень.