Hostage

Иногда уже ранним утром, едва разлепив глаза, предчувствуешь, что день намечается неудачный. Проистекает ли данная уверенность из очагов природной интуиции или же из предсказаний, удачно сложившихся пятнами на потолке — неизвестно. Хотя возможно, проблема заключена в обычном будильнике: как можно поверить, что день будет хорошим, если глупая мелодия решила за тебя, стоит уже просыпаться или ещё нет? Чимин лежал с открытыми глазами и не шевелился. Телефон остался в другой комнате, а единственное разумное существо, способное к подобию диалога, спало рядом, тихонечко посапывая. Уйти? Но так не хочется терять миг между вчера и сегодня. Будто сама жизнь обрушится, как песочный замок, если встать и начать новый день; в бездействии так много спокойствия. Вот Чимин и лежал, разглядывая рисунок солнечных пятен на потолке, удивительно точно напоминающий причинное место; гадал: по хую день пойдёт или всё-таки по пизде. Спустя долгие минуты Юнги подал первые признаки жизни: достал руку из-под одеяла и по-кошачьи почесал нос. Чимин поднялся на локтях и глянул через плечо, так как хён лежал к нему спиной, чтобы увидеть это; улыбнулся. Нужно срочно воспользоваться подвернувшейся возможностью и вытянуть Юнги из мира снов. Чимин обнял его со спины, уткнулся носом в шею и потянул руки к ладоням. Хён тут же среагировал: — Я сплю. — Я тоже. Кто-то из них солгал — вероятно, оба. Юнги дёрнул плечом, сбрасывая чужую миндальность, на что Чимин хохотнул и потянулся обратно. У хёна имеется врождённый рефлекс: он отталкивает даже тогда, когда остро нуждается в прикосновениях. Чимину стоило больших усилий научиться различать, когда бурчание значит не «прекрати», а «повтори, но по-другому»; заменить случайные линии уверенной академической штриховкой и не получить шлепок по костяшкам. В последнее время всё чаще казалось, что близость хёна больше не интересует, что он пресытился ей и хочет вернуть прежние отношения. Но стоило так решить, как просыпались старые взгляды, двусмысленно манящие улыбки и жаркие просмотры перед холодным телевизором. Если хён и желал всё прекратить, то по выходным это желание куда-то улетучивалось. Чимин прикоснулся к ладоням, обхватил запястья — тонкие, изящные, — тронул кончики пальцев и легонько сжал, согревая. В нём природного тепла на две персоны — хватит даже зиму пережить. Юнги не оттолкнул, но и возмущаться не закончил: — Я откушу тебе пальцы. Пусть хён и не увидел, но Чимин улыбнулся с тем блаженством, с каким мученики принимают долгожданную смерть. Если исчезать, то только так — в избытке чувственной нежности. — Я без злого умысла. — Кто же тебе поверит? У Чимина правда ни одной пошлой мысли в голове, только тяга к невинной близости — той, что дополняет признания платоническими аргументами. Юнги утром пахнет сном — тёплым, свежим, уютным, — и потому так хочется вдохнуть его аромат вместе с мускусом до самых альвеол. Чимин прижался губами к шейным позвонкам, нарисовал полупрозрачный штрих, опустил рисунок к краю футболки и закольцевал, вернувшись к первой точке наброска. Когда он потянулся к виску, чтобы оставить лёгкий поцелуй, с тумбочки послышалась знакомая строчка: «Так звучит конец света». Закрыв глаза, Пак выдохнул: — Я ненавижу твой будильник. — Думаю, это взаимно, — усмехнулся хён. — Почему? — Потому что ты отнимаешь его работу и будишь меня по утрам. Чимин засмеялся. Он всё-таки обхватил Юнги поперёк груди и наклонил голову так, что смог ясно увидеть его лицо; веки хёна до сих пор были опущены, так как не хотели пускать в организм «яд» солнечного света. — Зачем тебе будильник в выходной? — Чтобы не проспать до полудня. — А ты можешь? — Стабильно практикую. Ещё один смешок, но уже более тихий. Чимин уткнулся подбородком в плечо и сам закрыл глаза, наслаждаясь последними секундами отдыха. Сейчас он встанет, отправится на кухню и займёт себя житейскими проблемами, поджидающими в зарослях, как хищный зверь, чьи глаза горят янтарным блеском. А пока можно прислушаться к мерному дыханию хёна и утонуть в нём, как в неизученном озере. Ни один момент не может тянуться вечность, в особенности тот, которому суждено столкнуться с восходом солнца. — Ладно, — сказал Чимин, поднимаясь с постели, — можешь спать дальше, а я пойду готовить завтрак. Жаль, что ты меня не накормишь. Юнги фыркнул, не открывая глаз. — Ничего, взрослый мальчик, сам разберёшься. Только смотри не обожгись. Помни: на включенной плите сковородка становится горячей. Чимин закатил глаза, недовольный оскорбительным намёком, но вместе с тем добродушно улыбнулся. «И было-то всего раз», — подумал он. — Знаешь, — сказал, остановившись в проходе, — с тобой гораздо приятнее говорить, когда ты удовлетворённый с утра. — Неправда, — ответил Юнги неразборчиво, так как его слова попыталась поглотить подушка. — Я всегда злой и вредный. Таков мой характер. Удивительно, как плохо он себя знает, будучи вполне осознанным человеком. Наверно, с викториной «Мин Юнги», если бы таковая существовала, он бы не справился. — Нет, — заявил Пак уверенно, — это не так. И покинул царство утреннего сна.

***

Он взялся за готовку не сразу, хоть и был голоден. Решил сперва глянуть новостную ленту в телефоне и в итоге застрял там на целый час. Когда хён показался в коридоре с полотенцем в руках, пришлось подскочить и изобразить бурную деятельность. «М-да, я отчего-то совсем не удивлён», — сказал Юнги. Дело дошло до сервировки, когда кто-то позвонил в дверь. Как странно, они никого не ждали. Чимин кликнул хёна, отдыхающего в комнате, чтобы тот открыл. — Давай сам, я занят. — Если я пойду открывать дверь, ты останешься без завтрака. — Без твоей еды нестрашно остаться. — Прямо сейчас у меня в руках нож, так что я бы на твоём месте думал, прежде чем шутить. Секунда тишины и следом шорох ленивой походки; улыбка триумфа на губах. Чимин знает, что сила его убеждения колоссальна, но всё же не прекращает каждый раз радоваться, как маленький ребёнок. Небрежность к событиям отключила его бдительность и позволила короткому слову выбить почву из-под ног: — Оппа… Голос из коридора разбавил воздух холодом прошлого. Чимин замер и вместе с тем задрожал, будто в комнате упала температура; повёл плечом, опустил столовые приборы. — Чимин. — То самое твёрдое «Чимин». Без суффиксов, без согревающих интонаций. — Это к тебе. Понадобилось время, чтобы собраться с силами и выйти. Хвиин не особо изменилась за эти месяцы, разве что отрастила чёлку, что позволило открыть миру красоту её маленького лба. Привычку дёргать головой, чтобы отбросить надоедливые волосы, она тем не менее не забыла, потому продолжала делать это в неловких ситуациях, как бы заполняя жестом неуютную тишину. Она скромно улыбнулась и спрятала руки за спиной. — Привет. Чимин молчал. Он не придумал, как грамотно обозначить удивление, потому просто смотрел на бывшую девушку, как на свалившийся с неба объект. Юнги тоже чувствовал себя некомфортно. Он смутился ролью третьего лишнего, что досталась ему в данную минуту. — Я, пожалуй, прогуляюсь, — сказал он и потянулся к джинсовой куртке. — Оставайся, — приказал Чимин. Юнги замер, готовый, подобно верному псу, выполнить любую прихоть хозяина, но тут же опомнился, мягко улыбнулся и озарил лица присутствующих природным светом. Чимин совсем забыл, что его указы работают лишь тогда, когда хён сам желает им подчиняться. — Вам стоит поговорить наедине. Тёплый голос убил бескомпромиссностью. Звякнув ключами, он покинул квартиру и оставил нежеланное напряжение на две несмышлёные головы. — Чай? — спросил Чимин непринуждённо. Он знал лишь такой способ смягчения обстановки. Хвиин кивнула. — Не откажусь. Еда на кухне потеряла привлекательный вид. Не то чтобы она успела как-то измениться за минуту отсутствия, просто теперь Чимин при взгляде на неё ничего не испытывал; аппетит пропал. Ему нравилось молчать с Юнги за завтраком. Хён редко поднимал взгляд, предпочитая беречь энергию для более стоящих разговоров. Сегодняшнее же утро было безвозвратно испорчено, и благодарить за это стоило Хвиин. Зачем она только пришла? Чонгук вчера, то ли шутя, то ли предсказывая, ляпнул, что бывшая девушка ещё даст о себе знать в ближайшее время. И вот она, потирая руки в ожидании чая, сидела за кухонным столом. Неужели экстрасенсорные способности, подобно зубам мудрости, прорезались у глупого Чонгука? Надо будет вытянуть из него позже признания в тайном колдовстве. — Не знаю, почему Юнги ушёл, — произнёс Чимин, чтобы чем-то заполнить тишину. Хвиин в ответ широко улыбнулась. — Зато я знаю. Просто оппа, в отличие от тебя, очень вежливый и учтивый. — Чимин наклонил голову, удивлённый весёлостью её тона. «Ты смеешь шутливо меня оскорблять? Я, вообще-то, злюсь до сих пор». Улыбка застыла на её губах. Она потупила взгляд, извиняясь. — Прости. Когда она говорила о Юнги, то всегда улыбалась вот так: без фальши, с глубоким уважением. У неё к нему были особые чувства, пусть она и скрывала это с особой тщательностью. Чимин шуточно называл это платоническим восхищением. «Ах, я тоже хочу друга гея», — сказала она однажды, провожая взглядом Юнги. «Зачем?» — не понял Пак. В словах девушки он увидел намёк на романтизацию устоявшегося в кинематографе образа. «Хочется хоть раз пообщаться с парнем, который не заинтересован мной в романтическом плане». Чимин тогда долго хохотал (без издёвки, разумеется), истолковав её слова по-своему. Он решил, что она так уверена в себе, что думает, будто в неё влюбляются все парни, с которыми она знакомится. Лишь со временем он понял, что она имела в виду: никто не хотел сближаться с ней ради дружбы. Парни видели в ней либо потенциальную партнёршу, либо никого. Выходит, и Чимин относился к числу подобных. Они познакомились на вечеринке. Она привлекла его парой фраз, говорила то, что он мечтал услышать. Они подходили друг другу идеально, были так похожи, что напоминали две копии по разные стороны зеркала. Последние месяцы Чимин часто размышлял: если бы Хвиин не ушла первой, сделал бы это он? И если да, то стал бы его уход таким же молчаливым? Он выбрал для Хвиин роль партнёра, потому что так же, как и все парни вокруг неё, не представлял возможности оставаться друзьями. Они были близки, она заразительно смеялась над его шутками, и время с ней летело незаметно, словно по законам иных измерений. Разве не значило это, что необходимо было делать следующий шаг? А иначе зачем видеться так часто? Сквозь тяжёлый вздох и закипающий чайник он спросил: — Зачем ты пришла? — Хочу поговорить. — Почему сейчас? — Мне нужно было время, чтобы разобраться в том, что я чувствовала. — Хочешь сказать, что не знала, почему рассталась со мной? — Не совсем. — Хвиин сделала глубокий вдох, прежде чем сказать: — У меня кое-кто появился. Чимин протянул ей кружку. Хвиин с благодарностью приняла, радуясь тому, что заполучила объект, который можно разглядывать во время разговора. — Как давно? — Полгода назад. Он долго молчал, не зная, что ответить. Даже в самых странных теориях ему в голову не приходила мысль, что Хвиин могла изменить. Она была той самой «хорошей девочкой», что боится нарушать правила и придерживается консервативных взглядов на мораль. Разве могла она тайно встречаться с другим у него за спиной? — Измена — очень относительное понятие, да? — спросила она, словно прочла его мысли. — Думаю, каждый сам определяет для себя границы дозволенного. Не всегда измена начинается там, где возникает секс с другим человеком. Иногда для измены достаточно в кого-то влюбиться. — Ты влюбилась в другого? Хвиин всё же на него взглянула. — Я вообще впервые влюбилась. Чимин вновь не нашёл слов для ответа. Наверно, она долго всё обдумывала. Даже дольше, чем он, раз умудрилась созреть до таких умозаключений. Что она вообще хочет этим сказать? — Тебе никогда не казалось, что наши отношения какие-то странные? — начала она издалека. — Зависит от того, что ты считаешь «странным». — Мне нравилось с тобой, правда. — Её голос звучал искренне и немного тоскливо, будто она извинялась. — Особенно в самом начале, когда мы только познакомились. Было весело, просто. Однако со временем я начала понимать, что этого не хватает. Чувство было не таким уж сильным. Я даже слегка разочаровалась, мол, неужели это и есть любовь? Такая примитивная. Примитивная? Чимин слушал её, не перебивая, хотя в голове кружилось множество мыслей. Он не был согласен, но и отрицать не мог, ведь Хвиин имела право на свою точку зрения. — Просто наши чувства не были серьёзными, — продолжила она. — Первый опыт, первая влюблённость. Я бы не заметила, что что-то не так, если бы не встретила однажды Сонуна. После знакомства с ним я поняла, что бывает иначе. Бывает глубже. Скажи, ты тоже чувствовал, что с нами что-то не так? — Нет. — Нет? Голос Хвиин прозвучал слабо. Она удивилась. Но почему? Разве не ожидала, что может не получить отклика? — Нет. С чего бы? Для меня чувства были серьёзными, я не собираюсь от них отказываться только потому, что тебе они показались глупостью. Я рад, что ты разобралась в себе, но, пожалуйста, не пытайся разделить со мной это разочарование. Знаю, тебе будет легче, если окажется, что и я чувствовал себя потеряно все эти годы, но это не так. Я не стану врать лишь для того, чтобы угодить тебе. Брови Хвиин опустились так низко, что лицо обрело жалостливый вид. На этот раз она не стала прятать глаза, посмотрела на Чимина уверенно, твёрдо. Она ведь никогда не боялась зрительных контактов (в отличие от Юнги), оттого и было теперь непривычно видеть её зажатой и неуверенной. Наверно, в самом деле мучилась стыдом. — Мне жаль, — сказала она тихо, и Чимин нисколько не усомнился в её словах. — Мне тоже. Жаль, что ничего не вышло, но вместе с тем радостно, что закончилось то, что ни к чему не шло. Ему трудно понять, зачем тянуть так долго, когда душа для себя давно всё определила. Зачем довольствоваться малым, цепляясь за отношения, которые лишь на словах представляют собой связь личностей? Если Хвиин чувствовала себя одиноко с ним, стоило не убеждать себя, что так и должно быть, а закончить попытку в надеждах на лучшее. Или что, быть с кем-то в задыхающихся душных притворствах лучше, чем на свободе одной? — Я поступила эгоистично, когда бросила тебя перед защитой диплома, — сказала она вдруг. — Прости, это был верх бестактности. Хвиин медленно возвращалась к тому тону, что они привыкли поддерживать в годы отношений (или дружбы — теперь уже не разберёшь): легонько подшучивала, в то же время опасаясь перейти грань и причинить боль. Чимин повёлся на это и ответил в той же манере: — Ну, знаешь, диплом и без тебя ужасно неприятная вещь. Не думай, что своим разрывом могла переплюнуть мою неприязнь к нему. Она улыбнулась. Ну вот, уже чуточку лучше. Её мечтательный профиль всегда казался ему чересчур художественным. Она смотрела в сторону, подпирая голову руками в стиле барышень эпохи романтизма. О чём она думала в такие минуты? Чимин гадал об этом слишком часто, но никогда не понимал, что происходит в её голове, и только сейчас увидел, как далёк был от её душевных метаний всё это время. Чужая душа — потёмки. Они молчали какое-то время, потом она спросила о планах на осень, сама в ответ рассказала о своих. И всё это походило на обмен любезностей, по шаблону заполняющий конец разговора. Когда настало время, он проводил её до двери и помог набросить жакет. — Передай Юнги, что я была рада его видеть. — Обязательно. Чимин так спешил распрощаться, что чуть не придавил Хвиин руку, когда она схватила дверь и остановилась. Посмотрела в глаза, спросила: — Ты мне напишешь? Он искренне удивился, не разгадав подноготную вопроса. — Зачем? — Не знаю. Просто так. А почему нет? — «Почему нет»? Чимин перенёс вес на левую ногу. — Мы были хорошими друзьями и могли бы ими остаться. — Я подумаю. Он наконец закрыл дверь, вернулся на кухню и встал на то место, где стоял прежде; погрузился в транс, задумался. Остаться друзьями? Остаться… В этом и суть: они были друзьями всё это время. Не было отношений, не было глубокой связи. Любовь? Неужели он совсем не понимает это чувство? Либо путает с чем-то другим, либо страдает от недостатка взаимности. Выходит, это сценарий, сформированный глубоко внутри. Иначе почему всё повторилось? Юнги и Хвиин — два совершенно разных человека, что поступили с ним одинаково. Камень преткновения — дружба с привилегиями. Чимина тянет к друзьям, как магнитом, что странно, ведь стержень в нём далеко не железный; сгибается под гнётом проблем, как пластиковая трубочка. Хотя так ли это справедливо в отношении того же Чонгука? Он ему не нравится. Точнее нравится, разумеется, он классный друг, весьма привлекательный и местами даже слишком похожий на Юнги характером, но Чимина не тянет к нему особым образом. Значит, дело не в его слабости к дружбе, а в чём-то другом. Может, проблема не в нём? Чимин взглянул на время: хён ушёл больше часа назад. Насколько серьёзный разговор, он думает, они тут с Хвиин затеяли? Пришлось написать: «Можешь вернуться, Хвиин ушла». Юнги оказался дома спустя несколько минут, наверно, ошивался поблизости. — Помирились? — спросил он, заглядывая на кухню. Чимин до сих пор стоял у раковины, скрестив руки на груди. — Ага. Хён расценил ответ как добрый знак и прошёл внутрь. Провёл рукой по краешку стола, задел указательным пальцем недопитую кружку. — Значит, вы теперь снова вместе? Прозвучало с опасением и едва различимым страхом. Чимин поднял хмурый взгляд. О чём он толкует? — Что? Нет. Точно нет. Мы просто во всём разобрались. Никаких отношений нам не светит. Романтических уж точно. Хён наклонил голову к плечу, всматриваясь. — Ты выглядишь расстроенным. — Думаю, это вполне нормально. — Узнал что-то неприятное? — Вроде того. — Могу я что-то сделать для тебя? — Ничего не нужно, спасибо. Чимин вёл разговор дежурно, неуверенно: не хотел задеть Юнги безразличием, но и изображать увлечённость был не в состоянии. — Чимин… — Слушай, — он всё-таки не выдержал, — не принимай на свой счёт, но мне совсем не хочется говорить сейчас. Я вынес неприятную беседу, и у меня не осталось сил на ещё одну. Хён опустил взгляд, в котором не было ни капли обиды. Конечно, он понимал. Когда они с Джебомом расстались, он тоже долгое время не уточнял обстоятельств. Ограничился фразой: «Мы друг другу надоели». Чимину пришлось узнавать детали постепенно — обрывками, случайными репликами в диалогах. — Хорошо, я понимаю, — кивнул хён. — Рад, что вам наконец удалось поговорить. Было заметно, что недосказанность тебя тревожила. — Ага, вроде того. Мысли болтались в воздухе — неприкаянные, холодные. Чимин мечтал найти им подходящее место, чтобы уложить в коробку и глянуть со стороны объективным взглядом, однако у него это никак не получалось. — Мне было так неловко смотреть ей в глаза, — вновь начал Юнги. — Почему? — Потому что казалось, что весь мой вид кричал: «Прости, но теперь твой парень трахает меня». Чимин уставился на Юнги ровным пустым взглядом. Что-то в нём лопнуло, будто не выдержал последний ремень, удерживавший вместе разрозненные чувства. Эмоции не выдержали и свалились к ногам, как куски смертельного града. Хён смутился, заметив пугающее молчание на лице Чимина. — Это была шутка. — Я понял. А собственно, чего он ожидал? Что Юнги скажет что-то серьёзное? Нормальные люди меняют возлюбленных, а Чимин — партнёров, которых «трахает». Даже странно, что при всей своей жажде любви он попадает на это снова и снова. Хороший друг, верный напарник, но для «настоящих» отношений нужен кто-то другой. Ходячий источник удовольствия, в котором все нуждаются, будь то секс или совместное времяпрепровождение. Он что, слишком романтичный и наивный, раз мечтает о большем? Чимин кусает щёки изнутри, сдерживая желание сорваться; выть по-звериному, молчать на пассивно-агрессивном. Сердце бьётся так часто, что, кажется, успокоить себя в таких условиях будет попросту невозможно. Внутри тяжело и гнетуще — чистый гнев, но ему нельзя поддаваться. Юнги ведь не виноват, что ляпнул глупость. Он не знал, что своей попыткой разбавить напряжение ударит по только что разодранному и ещё кровоточащему. — Знаешь, — Чимин вспомнил о словах, произнесённых ранее, — ты спрашивал, можешь ли что-то сделать для меня. — Юнги внимательно посмотрел на него. — Раздевайся. — Тишина. Хён опешил, услышав приказ, однако ещё сильнее его смутили последовавшие слова: — Хочу заняться сексом. — Что, прямо сейчас? — уточнил он на всякий случай. — Да. Юнги на секунду засомневался — Чимин именно этого и хотел; хотел получить отказ, потому что он бы значил, что между ними не только физическая близость и они отдаются друг другу не бездумно, когда одному из них до зуда в мышцах приспичит пронзить тело другого желанием. Но Юнги не стал отказываться, он залез на стол и поманил пальцем. Чимина это разозлило ещё сильнее. — Аккуратнее, — зашипел хён, когда Пак грубо притянул его к краю за бёдра. — Не хочу аккуратнее. Он впился зубами в шею, чтобы обозначить настроение. Юнги позволил даже это, хотя спустя секунду всё же выдохнул в сторону с честным неудовольствием на лице. Чимин видел его жесты, видел реакцию, но уже не мог остановить то, что включил по наитию. Ему так хотелось сорваться, что он перестал заботиться о последствиях. И всё же хён был местами удивительно понимающим. Он ловил дикие жесты, кодировал на новом языке и возвращал с присущей только ему оберегающей властностью. Чимин умеет управлять на языке грубости, Юнги — на языке заботы. Только это помогло ослабить глупую ярость, направленную на жизнь, но вылитую на непричастного (почти) хёна. Чимин провёл носом по шее, наполняясь запахом близкого тела. Он почти успокоился, почти разжал пальцы, крепко вцепившиеся в футболку, когда услышал незатейливый смех над ухом. Чимин поднял удивлённый взгляд: хён улыбался. — Что у тебя за проблемы с кухонным столом? — спросил он шутливо. Пак не ответил, теряя суть. — После каждой ссоры с Хвиин ты почему-то пытаешься разложить меня на нём. И вот тогда гнев полностью отпустил; на смену пришла тупая боль. Весь разговор с Хвиин камнем упал Чимину на голову, не жалея силы удара. Во время беседы с бывшей он держался спокойно, холодно, а теперь едва мог стоять на ногах из-за ощутимой тяжести последствий фальшивого равнодушия. Слёзы затуманили взор, дыхание сбилось. Какая-то жалкая шутка снесла в нём плотину, державшую внутренний бунт в узде. Чимин закрыл глаза. Он не помнил, в каком порядке всё случилось; под закрытыми веками мир выглядел иначе. Он чувствовал, как Юнги успокаивал, не говоря ни слова, вытирал тыльной стороной ладони дорожки слёз, целовал у виска с незаметной улыбкой. Хотелось выпасть из жизни на осколок времени и провести в уединении самые сложные минуты. Он долго стоял перед Юнги, не двигаясь. Душу грело то, что хён всё понимал — в том числе то, что он не решался озвучить. Через несколько минут они спокойно беседовали за столом. — Я начинаю терять веру в силу первых отношений. Они так часто заканчиваются ничем. Как будто представляют из себя лишь неудачный опыт, необходимый для галочки. — Опыт чему-то учит. Это тоже важно, — тихо произнёс Чимин. Он всё ещё шмыгал носом, хотя слёзы давно закончились. Он чувствовал себя пустым сосудом, из которого слили воду и оставили обсыхать на солнце. Утомлённый организм желал сна, хотя день только начинался. Юнги отвёл взгляд. Он хотел добавить что-то ещё, но вдруг занервничал и прибегнул к более спокойной и понятной тактике: снова пошутил. — Я так понимаю, наш завтрак остыл? — Чимин взглянул твёрдо. Он увидел в глазах хёна искры страха и поспешил улыбнуться: «Всё в порядке, я не злюсь». Юнги тоже улыбнулся и виновато опустил глаза. — Прости, это мой защитный механизм. Тебе грустно — мне тоже. А когда мне грустно, я всегда начинаю шутить. Да, об этом Чимин прекрасно знает. Он посмотрел на него с внезапно взлетевшей надеждой. Сколько ещё тянуть? Он всё равно захочет спросить, не сейчас — так позже. То, что между ними происходит, не приносит удовольствия, смешивает его с горьким осадком неудовлетворения. Тоска, сопутствующая радости — разве это правильно? — Я тебе совсем не нравлюсь? Как партнёр. Юнги опустил веки, избирая тактику побега (как и всегда). — Чимин… — Пожалуйста, не говори, что мы слишком разные. Мы живём вместе уже два года. Я знаю все твои привычки, знаю особенности характера, и они меня устраивают. Нам весело вместе, нам спокойно вместе, когда надо, бывает и шумно вместе. Мы подходим друг другу по многим аспектам жизни, в том числе и на физическом уровне. Я знаю, что и как тебе нравится, уважаю твои интересы, могу целый день провести дома, если понадобится. У меня есть друзья, с которыми можно сходить в клуб, чтобы не утруждать тебя неприятным времяпрепровождением; я никогда не заставляю тебя делать ради меня то, что тебе не хочется, не пытаюсь перестроить, удовлетворяясь тем, какой ты есть сейчас. Да, мы не похожи, но по таким несущественным пустякам, что я вовсе не замечаю этого. Мы похожи в куда более важном, значимом, потому остальное не имеет для меня значения. Нам комфортно друг с другом — что же ещё нужно? Даже когда я встречался с Хвиин и задумывался о том, чтобы переехать к ней, почти сразу ощущал неприятное чувство внутри, уже тогда понимая, что это неправильно — жить отдельно от тебя. Так почему ты продолжаешь говорить, что не хочешь отношений со мной, если мы, чёрт возьми, уже месяц в них состоим? Он не хотел, но в конце всё-таки повысил громкость. Произнеся речь целиком, он в очередной раз убедился, как бесполезно и неправильно было то положение, в котором они оказались. Почему Юнги не видит? Почему он не видит, что они делают всё, что делают «парочки», но почему-то продолжают не причислять себя к ним? — Потому что мне так проще. — Но почему должно быть проще только тебе? Разумеется, Юнги не думает, что так должно быть, но по глупому стечению обстоятельств иначе не получается. Он чувствует себя виноватым. В конце концов, его загоны не должны усложнять жизнь Чимина. Хён начал осторожно, зная, что откровения могут быть острее ножа: — Я чувствовал себя дураком, когда всё закончилось с Джебомом. Мне было больно от мысли, что чувства себя изжили. Уж лучше бы он меня унизил, обманул. Простить чужое предательство проще, чем предательство собственного сердца. Мне ведь тогда казалось, что я буду любить вечно. И мне очень страшно начинать всё опять. Не хочется попадать на ту же ошибку, будто я идиот, который не учится на прошлом. А если я снова разлюблю? Если снова остыну к человеку, который мне доверяет? Мне не хочется рушить чьи-то надежды. — Ты не можешь решать за другого человека и вовсе не обязан отвечать за сохранность его чувств. — Даже если эти чувства твои? Чимин задрожал, застигнутый врасплох столь тёплым «даже». Читать Юнги легко и сложно одновременно. Особенно там, где он сам не понимает природы своих чувств. — Если дать отношениям начало, — продолжил Юнги, — если громко их признать, они начнут двигаться к завершению. Если есть точка начала, будет и точка конца. — Это глупо. Это очень глупо. — Чимин покачал головой. — Ты не можешь избегать отношений только потому, что боишься их завершения. Конец будет в любом случае, даже если в старости лет. Нельзя отказываться, не пытаясь. Факт, что чувства были и существовали, гораздо важнее того, что они закончились. Юнги зажмурил глаза так сильно, что под веками у него, должно быть, вспыхнули искры. Чимин придвинулся. — Почему мы не можем попытаться? Пробный период. Вдруг тебе понравится. — Ты даже не сомневаешься, что это может не понравиться тебе? Как Чимин может сомневаться в таком? Он согласился на связь без надежды на будущее, согласен на дружбу, если большему не быть. Так с чего бы ему опасаться обычных среднестатистических отношений, в которых его наконец не станут отрицать, как близкого партнёра? Юнги даже не представляет, как он важен для Чимина вкупе со всеми его загонами. — Тогда лучше альфа-тест. — Что? — не понял Пак. Юнги заправил прядь волос за ухо. — После пробного периода, если что-то не устраивает, можно отменить подписку. А при обнаружении багов во время альфа-тестирования работа идёт на усовершенствование программы. Пауза — слишком долгая, чтобы не стать неловкой. — Значит, — неуверенно начал Чимин, — если альфа-тест пройдёт успешно, мы начнём «настоящие» отношения? — Нет, мы начнём бета-тест. — Хён! Юнги тепло улыбнулся, и улыбка его сказала больше тысячи слов. — Прости. Я опять шучу. Но Чимин не злится. Шутки хёна ему тоже нужны. — Я этого хочу, — прошептал он чувственно. — Что? — Твой грёбаный альфа-тест. Юнги открыл рот, выдохнул шумно, но ничего не добавил. По глазам было видно, что он хотел сказать что-то важное, значимое, но не решился, предпочтя топтаться на месте, как нашкодивший котёнок; искусал губы, попробовал ещё раз: — Ты мой самый близкий человек. Часть семьи. Дороже тебя у меня никого нет. И я не знаю, что ещё должен сказать, чтобы тебя растрогать. Поверь, для меня не существует более откровенных признаний. Как человек старых стандартов Чимин хочет услышать банальное «я люблю тебя», но, наверно, это и правда давно не имеет смысла. Всё равно каждый вкладывает в эти слова свои значения. Хвиин тоже говорила, что любит, но что она тогда подразумевала? «Я ценю тебя, ты мой близкий друг». Так зачем ждать те слова, которые никогда не растолкуешь верно? Возможно, у слов меньше силы, чем у поступков. Неважно, какими буквами облачить испытываемое — суть всё равно не изменить. Юнги сказал: «Я боюсь снова разлюбить», — и Чимину этого достаточно. Выходит, сейчас он ещё чувствует, сейчас ещё любит, а важнее этого ничего нет. Чимину нравятся подтексты. Ведь он убеждён, что читает их правильно.