Hostage

Чимин пытается снова: обернуть, пропустить, перебросить; чётко следует инструкции, прилежно сопит, но каждый раз сбивается, не чувствуя должным образом барабанного ритма последовательности; не проживает, не впитывает. Пока правая рука лезет через основную петлю, левая уже отпускает конструкцию и становится причиной неминуемой катастрофы. Чимин, швыряет галстук на пол, шипит: — Сука! Я не понимаю, как это делается. Крик беснования не производит на Юнги впечатления. Он, как и раньше, занимает на диване ленивую позицию и мучает телефон несомненно «важными» делами. Отдыхает, чёрт его дери, когда у Чимина сердце готово остановиться. — Ты замечал, что много материшься, когда напряжён? Пак поднимает галстук и приступает к четвёртой попытке его завязать. — Нет, блять, первый раз слышу. Его слабость к грубым выражениям давно не была тайной. На первом курсе он даже умел составлять связные и полные художественного смысла предложения, состоящие исключительно из нецензурной лексики. Но, к счастью, от вредной привычки удалось избавиться. Существенную роль в том сыграл спор, который они с Юнги и Чонгуком затеяли больше года назад. Суть заключалась в том, чтобы платить участникам «коалиции» по две тысячи вон, если выполняешь запрещённое действие. У каждого оно было своим: у Юнги — закурить, у Чонгука — зайти в любимую онлайн-игру, а у Чимина — употребить в разговоре матерное слово. Юнги бросил курить за четыре дня (как он сам выразился: «Я бы сделал это и за день, если бы не надо было докуривать купленную пачку»), Чонгук же затянул прощание с игрой на месяц, потому что имел осложнение в лице Ким Тэхёна (этот демон тоже играл в «IW-3» и постоянно искушал его предложениями присоединиться). Что же касается Чимина… Ну, он спонсировал друзей мелочью на чаевые почти шесть месяцев. В какой-то момент Юнги даже пошутил, что Пак скоро превратится в основной источник его дохода. — Дыши глубже. Чимин не слышит. Думает о своём, иллюстрирует в воображении самый мрачный из возможных исходов. — Меня тошнит от волнения. Это нормально? — Конечно. Твои надпочечники сейчас активно синтезируют катехоламины. Адреналин взаимодействует с рецепторами на мембранах… — В Юнги прилетает галстук, и он всё-таки поднимает взгляд; Чимин смотрит тяжело и намекает на перспективу быть преждевременно испепелённым. — Это последнее, что я хочу сейчас услышать. — Я лишь хотел сказать, что твоя реакция объяснима. И в ней нет ничего постыдного. — Голос хёна звучит низко, бархатно. Он убирает телефон в сторону, разглаживает уверенным движением галстук и манит к себе. Чимин, не сопротивляясь, отзывается. Подходит ближе и наклоняет голову так, что она оказывается чуть выше лица Юнги. Хён набрасывает галстук на шею, попутно приободряя: — Я знаю, что ты справишься. Была проделана огромная работа. Чимина смешит сомнительная основа комплимента. — Разве не ты пару недель назад поливал мой диплом грязью? — Ну, я ведь его после этого исправил. За шедевр с моими правками тебе обеспечен высший балл. Впервые увидев черновик диплома, Юнги сказал: «Это плохо. Это очень-очень плохо. Как такое можно было написать?». Пак громко ахнул, упал на колени и взмолился: «Ты можешь что-нибудь с этим сделать?». — Как тебе хочется? — возникает голос из тишины. Чимин хлопает ресницами, медленно пробуждаясь. — А? — Какой узел тебе завязать? Ах, он об этом. — Любой. Главное, чтобы не душил. Юнги отчего-то хитро улыбается. Чимин закрывает глаза, стараясь отыскать в темноте путь к умиротворению, но находит лишь ров с густой паникой и по неосторожности в него падает. Отныне всюду правит страх: это он теперь владеет сердцем и разумом. Хён замечает шаткое состояние друга и аккуратно тянет к себе, надеясь успокоить. Чимин чувствует внимание и открывает глаза. Юнги спрашивает: — Ты же говорил, что не собираешься работать по образованию. Почему тогда переживаешь из-за результата? — Дело не в результате, — вздыхает Пак. — Мне просто хочется сдать. Получить этот проклятый диплом и освободиться. А ещё я жутко боюсь выступлений. Меня трясёт от одной лишь мысли, что придётся говорить с серьёзным лицом и делать вид, что я что-то понимаю. Они профессионалы, сразу поймут, что я вру. — Он замолкает, чувствуя, как сбивается дыхание из-за спешной линии повествования. — Я буду опозорен. — Ты же экстраверт. — И что? На страх публичных выступлений это никак не влияет. Хён, — хнычет Чимин, поджимая губы, — почему тебя нет в комиссии? — А чем бы это помогло? — Ну, я чувствовал бы себя увереннее, если б знал, что трахал прошлой ночью одного из слушателей. От резкого давления Чимин падает на колени и судорожно хватает диван. Ну вот, теперь он смотрит снизу — не самое выгодное положение. Хён притягивает ближе, намотав галстук на кулак, смотрит в глаза, улыбаясь. — Следи за языком. Зубы сверкают — он шутит, хотя держит Чимина, как собаку на поводке. Глаза выдают несерьёзный настрой, однако даже с игривым блеском продолжают выглядеть опасно. Чимину хочется нанести ответный удар, хочется создать иллюзию, что он тоже владеет ситуацией. Как там сказал Юнги? «Следи за языком»? Пользуясь близостью, Чимин тянется вперёд и целует хёна. У него сейчас все эмоции дребезжат. Дело действительно в гормонах, агрессия себя приумножила. Пак быстро выпрямляется, нависая над хёном, теснит к спинке, ставит колено между ног; держит за волосы, целует глубже. Юнги не знает, куда деть руки, чем сбивает с толку. Когда Чимин спускается языком к шее и тянет руки к завязкам, хён вдруг смеётся, как от щекотки, спрашивая: — Что ты делаешь? — Расслабляюсь. — Во-первых, — выдыхает Юнги, — ты уже одет. Нельзя портить твой парадный костюм. Вот оно что. Так он не трогает его, потому что боится оставить складки? Чимин растягивает домашнюю футболку хёна, выводит долгий след на ключице и обещает: — Я сделаю так, что ни одна капля не попадёт наружу. Юнги издаёт сложный звук, похожий на всхлип и усмешку одновременно. Прогибается в спине, когда руки Чимина задирают серую ткань, а губы целуют рёбра. — Во-вторых, — тут он берёт его лицо и тянет наверх, нормализуя одним властным жестом химический дисбаланс в крови, — я не хочу этого. — Образовавшуюся заминку использует как причину поцеловать в нос. — Вчерашнего мне пока достаточно. Чимин смотрит в глаза и не понимает, откуда у Юнги такая скверная расстановка приоритетов. — Это должно было быть «во-первых»! — кричит он. Всё, что касается желаний Юнги, должно иметь особый статус. Неужели он не знает правил? Ах, точно — у них нет правил. Чимин в очередной раз думает о том, чтобы предложить составить контракт «отношений». — Ты справишься, — возобновляет хён мотивирующую речь. — Я это знаю. Чимин не разделяет уверенности. Отпустив гнев, он позволяет себе неприглядную слабость: падает обратно, кладёт голову Юнги на колени и беззвучно хнычет. За опущенными веками мечтает спрятать ужас перед лицом мира. Но темнота бессильна в сражении со страхом и неуверенностью. Как бы Чимин ни старался, эмоции ему не отключить. — Зачем непременно нужно чувствовать? Я хочу всё проскочить, хочу отправиться сразу туда, где защита уже позади, а результаты давно известны. Юнги внимательно слушает и гладит пальцами по спине. Чимин испытывает желание придвинуться ближе, сжать бёдра и наполнить лёгкие запахом любимой кожи. Вот бы остаться здесь и никуда не идти. Лежать на коленях, наслаждаясь. — Нельзя выбросить всё плохое и оставить только хорошее. Подобные вещи существуют лишь в тесной связи. — Давай без банальностей, вроде «свет не бывает без тьмы, а для того, чтобы понять добро, нужно познать злодеяния». Мне хорошо известен принцип контраста. Юнги смеётся, и Чимина это странным образом успокаивает. Сердце сжимается, а вспышка добродушных эмоций заражает мозг. Это особая болезнь: умиротворение. Она рождается мурашками на загривке и постепенно ползёт вниз, когда рука хёна проникает в волосы; пропускает пряди между пальцами, нежно гладит. Чимин глушит застрявший в горле всхлип и всё-таки сжимает бёдра. — Стоит иногда сталкиваться с трудностями, чтобы понимать цену приятным вещам. — Чимин поднимает голову и смотрит с подсвеченным «что?» в глазах. Хён улыбается. — Я хочу сказать, бесконечное счастье само по себе невозможно. Время от времени приходится отрезвлять рассудок сложностями, и это необязательно должно приниматься как грустный факт. — Предлагаешь мне наслаждаться унижением во время защиты? — Я ничего тебе не предлагаю, — вздыхает Юнги. — Просто философствую. — Ну, хён… Юнги спускается пальцем к щеке и легонько тычет в неё, будто проверяет упругость кожи. — Это необходимо пережить. Знай, что вечером я буду ждать тебя, чтобы компенсировать негативные эмоции позитивными. — Сказав это, он резко замирает и неловко исправляется: — Ой, вы же, наверно, с группой будете отмечать, да? Чимин нехотя поднимает голову, отрываясь от хёна, и кивает; расправляет плечи, тянет сложенные руки вверх. — Ага. Посидим в каком-нибудь баре, выпьем. Думаю, это продлится недолго. — Тогда тебя точно ждёт прекрасный вечер. — Глаза Юнги отечески горят, баюкают седативным эффектом. Чимин хочет встать, но задерживается, когда хён тянет к себе и целует в лоб, чтобы оставить тепло поддержки. — Обещай, что отдохнёшь, когда всё закончится. — Обещаю, — шепчет Пак. И иногда это всё, что нужно: просто знать, что он есть, знать, что верит в него больше, чем кто-либо другой. Чимин поднимается с колен, стряхивает невидимую пыль и смотрит Юнги в глаза; улыбается. Да, иногда это всё, что нужно.

***

— Лаборантом? Серьёзно? Теперь Чимин на всё реагирует с чрезмерной эмоциональностью. Высокий балл за диплом? Потрясающе! Отметить окончание учёбы в любимом баре? Здорово! Чонгук после выпуска хочет устроиться в институт лаборантом на кафедру «биохимия растений»? Что?! Они стояли возле бара вдвоём, так как первыми решили уехать. Чимин ждал такси, а Чонгук составлял компанию, докуривая сигарету. — Я не хочу пока в магистратуру, — ответил он. — Сперва надо отдохнуть. К тому же Тэхён ещё не закончил специалитет, а у нас с ним имеются совместные планы. Будем поступать в один год, он — в ординатуру, я — в магистратуру. — Чонгук затянулся и, немного помолчав, добавил: — Хотим получать второе высшее за границей. Чимин распахнул глаза, искреннее удивившись. — Ого. Вот это амбиции. — Пока только идея, — смутился Чон. — Кто знает, может, через два года всё изменится. — Ещё одна затяжка; дым и скучные вопросы: — А ты куда планируешь? С биологией, я так понимаю, покончено? — О да. Спасибо институту за приятные знакомства, но на этом наши дорожки расходятся. — Скучать будешь, — усмехнулся Чонгук. Чимин хочет в это поверить, правда. Хочет представить, как будет листать старые фотографии и с трогательной улыбкой вспоминать ушедшие дни. Но, к сожалению, он не умеет рьяно цепляться за прошлое, в особенности за то, которое не содержит отпечатков значимости. Институт познакомил его со многими чудесными людьми: с Хвиин, что стала первой любовью и долгое время заставляла улыбаться, краснея, с Чонгуком и Хосоком, что заняли места близких друзей и стали компанией на любой скучный день; прости Господи, с Ким Тэхёном, который, пусть и частенько раздражал, но всё же держал несколько гектаров собственных земель в уголке сердца Чимина. А ещё институт познакомил с Юнги. С тем самым Юнги, который… И тут мысль резко оборвалась, иссохла, как ручей под палящим солнцем. Так трудно подбирать слова, когда речь заходит о хёне. Больше, чем друг, но меньше, чем возлюбленный. Чимин шаркнул ногой, пиная камень под ногами. Нет, не так. Больше, чем друг, больше, чем возлюбленный. Такое слово, что ещё не изобрели, а Чимин уже испытывает, применяет. Дело ведь не в физической близости между ними, которая, по факту, ничего не изменила, только открыла глаза на очевидное и продемонстрировала истину: жизнь без Юнги трудна и в чём-то даже неправильна. Дело в чувствах, что всегда присутствовали в их взаимоотношениях и никогда не имели связи с общепринятыми понятиями. Для них должно быть совсем другое слово, то, которое смогло бы описать всё. Но его нет. Почему его нет? В общем, институт познакомил Чимина со множеством удивительных людей, но это вовсе не значило, что он станет скучать по годам, проведённым в его стенах. Благодарить, говорить спасибо — да, разумеется. Но скучать? Увольте. Некоторые времена слишком приятно оставлять в прошлом. — Я не буду скучать, — уверенно заявил Чимин. — Не буду. Чонгук опустил взгляд и глухо рассмеялся; не поверил. Они молчали некоторое время. Чонгук думал о своём, Чимин — о том, что хочет скорее оказаться дома. После защиты он успел отправить Юнги лишь одно сообщение, а в ответ получил щедрое на эмоции «рад за тебя» и смайлик. Это и правда щедро, ведь обычно хён отделывался лаконичным «ок». — Хвиин не звонила? Вопрос выскочил из-за угла, впорхнув в действительность, как птица. Чимин посмотрел на Чонгука с оттенком задумчивости на лице. Не сразу понял суть вопроса, не вспомнил, почему должен ждать и отчего чувства внутри так неприятно скребутся. Ну да, точно, Хвиин ведь его бросила, и он, вроде как, некоторое время переживал. — Нет. Не звонила. Чонгук кивнул сам себе. — Знаешь, это в её стиле. — Знаю. — Всегда была такой: незрелой, несостоятельной. Не умеет вести себя по-взрослому и предпочитает убегать молчаливо. — Что значит «молчаливо»? — наигранно возмутился Чимин. — Она сказала: «Нам надо расстаться». — Внушительный объём. В глубине души он и правда до сих пор злился на Хвиин. Не смог отпустить обиду, не простил. Разумеется, ему хотелось знать причину, по которой она ушла. Что было не так? Что в их отношениях сломалось, и почему он ничего не заметил? Забавно: они с Хвиин невероятно похожи. Юнги же, отказываясь от отношений, аргументировал это различием характеров. Но если опираться на его же логику, Чимину нужен кто-то вроде Хвиин. Почему же тогда с ней не вышло? Начинает казаться, что идеальный союз с кем-либо для него априори невозможен. — Не думаю, что стоит переживать по этому поводу, — сказал он наперекор мыслям. — Точка поставлена, поезд ушёл. Если бы Хвиин хотела, она бы давно нашла способ связаться. Это её выбор, и я не стану его критиковать. Раз уж ей так комфортно… Чимин всегда заботится о чувствах других больше, чем о собственных. Наверно, в этом и заключается основная проблема. — Она знает, где ты живёшь, — прошептал Чонгук жутким голосом. Чимин равнодушно спросил: — И что? — И то. В любую минуту может явиться. — Ага. Два месяца уже добирается. Наверно, попала в пешеходную пробку. И всё же Чимина удивило то, с какой уверенностью говорил Чонгук: своими предположениями целился в небо, но, как успел выучить Пак, именно такие любители холостых выстрелов чаще всего попадали в истину. Чонгук достал из кармана телефон, проверил время и задал ещё один внезапный вопрос: — Как поживает Юнги? Чимин привык искать подвох в словах друга, потому ответил слегка раздражённо: — Вы же общаетесь. Сам спроси. Изначально они были компанией из трёх человек. Чонгук с Юнги даже больше ладили, так как «два интроверта, небогатых на иллюстрацию чувств». Но в какой-то момент жизнь первого слишком насытилась онлайн-играми, а после — и Ким Тэхёном. Времени на друзей не осталось, пришлось ограничить социум Чимином, который делил с ним комнату в общежитии, а хёна убавить до количества «перекур после общей пары». И всё же тенденцию коротких диалогов по телефону они сохранили, именно потому вопрос удивил Чимина. — Сам знаешь, хён любит утаивать личные проблемы, — ответил Чонгук. — Делится лишь положительной стороной. Ты, наверно, как сосед больше знаешь о его частной жизни. — Чимин хмыкнул, обозначая то ли согласие, то ли отрицание. Чонгук аккуратно перефразировал вопрос: — Он до сих пор один? — Ага, — как можно непринуждённее ответил Пак, — выстроил стену и никого к себе не подпускает. Отношения теперь не для него. Чонгук склонил голову и попытался заглянуть в глаза; Чимин уставился на линию горизонта. — Значит, вы с Юнги… — он наконец поймал взгляд — пылающий, гневный, — и трусливо пошёл на попятную, — …два одиноких мужчины, проживающих в общей квартире? Чимин подозрительно сощурился. — Ты не это хотел сказать. — Да, не это, — тут же сознался Чон; стряхнул пепел к ногам. — Мне просто подумалось… — Пауза. Чимин подождал, пока друг закончит, но, когда этого не случилось, продолжил сам: — Что? Что мы теперь вместе? — Чонгук открыл рот, очевидно, желая опровергнуть предположение, однако в последний момент передумал. Чимин фыркнул, качая головой, будто разочаровался, и почувствовал, что его накрывает. Постоянные домыслы о происходящем и неуёмное самокопание привели к тому, что он сорвался на друга, вывалив скопившийся мусор принципиально равнодушным тоном: — Ну, ты ошибся. Мы с Юнги не встречаемся. Мы занимаемся сексом без обязательств. — Чонгук нахмурился. — Да, именно так. Когда Хвиин меня бросила, я с дуру напился и трахнул хёна на кухонном столе, а он кончил подо мной трижды. Нас всегда друг к другу тянуло, рано или поздно это должно было случиться. — Он язвительно улыбнулся, чтобы создать иллюзию шутки, и тем самым отгородился от сказанных слов. — Это тебе подумалось? — Было очень близко к тому, чтобы я поверил, но… — Чонгук поправил волосы и забавно дёрнул бровью. — Трижды? Серьёзно? Ты перестарался. Чимин пожал плечами. — Ночь была длинная. К его счастью, в этот момент подъехало такси. Он провёл ладонью по лицу и успокоился; Чонгук выбросил окурок. — И всё же, если будут проблемы на личном фронте и захочется это обсудить — всегда можешь обратиться ко мне. Чимин не выдержал и хохотнул. — Сказал человек, которому я помогал налаживать отношения с Тэхёном. — Это чем же, интересно, ты помогал? — Уходил из комнаты! Он залез в машину и обрадовался тому, что смог вовремя убежать от разговора, который, если честно, начинал принимать не очень приятные обороты. И зачем Чонгук спросил про хёна? Смотрел ещё так, будто всё уже знает. Чимин не горит желанием делиться происходящим с другими, достаточно того, что он сам не понимает, что творится между ним и Юнги. Да, распространение иногда помогает с поиском ответов, но в это же время раздражает внезапным открытием беспросветной глупости окружающих. Как может кто-то иметь наглость смотреть свысока и пачкать неверным толкованием то, что он прижимает к сердцу дрожащими руками? Лучше не делиться, оставлять себе, скрывая от всех и оберегая. Он вернулся затемно, но в комнате хёна ещё горел свет. Чимин зашёл, ожидая увидеть серьёзное лицо, уткнувшееся в экран телефона, но встретил лишь нежность с тающим румянцем на щеках. Юнги уснул, читая книгу в телефоне, чем постоянно занимался перед сном. На прикроватной тумбочке стояли бутылка вина и бокал (должно быть, пил в одиночестве, пока Чимин гулял с одногруппниками). Вечер, перетекающий в беззвёздную ночь — слишком тёплую и слишком одинокую. Чимин уходит к себе, переодевается, умывается в ванной и возвращается к хёну готовым ко сну. Залезает на кровать, ложится рядом, смотрит. Чуткий сон Юнги обрывается после первого же шороха, и он открывает глаза; шепчет неразборчиво: — Уже вернулся? — Вернулся. Юнги двигается ближе, но не целует, не обнимает — хлопает по спине ободряюще, приговаривая: — Ты молодец, Чимин-и. От подобной ласки хочется пылать сантиментами. У Юнги для него три имени: «Чимин-а», когда речь идёт о беспечности, «Чимин», когда о серьёзных вещах, и «Чимин-и», когда недосягаемость мысли может быть передана лишь звучанием нежности. Пак чувствует тягость на сердце. «Надо поговорить», — крутится на языке, но он не позволяет переживаниям сорваться с кончика. Эта ночь одинокая, но всё-таки тёплая, пусть такой и останется. Чимин прижимает Юнги к себе, а тот поддаётся безвольно, как кукла (кажется, уже уснул); убирает телефон на тумбочку, гладит хёна по волосам и целует в лоб. Из-за вина кожа Юнги кажется теплее обычного. Сладкая, как вишня, пряная, как разогретый глинтвейн. Закрыв глаза, Чимин проваливается в сон. Как же всё-таки приятно отдаваться миру, где никогда не бывает проблем; жить и любить, до последнего веруя, что размытое окружение подлинно.