Еду по России - не доеду до конца

— Еще раз увижу, что ты эту дрянь в рот суешь — выебу, — говорит Кеша, выбив из рук скуренную до половины сигарету и вдавив её в землю армейским шнурованным ботинком. Ульян моргает несколько раз удивленно, а Кеша похлопывает его по карманам куртки в поисках пачки. Отыскав, выбрасывает в урну под его протестующий возглас. — В рот выебу, так и знай. — Пидор что ли? — спрашивает Ульян рассерженно и сгибается пополам, получив коленом в живот. — Что ты, Юленька, — говорит Кеша на ухо ласково. — Я — нет. Но из тебя могу сделать. И отталкивает его от себя резко. Ульян падает, не удержавшись, и смотрит на Кешу снизу вверх настороженно, прикидывая, насколько пусты его угрозы — пусты ли. Кеша смотрит насмешливо и как всегда немного дико — от него, в общем-то, чего угодно можно ждать. — Ладно, — говорит Ульян, — бросаю тогда. — Вот и славно, — усмехается Кеша, протягивая ладонь. Ульян поднимается самостоятельно, проигнорировав жест. Он слишком хорошо знает, как Кеша заканчивает фразу про себя, чтобы позволить себе откликнуться на эту подачку. — Откуда ты на мою голову взялся такой, а? — спрашивает ворчливо, отряхиваясь. Кеша хмыкает, не отвечая. И так ясно, что его прислали из Преисподней специально для Ульяна, чтобы жизнь не казалась не то что медом, но даже относительно сносной. И не откажешься ведь от такого «подарка». Поэтому приходится принимать правила игры. Бросить курить, например. В отличие от многих других Кешиных запретов, этот хотя бы пользу должен какую-то принести, меланхолично думает Ульян, возвращаясь домой. Хотя обидно, конечно, что он не может сопротивляться этому гондону бесчувственному. В конце концов, чем он это заслужил? Ребенка что ли убил в прошлой жизни? Поджог детский сад? Развращал малолетних девочек? Мальчиков…? Ульян не знает, что он сделал не так и сделал ли, но это не имеет никакого значения, пока земля зачем-то носит Кешу. Тому повод доебаться никогда не был нужен — он кайфовал от процесса. Поэтому сейчас Ульян идет домой по пыльной обочине дороги и инстинктивно нащупывает отсутствующую пачку сигарет во внутреннем кармане куртки. Уле её не хватает как Блоку Незнакомки, но поделать ничего нельзя, и остается только вздыхать. Все же идти против агрессивного ЗОЖника с напрочь отбитыми в армейке (и мало ли где еще) мозгами опасно для здоровья. А Ульян не хочет умереть, и пидором стать не хочет тоже. Батя ему этого не спустит, да и мать вряд ли примет. Придется валить в срочном порядке, желательно — из страны. Хотя Кеша вряд ли даст ему сбежать — года два уже как вцепился в него намертво и явно не собирается отпускать. Кто бы знал, почему. Поначалу Ульяну кажется, что он неплохо справляется со своей зависимостью. Потом мать закатывает скандал на пустом месте, и руки непроизвольно начинают шарить по карманам в поисках никотинового спасения. Спасение не находится. Дослушав претензии Ульян не выдерживает и уходит в комнату проверять, осталась ли заначка. Перерыв полку и вывалив всю одежду прямо на пол, Ульян так ничего и не находит. И, наверное, ему стоит радоваться этому обстоятельству, но Ульян только пинает неаккуратную кучу одежды и негромко рычит, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Уходит дышать на улицу, с трудом удержавшись от хлопка дверью. Дышать не дымом оказывается не так-то просто. В ушах на репите слова, которые он предпочел бы не слышать, а во внутреннем кармане незастегнутой куртки — пустота. На душе погано и пальцы трясутся немного. — Но это пройдет, — говорит Ульян вслух негромко. — Пройдет, как и жизнь эта сраная, чуть-чуть потерпеть надо. Чуть-чуть потерпеть. Говорят, когда бросаешь, три недели штырит, а потом становится легче. Ульян смотрит с общего балкона на ползущие внизу машины и старается ни о чем не думать. Как же это блять сложно, кто бы мог представить. Когда затягивался — глубоко, жадно — не думать было гораздо проще. Будто происходящее почти не касалось его. Будто ничего страшного не происходило. С появлением Кеши в его жизни затягиваться стало так же необходимо, как дышать, но по злой иронии именно он запрещал ему это делать. Уля честно держится три дня. Царапает руки, сердится, раздражается по пустякам и впадает в уныние, но держится. Бог ведь велел терпеть — мифический Кешин Бог. Уля терпит. На четвертый день стреляет сигарету у одноклассника. Затягивается в школьном туалете жадно, до точек цветных перед глазами, и блаженно выдыхает в белый кафель. Хорошо становится невъебенно. Так хорошо, что даже страх быть замеченным/пойманным улетучивается куда-то. Потом возвращается, конечно, и Ульян меняет одежду и долго-долго полощет рот, чтобы запаха не осталось. Пока избавляется от «улик», почти начинает себя винить. Чувство вины позволяет избегать сигарет еще несколько дней. Кеша косится подозрительно, но не спрашивает, и уже за это одно Уля готов молиться его мифическому Богу до скончания времен. Но потом жажда вдохнуть горький дым накатывает с новой силой, и чувство вины отходит на второй план — куда-то к инстинкту самосохранения. Ульян стреляет еще пару у лопоухого Федьки из соседнего подъезда — тот никогда не жалел для него сигарет. Федька, в общем-то, ничего для него не жалел, но Уля не просил ни о чем, кроме них. Когда его лопоухий ангел-хранитель протягивает ему пачку, Уля, не удержавшись, берет сразу две, воровато оглядываясь по сторонам, быстро пряча их в рукавах толстовки. Спешно благодарит, на автомате жмет руку и убегает — прочь от дома, через железную дорогу. К свободе от здорового образа жизни, ага. От подарка из Преисподней. Затягивается за рвотно-желтой сталинкой, блаженно закатывает глаза. Хорошо, черт возьми! Кто б знал, как хорошо. А потом сквозь дым перед глазами прочерчивается знакомый силуэт. Ульян закашливается — приятный дурман рассеивается в ту самую секунду, когда мозг перестает сопротивляться осознанию того, что он прекрасно понимает, кто именно к нему направляется неспешным вальяжным шагом сытого хищника. Уля говорит «блять», а мозг кричит «беги», но оба вывода неверные. Кеша догонит — в этом нет никаких сомнений. Догонит и отмудохает так, что мать родная не узнает. А потом все равно сделает то, что собирался — это же Кеша. Он никогда не отказывается от своих ебанутых планов. Уле стоило бы уже усвоить урок. — Я предупреждал, помнишь, Юленька? — говорит Кеша, толкая его к стене. Ульян больно впечатывается лопатками в бетон и смотрит загнанно. Роняет сигарету, открыв рот, чтобы оправдаться, но захлебывается воздухом. А Кеша не ждет объяснений — ставит на колени без расшаркиваний и удерживает, не позволяя подняться. — Брось, Кеш, — говорит Ульян, глядя снизу вверх умоляюще, — всего одна сигарета. Я ведь держался, просто…ты же знаешь, как трудно бросать. Но эта была последняя, Кеш, честно. Кеша усмехается, запуская руку ему в волосы обманчиво ласково, а потом сжимает резко, заставляя еще сильнее задрать голову, обнажить горло с нервно дергающимся кадыком. — Я свое слово держу в отличие от тебя, Юленька. Расстегивай. И указывает кивком на свою ширинку. Уля сжимается — от стальных ноток в его голосе, от холодных глаз, от жесткого асфальта под коленками. — Кеш, давай не здесь, а? Если пройдет кто? — Курить ты здесь не стеснялся. — Так ведь это… — Заткнись и принимайся уже за дело. Или мне тебя тут еще и нагнуть? Уля мотает головой отрицательно и расстегивает ему ширинку дрожащими пальцами. Смотрит в ту сторону, откуда они оба пришли. Думает, можно ли услышать/увидеть что-то из окна. Нет — они ведь стоят у самой стены, ничего не должно быть видно… — Не испытывай мое терпение, Юль, — говорит Кеша. — Я и больно сделать могу, ты знаешь. Уля вздрагивает. Кешино «больно» всегда слишком. Но то, что он заставляет его делать сейчас — разве это не слишком? Ульян обхватывает его член ладонью, и Кеша гладит его по голове одобрительно. — Ну же, девочка. Ты ведь так любишь тащить в рот всякие продолговатые предметы. Уля не огрызается — он не хочет остаться без зубов в свои семнадцать. Он закрывает глаза и открывает рот, пытаясь представить, что на самом деле не здесь. Что он не стоит на коленях возле рвотно-желтой сталинки за железной дорогой, не трясется как осиновый лист и не берет в рот Кешин член. Что Кеша не ухмыляется покровительственно и не говорит отвратительных похабных вещей, заставляя краснеть до корней волос. Ульян не понимает, как он может верить в своего Бога и при этом вытворять с ним такое. Но Кешу, похоже, этот диссонанс совсем не мучает. Он теряет терпение и толкается ему в глотку резко, глубоко, давит на затылок, не позволяя отстраниться. Уля чудом только не задыхается и с трудом сдерживает рвотный позыв. Ему кажется, что у него рот сейчас нахрен порвется, но Кеша и не думает сбавлять обороты. Это же Кеша — у него нет тормозов. И быть «не здесь» не получается. Он пытается дышать через нос, пытается не задевать зубами, чтобы не остаться без них, пытается не захлебнуться, когда Кеша кончает. Кеша вжимает его лицом в пах и низко стонет. Уля, кажется, все-таки хочет умереть. Член выскальзывает изо рта с пошлым влажным звуком. Кеша хлопает Улю по щеке и заправляется. Ульян выкашливает его сперму на пыльную землю. Никогда ему еще не было так отвратительно и так стыдно, так горько и унизительно. Зато курить как-то больше не хочется.