Драбблы

Боль зияет пустотами. Ей не вспомнить — давно ли Она родилась — и было ли время, Ещё не знавшее боли. Эмили Дикинсон

Он мало что помнит из своего прошлого. Ему запрещено помнить. Прорехи в воспоминаниях похожи на отсутствующие зубы, и он понимает, что они должны быть только потому, что их нет. Иногда он улавливает шепоток, изменение звука и чувств во сне, в своих собачьих снах: близкий и тёплый мускусный запах, прикосновение руки ко лбу. Напряжённые мышцы под его пальцами, кожа, колючая от щетины, под его губами — но момент, когда он пытается дать имя этому, этой горько-сладкой штуке под языком, упущен. Отрывки воспоминаний наслаиваются друг на друга. Час за часом он проводит, выстраивая, как карточный домик, башенки из воспоминаний, зная, что один лишь холодный сквозняк из-под двери может их разрушить. Кого он любил до этого? Иногда ему кажется, что это неважно. В конце концов, он помнит, кого ненавидит — сгрызенные крысиные кости в животе напоминают ему об этом, каждая шевелящаяся в темноте тень напоминает ему об этом. Он — дикий зверь, запертый в клетке, жаждущий горячей крови. Ему нравится чувствовать эту ненависть — с таким сильным привкусом соли в глотке, что жжёт язык, — и он просыпается с ней и засыпает, просыпается и снова засыпает. Это единственное напоминание о том, что он жив. Это всё, что у него есть. «Почему ты не пришел и не спас меня? — мысленно спрашивает он человека с горько-сладкой кожей. — Ты ещё придешь спасти меня. Ты должен». И когда он проваливается в сон, всё ещё испытывая этот гнев, он вспоминает. Золото. Он видит, как что-то маленькое порхает на голубом полотне неба — тёплый летний ветер доносит до него чей-то смех, чей-то голос, и он поворачивается, чтобы увидеть тёмные волосы, спутанные и взлохмаченные, отблеск зубов, ярко-карие глаза за стеклами очков. «Джеймс, — думает он, задыхаясь, и просыпается. — Джеймс». Быстро, пока к двери его камеры не вернулся холод, он запоминает это имя — заворачивает его в ненависть, надёжно и нежно — как ребенка, и прячет в своих мыслях. Это единственный способ сохранить его. Единственный. Именно так, думает он, можно сохранить и все остальные — все остальные имена, которые ему не удается вспомнить. В конце концов, всех их можно укорять за что-то. Он уверен, что может укорять их за что-то. Как того, кто его бросил. Как... Конец